Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)
Глава 59
Калеб
Мама
Мама: Милый, ты где? Пожалуйста, возьми трубку нам нужно поговорить, Калеб
Сучки из «Ледяных ястребов»
Кроуфорд: Мы с вами, парни. Все, что нужно вам или Айви: выслушать, посоветовать комнату ярости, набить кому-нибудь морду... только напишите
Эшфорд: Возьмите столько времени, сколько нужно. Передайте Айви, что пиарщики уже работают над тем, чтобы удалить статьи. Лайла начала искать книги, чтобы отвлечь ее, когда будет готова
О'Коннор: Синди скупает элитное вино для Айви
Кроуфорд: Белла тоже вовсю печет сладости
Ирвинг: Я попросил парочку заек вышвыривать из чатов всех, кто распускает слухи
Льюис: Кто бы мог подумать, что зайки хоть раз принесут пользу. Мысленно с вами и Айви, парни
Митчелл: Мой брат стажируется в адвокатской конторе по уголовным делам. Попрошу его скинуть контакты, если понадобится
Джонсон: Я убит этой новостью. Пожалуйста, передайте Айви, что команда за нее горой. Мы ее семья, всегда были и всегда будем
Телефон не перестает вибрировать.
Казалось бы, искренние сообщения от парней из команды должны были согреть тот пронизывающий до костей холод, что поселился внутри. И, возможно, так бы и было, если бы контакт матери не продолжал мигать на экране.
Скажи кто-нибудь пару дней назад, что при виде звонка от мамы будет сводить желудок от первобытного ужаса, я бы рассмеялся ему в лицо. И все же вот он я: сижу на веранде домика в три часа ночи, смотрю, как гаснет экран телефона, проигнорировав ее тридцать седьмой звонок.
Пока он не загорается снова.
Насколько же хрупка жизнь, как быстро все может измениться, и как стремительно весь твой мир – все, во что ты верил, – может перевернуться с ног на голову, швырнув тебя в реальность, с которой не в силах справиться. В реальность, где хочется просто закрыть глаза и никогда больше не просыпаться.
Какая-то крошечная часть меня хочет взять трубку, хочет сломаться и позволить себя утешить той женщине, которая всегда была рядом на каждом ухабе жизни. Но я знаю, что этой женщины больше нет.
Возможно, ее никогда и не существовало.
Ведь как могла такая добрая, любящая мать отвергнуть Айви? Как она могла сказать ей прямо в лицо, что не верит? Она выбрала монстра, а не собственную дочь.
Я не хочу слушать ее ложь. Это лишь разожжет гнев, а я не думаю, что сердце выдержит еще хоть каплю ненависти. Оно в шаге от того, чтобы разорваться. Голова раскалывается, тело на пределе возможностей, и впервые в жизни я сомневаюсь, смогу ли выдержать то, что ждет впереди. Эмоции не утихают, разум не успокаивается, а чувство вины, продолжающее душить меня... боюсь, оно все-таки одержит верх.
В детстве давление в хоккее и груз ожиданий казались тяжестью, тянущей меня на самое дно океана. Казалось, они пытаются утопить меня, пока изо всех сил стараюсь удержать голову над водой. Но все это – ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.
Ничто в жизни не могло подготовить меня к такому опустошению.
И впервые с шестнадцати лет, захлебываясь в тревоге и невыносимо глубоких эмоциях, я могу думать только о том единственном способе, который приносил облегчение...
Никто не знает. Никто не вглядывается в белые шрамы на моих бедрах. Никто и глазом не моргнет, когда я переодеваюсь.
Но я знаю, что они там. Насмехаются каждый раз, когда я чувствую, как нарастает и поднимается всепоглощающая приливная волна.
Какой же я жалкий. Единственной проблемой в жизни была неспособность справиться со стрессом и страхом перед выступлениями. А в это время сестра лежала в конце коридора, всего через стенку от меня, пока отец...
Я резко вскакиваю и переваливаюсь через перила, едва успевая нацелить струю желчи на землю, а не на деревянный настил веранды.
Я не могу перестать видеть это, хотя даже не был там.
Не могу представить, какие воспоминания преследуют Айви, а я даже не догадывался.
Ни единой мысли.
Ничто никогда не выдавало его.
Я думал, что мне повезло с детством. У стольких парней в команде родители были в разводе, или отцы орали на них на парковке после проигранных матчей. А мой всегда поддерживал – какая ирония, учитывая мою тревожность, – и я был бесконечно благодарен за то, какой у меня отец.
Разве это не омерзительно? Жить под одной крышей, с одними и теми же родителями, и при этом иметь настолько кардинально разные детские годы.
Я ее старший брат. Должен был ее защищать. Я всегда старался, всегда был рядом, когда какой-нибудь придурок доводил ее до слез или девчонки были жестоки. И все же, когда было нужнее всего, меня не оказалось рядом.
Я отвернулся от нее, ради всего святого! Она стояла в комнате, умоляя о спасении, а я был слишком эгоистично зациклен на себе, чтобы заметить ее страх.
Я искренне говорил Айви то, что сказал: я ненавижу себя. Никогда в жизни не ненавидел так сильно, как сейчас.
Если бы я только...
Дверь позади открывается. Вытирая рот, я поднимаю голову и вижу лучшего друга, который выглядит ничуть не лучше меня. Его обычно идеально уложенные волосы всклокочены, словно пропускал сквозь них пальцы тысячу раз. Всегда золотисто-смуглая кожа стала пепельно-серой, а глаза покраснели от полопнувших сосудов.
Он тоже меня ненавидит? А Айви?
Они ненавидят меня за то, что не спас ее?
Ненавидят так же сильно, как я ненавижу себя?
Нижняя губа начинает дрожать – кажется, в тысячный раз за эту ночь.
– Это вообще когда-нибудь заканчивается? – спрашиваю я; голос звучит как битое стекло.
– Что заканчивается?
– Эта ненависть? Презрение к самому себе? Я не могу перестать представлять, что он с ней делал, не могу перестать видеть это... Я не могу это остановить, Маттео. Я ведь ничего не остановил.
– Мы не знали, Калеб.
Я поворачиваюсь к нему всем корпусом; еще одна слезинка медленно скатывается по щеке.
– Я должен был знать. Она моя сестра, а он был отцом... – я запинаюсь на этом слове. На сломанном слове, которое уже никогда не будет значить то же самое. С силой ударив себя в грудь, я вскрикиваю: – Я должен был заметить! Должен был все прекратить! Я был прямо по коридору, пока он ломал ее!
Я перехожу на крик, голос срывается, но это ничто по сравнению с тем, как физически болит сердце. Я бы предпочел получить пулю. Предпочел, чтобы меня сбил поезд, лишь бы не чувствовать эту боль.
Я хочу, чтобы это прекратилось.
Хочу, чтобы все это закончилось.
Хочу, чтобы мысли перестали кружиться в голове.
Хочу, чтобы боль перестала сжирать меня заживо.
Хочу, чтобы в голове больше не было столько ненависти к себе, которая требует взять лезвие и...
Маттео шагает в мое личное пространство и обхватывает руками. Это все, что нужно моему телу, чтобы спрыгнуть с того края, по которому долго балансировал. Я ломаюсь – в сотый раз с тех пор, как услышал, что отец сделал с моей сестрой.
– Я знаю, – шепчет он охрипшим голосом. – Я знаю, – повторяет он, и внезапно я понимаю, что я не единственный, кто сломался. Не единственный, кто плачет.
Маттео Валенти, человек из стали, рассыпается на куски в моих объятиях ради девочки, которую мы оба любим.
– Я был прямо в конце коридора, – горестно шепчу я.
– Мы оба были.
Я отстраняюсь. Слезы беспрепятственно текут по щекам Маттео.
– Как мы могли не знать?
Он качает головой, желвак на скуле судорожно дергается.
– Он виртуозно все скрывал, идеально носил маску. Как и большинство педофилов. Они первоклассные манипуляторы, – он делает паузу. – Он не хотел, чтобы кто-то знал, Калеб. Естественно, мы не могли заметить никаких признаков.
Из груди вырывается насмешливое фырканье. Отступив на шаг, я вытираю лицо и шмыгаю.
– И подумать только: я вел себя как полный мудак, пока она справлялась со всем этим... – чувство вины, ставшее постоянным спутником, снова поднимает уродливую голову, перекрывая мне кислород.
– Ты не знал, Калеб.
Я качаю головой.
– Этому нет оправданий. Я не должен был вести себя как мудак, независимо от того, что происходило, – что-то трескается в груди, когда я шепчу: – Неужели я не дал ей почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы она доверилась?
Этой мысли вообще не должно быть. Не должно. И все же она есть.
Почему Маттео?
Почему не я?
Его губы сжимаются в подобие грустной улыбки.
– Я пытался убедить ее рассказать. Она была категорически против, не хотела расстраивать.
Глаза чуть не вываливаются из орбит.
– Меня? – недоверчиво переспрашиваю я. – Зачем ей было защищать меня?
– Мы оба боготворили его в детстве. Она не хотела это разрушать.
– Это не она разрушила, – скалюсь я. – А он.
Маттео поднимает руки в примирительном жесте.
– Я просто повторяю ее слова. Я с этим не согласен. Меня просто убивало смотреть тебе в глаза, зная, что скрываю такое.
Пазл последних недель складывается воедино.
– Так вот почему ты меня избегал?
Пожав плечами, он опускает руки.
– Я не мог смотреть на тебя, зная правду. Мы и так были на ножах, так что было проще просто...
– Избегать.
Морщась, Маттео опускает подбородок.
Тяжело выдохнув, я плюхаюсь в кресло. К своему безграничному раздражению, сажусь прямо на телефон, который все еще вибрирует. Провожу рукой по волосам.
– Какой же я кретин.
Опускаясь на соседнее место, Маттео повторяет:
– Ты не знал, что она проходит через это.
– Но знал, что что-то происходит. Вот почему я бесился на вас двоих. Я чувствовал, что она скрывает что-то еще, и мне было чертовски больно осознавать, что я больше не тот человек, к которому Айви приходит, когда ей плохо. У меня просто включилось туннельное зрение, и вместо того, чтобы посмотреть на себя и задуматься, почему она не открывается, я... наказывал ее, – потерев рукой отросшую щетину, я добавляю: – Я не должен был так с ней обращаться. Просто это вызывало такую тревогу, что я был как оголенный провод.
– Тревожность снова усилилась? – тихо спрашивает Маттео.
Я смотрю в сторону леса. Иронично: темнота идеально совпадает с той тоской, что заполняет мое тело. Пожав плечами, я намеренно игнорирую вопрос – сейчас есть проблемы посерьезнее, и тревожность не станет одной из них.
Потому что я устал от нее.
Это как ноющее чувство, что должно случиться что-то плохое. Как будто друг говорит у тебя за спиной, или встреча пройдет неудачно. Но когда пытаешься это прояснить – спрашиваешь друга, что происходит, пытаешься разобраться в контракте, – в ответ получаешь стандартные отговорки: все в порядке, не о чем беспокоиться.
Но мозг не может успокоиться, мысли крутятся волчком, а сердце колотится как сумасшедшее. Потому что ты знаешь, что что-то не так. Ты чувствуешь это всей душой.
А потом оказывается, что интуиция тебя не подвела. Друг неделями поливал тебя грязью, а на той самой «обычной» встрече тебя увольняют.
Каждый раз чутье оказывается верным, и все же, когда пытаешься предотвратить это заранее, а люди все отрицают – ты начинаешь чувствовать себя сумасшедшим.
Именно это я чувствовал в ситуации с Айви. Держал на нее много обиды, потому что она никогда раньше не заставляла так себя чувствовать, и всякий раз, когда я ее видел, хотелось схватить за плечи, хорошенько встряхнуть и потребовать, чтобы она впустила меня в свою жизнь и все рассказала. В данном случае я ненавижу правоту, ненавижу то, что чутье не подвело меня, и она действительно что-то скрывала.
Я просто думал, что дело в Маттео. Думал, они лгут о том, когда начали встречаться. Ни в самых страшных кошмарах я не мог представить себе ничего настолько зловещего. Знай хоть каплю правды, я бы поддержал ее, сказал бы, что она может не торопиться.
А вместо этого вел себя как самодовольный придурок, одержимый желанием доказать, что чутье меня не обмануло.
Наклонившись, я опираюсь предплечьями на колени и краем глаза наблюдаю за Маттео, погруженным в свои мысли.
– Ты заботился о ней?
Он переводит на меня взгляд и искренне отвечает:
– Настолько, насколько мог. Я знал, что дело не только в измене Картера.
Шумно выдохнув, я опускаю голову.
– Господи. Когда она рассказала, что он и Фелисити сблизились после того, как она все объяснила, захотелось его придушить. И до сих пор хочется.
– Поверь, я бесконечно счастлив, что расквасил ему морду в последнюю встречу, – он потирает висок. – Но сейчас он – наименьшая из проблем. Я был рядом с того момента, как она рассказала. Изучал информацию, нашел психотерапевта, помогал справляться с кошмарами и флешбэками. Я пытался склеить ее разбитое сердце, но то, как этот урод пытается очернить ее имя, пока твоя мать стоит рядом с ним и поддерживает... я не могу это исправить, Калеб. Это ломает ее, – желвак на скуле снова дергается. – Она не для того прошла весь этот путь, не для того начала исцеляться от всего этого дерьма, чтобы он в итоге победил.
– Он не победит, – клянусь я. – Мы наймем лучших адвокатов в стране и будем втаптывать его в землю до тех пор, пока не сгниет в камере. Я слышал, как в тюрьмах обращаются с педофилами, и он заслуживает каждую каплю боли.
– Согласен на все сто, – Маттео выгибает бровь. – А твоя мама?
Сердце становится таким же ледяным, как и голос.
– Если спрашиваешь моего мнения, она мертва.
Между нами повисает тяжелая тишина, но мысли о том, как я обращался с ним и Айви из-за их отношений, продолжают точить мозг. Крошечный внутренний голос становится все громче, пока не начинает кричать о том, какой я ужасный человек.
Откашлявшись, я пытаюсь проглотить ком эмоций, застрявший в горле.
– Хочу прояснить: я безмерно счастлив, что вы вместе, правда. Надеюсь, мою реакцию можно будет просто забыть, но понимаю, что это невозможно, так что... прости. Мне жаль. Я бы не хотел видеть рядом со своей сестрой никого другого. Я знаю твое сердце, Маттео, и знаю, что будешь относиться к ней так, как она того заслуживает. Прости, что хоть на секунду в этом усомнился.
Глаза Маттео становятся влажными; он прочищает горло.
– Спасибо, Калеб. Это значит для меня больше, чем ты можешь представить.
Похлопав его по плечу, я крепко сжимаю пальцы.
– Ты всегда был мне братом. Надень ей кольцо на палец, и статус станет официальным.
Его губы дергаются в полуулыбке.
– Как только вытащим ее из всего этого, будь уверен: я сделаю все, чтобы доказать, что достоин чести называться ее мужем.
– Отлично.
После секундной паузы телефон снова начинает вибрировать. Зарычав от разочарования, я сбрасываю вызов и блокирую номер матери.
– Вот почему она выбросила телефон, да?
Его губы сжимаются в тонкую линию, и этого оказывается достаточно.
Из меня вырывается невеселый лающий смех:
– А я в это время трахался направо и налево в Греции, – качая головой, я бормочу: – Я никогда себе этого не прощу.
– Придется, Калеб. Ты...
– Не знал, – заканчиваю я. – Я понял. Но это не значит, что заслуживаю прощения, – я поднимаю руку, останавливая его, когда он открывает рот. – Побереги дыхание, брат. Я все равно не поверю ни единому твоему слову.
Я не заслуживаю прощения.
Глава 60
Айви
Киран Эшфорд: Привет, мелкая Эллингтон
Киран Эшфорд: Принимаешь гостей?
Айви: Если не ждешь от меня улыбок – однозначно да
Киран Эшфорд: Ни за что
Киран Эшфорд: Ты нравишься мне угрюмой и швыряющей хоккейные шайбы в лицо
Айви: Это произошло всего раз...
Киран Эшфорд: Трижды
Киран Эшфорд: Уже еду освежать тебе память
Никогда в жизни мне не было так паршиво.
Прошедшие месяцы – да что там, больше года – ничто по сравнению с этим чувством. Настоящее дно было пробито не тогда, а именно сейчас: в голове на повторе крутятся голоса отца и матери, твердящие, что я неуравновешенная лгунья, которой нужна помощь.
Слез больше не осталось, в желудке – тошнотворная пустота.
Терять больше нечего, даже собственного достоинства.
Я изо всех сил старалась молчать, пыталась защитить ту маленькую себя, у которой и так слишком многое отняли, а теперь весь мир в курсе – и все из-за одного клика мыши.
До чего же несправедливо; чудовищная несправедливость грозит поглотить меня целиком.
Разве я мало выстрадала?
Хочется кричать в небеса и требовать ответа. За что мне эти муки? Почему я? Почему сейчас? К чему столько боли? Что такого ужасного я натворила, чтобы заслужить подобную кару?
За что, за что, за что?
Хлопнувшая входная дверь домика заставляет меня разомкнуть веки. Время – далеко за полдень. Я проспала на диване почти весь день, лишь изредка выныривая из забытья в те короткие моменты, когда Маттео заглядывал проверить, как я.
Но перед диваном с печальной полуулыбкой стоит вовсе не Маттео.
– Привет, малышка Айви.
– Эшфорд. Рада видеть, как и всегда, – хриплю я, потерпев жалкое фиаско в попытке улыбнуться.
Он фыркает от смеха.
– Смотрю, чувство юмора никуда не делось.
С трудом принимая сидячее положение, я пытаюсь пригладить всклокоченные со сна волосы, но тут же сдаюсь. Тело ломит от чудовищной усталости, несмотря на долгий сон.
– Если бы не оно, у меня бы вообще ничего не осталось.
– У тебя еще есть порох в пороховницах, Айви. Ты справишься.
– Правда? – спрашиваю я, поднимая потухший взгляд.
Киран Эшфорд славится умением читать людей. Достаточно одного взгляда, чтобы заглянуть в самую душу. Интересно, осталась ли вообще моя, ведь внутри лишь звенящая пустота.
Пряча руки в карманы, он смотрит мне в глаза.
– Правда. Тебе нужно просто двигаться дальше.
– И как долго? – голос обретает яд от вспыхнувшей внутри злости. – Пока он не даст очередное интервью на фоне того самого дома, где напал на меня, и не заявит, что пальцем не притронулся? Пока сводки не растиражирует мое лицо по всем обложкам с кричащими заголовками о том, что якобы приключилось? А может, подождать, пока еще сотня тысяч человек в сети не назовет меня лгуньей, не поинтересуется, какой одеждой я спровоцировала собственного отца, или не окрестит шлюхой, которая сама напросилась? Прикажешь двигаться дальше, Киран, или картинка и так достаточно яркая?
К концу тирады грудь тяжело вздымается. Липкое щупальце вины проскальзывает в сердце, но его тут же без остатка поглощает поселившаяся внутри темная пустота.
Жду, что в его глазах мелькнет обида, но Киран лишь кивает в сторону входной двери:
– Составишь компанию на прогулке? – брови непроизвольно сходятся на переносице, прежде чем я успеваю взять себя в руки. Собираюсь отказаться, и он прекрасно это видит. – Пожалуйста, – мягко добавляет он.
Замерев в нерешительности, я сверлю взглядом близкого друга Маттео и Калеба – человека, которому доверяла долгие годы, несмотря на все его давние самоуверенные замашки.
– Полагаю, и правда пора подышать свежим воздухом, – сдаюсь я с тяжелым вздохом и поднимаюсь на ноги.
– Какая упрямая, – ухмыляется Киран.
– Ты с моим братом вообще знаком?
– Два сапога пара, – констатирует он, распахивая дверь.
Щурясь от яркого солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев, я спускаюсь с крыльца; под ногами хрустят сухие ветки. Шагаю бок о бок с Кираном, ненавидя его за правоту: злость понемногу утихает, а мышцы с каждым шагом расслабляются, словно издавая беззвучный вздох облегчения.
Киран хранит молчание добрые полчаса, и лишь клонящееся к горизонту солнце выдает ход времени. Я то и дело чувствую на себе скользящий взгляд: словно оценивает мое состояние, выжидая правильный момент для разговора. И он точно заговорит – ему есть что сказать. В конце концов, Киран отмахал такой путь не просто ради совместного променада по лесу.
– Может, уже перейдешь к делу, Киран?
– Просто не совсем понимаю, с чего начать разговор, – поджав губы, он останавливается.
Такого я никак не ожидала.
Присмотревшись повнимательнее, только сейчас осознаю: возможно, он вовсе меня не оценивал. Киран не решается посмотреть в глаза. Сердце болезненно сжимается при виде того, как уверенный в себе парень стоит передо мной, сгорая от волнения.
– В чем дело, Киран? – невольно отступаю я на шаг.
– Просто хочу, чтобы ты знала... – тяжело выдохнув, он упирает руки в бока. – Ты не одна, Айви. Пусть так кажется, и то, что творится в сети, что несут в новостях – кромешный ад. У меня сердце кровью обливается, но ты не одна. Я не желаю видеть его триумф. Не хочу, чтобы именно эта ситуация тебя сломала.
– Он уже побеждает.
– Ни хрена подобного, – Киран наконец-то поднимает на меня взгляд и яростно чеканит слова. – Он в панике, Айви. Потому и творит эту дичь: он потерял над тобой контроль.
– А по ощущениям – побеждает, – я качаю головой, устремив взгляд куда-то вдаль. – Кажется, уже победил. Он отнял у меня абсолютно все. Все, к чему вообще не имел права прикасаться.
– Так не позволяй отнять большего.
– Легко сказать, – шепчу я в ответ.
– Знаю, и сейчас веду себя как конченый лицемер, но просто... не могу смотреть, как торжествует очередной монстр.
От этих слов внутри вспыхивает смятение.
– Я... – голос Кирана срывается; нервно сглотнув, он предпринимает новую попытку. – Со мной произошло нечто похожее.
Признание повисает в воздухе; я моргаю, совершенно онемев от шока. Не успеваю и слова вымолвить, как Киран опускает взгляд на ботинки, сует руки в карманы, тут же выдергивает их и начинает нервно теребить пальцы.
– Это случилось в приемной семье, куда меня определили. Тамошний отец оказался... чудовищем, но, если быть до конца честным с самим собой, то были лишь цветочки. К тому моменту я уже привык к подобному. Знал, как выжить.
Казалось, слезы уже давно иссякли, но глаза почему-то снова начинает щипать от влаги.
– Настоящий ад начался во время жизни с родной матерью. Она сидела на наркоте, бухала, смолила... короче, полный набор. Но наркотики – это самое страшное. Она могла сутками не приходить в адекватное состояние, а мне приходилось заботиться о себе самому.
Киран откашливается; видно, каких невероятных усилий ему стоит продолжать. Предоставляя парню тишину и время собраться с мыслями, делаю шаг навстречу, безмолвно показывая: я рядом.
– Дозы требовались все чаще, деньги на наркоту закончились, поэтому, когда в дверь постучал дилер выбивать долги... она расплатилась мной.
Из груди вырывается сдавленный вдох, ладонь инстинктивно взлетает к губам.
Тут Киран поднимает голову, и его разбитый, полный тоски взгляд встречается с моим. Два человека посреди леса: истории разные, но раны, заставляющие нас истекать кровью изнутри, – одни и те же.
– Знают лишь единицы. И я впервые смог произнести это вслух. Ты куда сильнее, чем я когда-либо был. Попыталась рассказать, попросила о помощи, а затем тебя предали самым жестоким образом. Меня трясет от злости. Я просто в бешенстве, выворачивает от того, что происходит с тобой... Айви, я не хочу видеть их победу, потому что какой-то эгоистичной частице меня жизненно необходимо увидеть, как кто-то одолеет монстра – чтобы однажды, возможно, смог сокрушить своего, – взгляд, кажется, проникает на самое дно того, что осталось от моей души. – Не дай монстрам победить.
– Мне жаль, Киран, – потрясенно выдыхаю я. – Ты этого не заслужил.
– Как и ты.
Да, абсолютно не заслужила.
– Где твой монстр?
– Во взрослом возрасте я видел его лишь однажды, – пожимает он плечами. – Насколько мне известно, он уже давно мертв.
– Хотела бы я, чтобы мой тоже сдох, – признаюсь я шепотом. – Так было бы проще. Тогда не пришлось бы проходить через весь этот ад.
– Для него это слишком легкий выход, Айви. Он заслуживает участи пострашнее.
– Я просто устала, – глаза начинает невыносимо жечь, к горлу подступает ком. – Чертовски устала.
– Знаю, малышка Айви, – с грустью отзывается он. – Будет нелегко, но мы рядом. Верим тебе и готовы помочь в войне. Только не дай ему победить. Он и так отнял слишком многое. Ему самое место – гнить в аду.
– Вот только это не значит, что так и случится.
– Я попросил у Маттео разрешения лично сообщить кое-какие новости, – Киран вглядывается нам за спины, словно пытаясь сквозь чащу леса разглядеть домик. – Уговорить его оказалось сложнее, чем вырвать зуб: рвался быть рядом в тот момент, когда ты все узнаешь, – снова повернувшись, он без всяких предисловий рубит с плеча: – Объявились и другие пострадавшие, Айви. Ты не единственная, кому он причинил боль.
Тело реагирует быстрее, чем успеваю его усмирить. Голова откидывается, словно от пощечины, веки начинают лихорадочно трепетать, а пульс взлетает до небес.
– Прости... что ты сказал?
– Есть и другие.
Киран снова произносит это абсолютно будничным тоном, но смысл сказанного никак не доходит до сознания. Фраза просто не способна зацепиться за сердце: оно колотится с такой неистовой силой, что слова отскакивают прочь.
– Я-я... но... откуда тебе знать?
Голова идет кругом.
– Девочки из детской футбольной команды. Некоторые из них увидели новости и вышли на пиар-отдел Калеба, пытаясь связаться.
Накатывает сокрушительная волна эмоций; я лишь отрицательно мотаю головой, рискуя захлебнуться в новой порции боли.
– Но он же тренировал семилеток. Они... они совсем...
– Малышки, – заканчивает он. – Совсем крохи. Как и ты тогда.
Лицо немеет, по коже бегут мурашки.
– Кажется, я сейчас отключусь, – слабо выдавливаю я, чувствуя, как ноги превращаются в вату. Киран бросается ко мне и подхватывает под локоть, помогая опуститься на поваленное бревно неподалеку.
И слава богу, потому что кругом идет не только голова. От открывшейся правды тело начинает ощутимо покачиваться.
– Сколько? – спустя какое-то время срывающимся шепотом выдавливаю я.
Опустившись рядом, Киран отвечает приглушенным голосом:
– На данный момент? Тринадцать.
При звуке этого числа я резко поднимаю голову.
– Тринадцать?! – голос срывается на пронзительный вскрик.
– Айви, он работал тренером долгие годы. Полагаю, это только верхушка айсберга. Твоя смелость и то, что не промолчала, поможет восстановить справедливость для множества судеб.
Снова мотнув головой, я вскакиваю на ноги: сидеть больше нет ни малейшего желания, да и физической возможности тоже – по венам начинает разливаться нечто чужеродное. Странное, мерзко-липкое ощущение, от которого не удается избавиться, сколько бы я ни мерила шагами поляну.
Чувствую себя грязной. Использованной. Я словно...
Резко отвернувшись, я выплевываю содержимое желудка на землю. Мягкие руки Кирана собирают волосы на затылке, пока он успокаивающе поглаживает меня по спине круговыми движениями.
Опустошив желудок, я еще какое-то время стою согнувшись, пытаясь отплеваться от тошнотворного привкуса во рту, а затем выпрямляюсь и утираю губы тыльной стороной ладони.
– Почему ты захотел сообщить об этом без Маттео?
– Потому что, будь я на твоем месте, мне захотелось бы, чтобы при моем крике поблизости не было ни души.
Мы встречаемся взглядами; в памяти всплывает его недавняя история, то абсолютное опустошение, пожиравшее парня изнутри, пока он делился своей самой страшной тайной – тайной, которую я унесу в могилу.
– Мне было бы жизненно необходимо узнать об этом, чтобы сначала рассыпаться на куски, а затем подняться, твердо решить, что с меня хватит, и броситься в бой, – Киран замолкает, и в тишине слышно, как он сглатывает подступивший ком. – Я бы позволил ярости поглотить себя целиком: она дала бы силы выстоять в самом тяжелом испытании в жизни и заставить заткнуться его. Потому что замолчать навсегда должен именно он. А не ты, Айви. Ни ты, ни все те девочки, чьи судьбы он покалечил.
Киран делает шаг ко мне.
– Калеб с Маттео не станут давить. Они ни за что не принудят тебя к активным действиям.
– Тогда почему это делаешь ты?
– Потому что безумно жалею, что так и не дал отпор своему монстру. Жалею, что промолчал. Жалею, что не боролся так отчаянно, как ты. Я позволил ему выйти сухим из воды и теперь не желаю смотреть, как подобное сожаление будет пожирать изнутри тебя, – взгляд непрерывно скользит по моему лицу, заглядывая в самые глаза, когда он негромко добавляет: – Так что позволь себе сломаться. Позволь опереться на наши плечи, но разожги в себе гнев настолько, чтобы ринуться в бой.
Несмотря на всепоглощающую, пробирающую до самых костей усталость, я всем нутром ощущаю чудовищную несправедливость происходящего. Слышу, как израненная им маленькая девочка внутри меня бьется и кричит за дверью, где так старательно держала ее взаперти.
И сейчас, стоя посреди леса под непрекращающийся звон слов Кирана в голове, я распахиваю дверь и делаю шаг в сторону. Слезы обжигают щеки; я размыкаю губы и кричу. Кричу, оплакивая все то, что этот человек отнял не только у меня, но и у каждой из малышек.
