Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

Мэдс Рафферти
В погоне за надеждой

Глава 1
Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Эллингтон: Чувак, ответь на долбаный телефон

Маттео: Разве ты не должен быть в самолете?

Эллингтон: Ты можешь отвечать на сообщения, но не можешь взять трубку???

Маттео: Ты же знаешь, я не люблю звонки

Эллингтон: КАКОГО ХРЕНА???

Эллингтон: Чувак, просто возьми трубку

Маттео: Нет

Маттео: Суть большинства звонков можно изложить в одном сообщении

Эллингтон: Только не этого

Эллингтон: Хватит быть мудаком и ответь

Мой телефон вибрирует на столе в десятый раз за последние пять минут, и состояние потока, которое я поймал, работая над свежим кодом, официально и безвозвратно утеряно.

С неохотой я провожу большим пальцем по экрану, крутясь в офисном кресле, и стараюсь не вздыхать, отвечая:

– Да?

– Чувак, нам нужно поработать над твоими телефонными манерами.

– У меня отличные манеры.

Калеб Эллингтон, мой лучший друг и главная заноза в заднице, фыркает в трубку.

– Продолжим урок в другой раз. Мне нужно одолжение.

Внезапная заминка в его дыхании в конце фразы заставляет меня выпрямиться; мое внимание отрывается от двух мониторов на столе.

– Что случилось? Все в порядке?

Сейчас Калеб должен лететь в Грецию – в ежегодный загул, который устраивает в межсезонье, чтобы выпустить пар. Он без умолку трещал о том, по каким островам собирается тусить. От историй, которые привез с Ибицы в прошлом году, у меня глаза на лоб лезли. Одному богу известно, в какие неприятности он вляпался на этот раз.

Правда, я надеялся, что звонок из серии «вытащи меня из тюрьмы» поступит хотя бы после того, как он приземлится в стране.

Тяжелый вздох Калеба заставляет мое сердце пропустить удар, а затем оно падает куда-то в желудок, когда он шепчет:

– Нет, дело в Айви.

Я вскакиваю на ноги еще до того, как он заканчивает фразу.

– Где она? Она в порядке? Она не ранена?

– Физически она в порядке. А вот эмоционально...

Я обвожу взглядом квартиру, которую мы делим с Калебом, словно надеясь найти ответы между разбросанными подушками. Мои ноги начинают двигаться сами по себе, наворачивая круги вокруг большого серого дивана.

– Что произошло? – слышу я свой собственный вопрос, но голос звучит как-то издалека: холодно и отстраненно, хотя внутри у меня все клокочет. Он резкий, четкий, стерильный – я звучу точь-в-точь как мой отец.

Не будь я сейчас так зациклен на Айви, меня бы передернуло от этой мысли, но когда дело касается ее, у меня всегда включается туннельное зрение.

Младшая сестра моего лучшего друга. Девочка, на моих глазах превратившаяся в девушку. Та, ради которой я бросился бы под движущуюся машину, поймал бы пулю, вонзил бы нож себе в сердце, если бы это спасло ее.

Я бы сделал ради нее все.

И что-то подсказывает мне: сейчас я докажу, насколько правдивы эти слова.

– Клянусь богом, чувак, если бы я сейчас не сидел в Лондоне на взлетной полосе, я бы уже летел обратно в Колорадо, – он снова вздыхает; яд в его голосе становится все концентрированнее с каждым словом. – Айви только что звонила мне в истерике; я едва мог разобрать хоть слово. Подумал, что она попала в аварию или что-то случилось с родителями.

– Это ведь не так, верно?

– Нет, но не думаю, что то, что случилось, чем-то лучше. Ее уволили с работы, хрен знает почему. И прежде чем я успел расспросить об этом, она сказала, что вернулась домой пораньше и застала Картера, который по самые яйца засаживал другой бабе.

Мое тело каменеет, я крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как из легких испаряется весь воздух.

Я знал, что он ей изменяет, и был тем самым ублюдком, который оказался слишком труслив, чтобы рассказать об этом Айви. Я попытался сделать это анонимно, по старинке: нанял частного детектива и отправил ей по почте фотографии его «рабочих обедов» с коллегой, где он совершенно случайно засовывал язык ей в глотку.

Полагаю, она их так и не получила. Возможно, Картер первым добрался до почтового ящика и выкинул снимки. Или, что еще хуже, Айви увидела их и решила остаться. Но раз она бьется в истерике из-за того, что застукала его в постели с другой, я все же склоняюсь к первому варианту.

– Господи, – ругаюсь я, запуская пальцы в волосы.

– Не то слово.

На линии слышится какая-то возня, а затем женский голос с мягким британским акцентом произносит:

– Сэр, вам нельзя разговаривать по телефону. Мы идем на взлет.

– Дайте всего одну минуту, пожалуйста.

– Сэр, я вынуждена попросить вас повесить...

Я отмираю и снова начинаю мерить шагами комнату. Миллион мыслей крутится в голове, и каждая из них о ней. Всегда только о ней.

– Не волнуйся, Эллингтон, я займусь ею. Съезжу и прослежу, чтобы он не натворил глупостей.

– Я вообще не переживаю о том, что глупости может натворить он, Валенти.

– Сэр, если вы не уберете телефон, я буду вынуждена...

– Да, да, выключаю, окей? Простите, непредвиденные семейные обстоятельства.

Зажав телефон между плечом и ухом, я бросаюсь за ключами и на ходу всовываю ноги в кроссовки.

– Эллингтон, я все сделаю, понял? Не переживай, я привезу ее сюда и позабочусь о ней, пока мы снова не сможем созвониться.

Он издает стон, полный боли и тяжелой усталости. Мне даже не нужно его видеть, чтобы точно знать: он сидит в этом кресле, нервно тряся коленями с бешеной скоростью. Он всегда яростно опекал ее – особенно с тех пор, как она отдалилась от семьи.

То, что он застрял в этом самолете, несомненно, просто убивает его.

– Спасибо, чувак.

– В любое время.

Калеб делает паузу.

– Не стесняйся врезать этому мудаку за меня.

И с этими словами сбрасывает вызов.

Мои пальцы безостановочно барабанят по рулю; я проклинаю эти богом забытые медленные ворота подземной парковки. Бросив взгляд на последнее сообщение, которое Калеб успел прислать до того, как стюардесса конфисковала его телефон или вовсе вышвырнула его из самолета, я перечитываю инструкции о том, как попасть в квартиру Айви и ее – я искренне на это молюсь – бывшего парня.

Код от ворот подземного паркинга запомнился легко – учитывая, что он крутился у меня в голове на репите всю дорогу сюда.

4247.

К тому же, это было единственное, что удерживало меня на краю пропасти моей ярости, когда мысли возвращались к словам Калеба о том, что она бьется в истерике. В перерывах между мысленным повторением этих четырех цифр для собственного успокоения мое воображение подкидывало то образы Айви, утопающей в слезах, то всевозможные способы причинить боль ублюдку, который заставил ее плакать.

Сломать ему нос.

Отрезать ему яйца – от этой мысли к горлу даже слегка подкатывает тошнота.

Пройтись битой по вышеупомянутым яйцам – а вот от этого уголки губ дрогают в усмешке.

Может, я заодно возьму те фотки с его коллегой и анонимно отправлю по электронке его боссу. Я наводил справки о финансовой компании, в которой он работает; у них строжайший запрет на служебные романы. От этой мысли на моих губах начинает расползаться редкая улыбка.

Я уже готов насладиться теплой волной предвкушения того, как его вышвырнут с работы, но она мгновенно испаряется, когда ворота парковки наконец открываются. Я заезжаю на подземную стоянку и вижу Айви: по щекам размазана тушь, волосы и одежда в полном беспорядке. Она идет уверенным, резким шагом, а в ее руке покачивается бейсбольная бита.

Моя машина тормозит с диким визгом шин. У меня буквально отваливается челюсть, когда я вижу, как она заносит биту, издает вопль чистой, первобытной ярости и с размаху обрушивает ее на то, что еще недавно было очень красивым, роскошным черным «БМВ».

Глава 2
Айви

Мудила: Айви, ну же

Мудила: Необязательно доводить до такого

Айви: Хватит строчить, засунь язык обратно в глотку Фелисити

Мудила: Просто поднимись и давай поговорим как цивилизованные люди

Айви: Возьми цивилизованность и засунь себе в задницу

Айви: А заодно проглоти терку для сыра

Ярость, подобной которой я никогда прежде не испытывала, выжигает изнутри, а жгучая горечь предательства придает рукам сил, пока я со всей дури раз за разом обрушиваю бейсбольную биту на машину Картера. И ору не переставая с самого первого удара. Плевать, какими проблемами все обернется. Уж лучше пройтись битой по его тачке, чем взлететь по лестнице и проломить им головы.

– Они знают! – надрываюсь я.

Знают.

Из горла вырывается глухой рык, скорее звериный, нежели человеческий. Резко развернувшись, я снова замахиваюсь и с очередным воплем опускаю биту уже на ее машину.

– Двуличная шлюха!

Никчемный, ленивый, нечистоплотный бывший с огромным самомнением? От него-то я как раз такого и ждала: какая-то часть меня давно готовилась к тому, что Картер перейдет физическую черту с коллегой. С той самой, из-за которой, как я с первого дня нутром чуяла, стоило переживать, пусть он и твердил об обратном.

К такому повороту я подготовилась.

Столько раз собиралась с духом, чтобы бросить жалкого, инфантильного манипулятора, вечно выставлявшего меня ненормальной, но каждый раз что-то мешало. День рождения, отпуск, Рождество, смерть кого-то из близких. Постоянно находилась ниточка, удерживающая меня рядом с ним.

Стоило увидеть, как он трахает ее в нашей постели, и первым нахлынувшим чувством оказалось облегчение. Два года отношений, а в тот момент я ощутила лишь долгожданное освобождение. Обрела свободу. Случившееся было слишком очевидным – теперь ни за что не запудрить мне мозги. Я своими глазами видела измену. Выставить виноватой меня уже не выйдет. Больше не получится сначала ранить, а потом путем манипуляций вывернуть все так, будто я должна просить прощения за задетые чувства – просто потому, что посмела прямо заявить о своей обиде.

А затем увидела, кого именно он трахает.

И все изменилось.

– Ах ты лживая, расчетливая сука! – визжу я, сокрушая битой ее фары.

Я поднимаю руки для очередного удара, приготовив новую порцию проклятий, но тут в поле зрения попадают чьи-то кроссовки. Повернув голову, я оступаюсь и замираю с занесенной над головой битой, поймав взгляд глаз цвета темного леса – тех самых, которые всегда неосознанно выискиваю в толпе.

Дыхание со свистом вырывается из груди. Боль, пульсирующая во всем теле, стихает, а сжигавший меня заживо пожар бесследно улетучивается.

– Маттео?

– Привет, Птичка, – тянет он, одаривая меня одной из редких улыбок, в которой сквозит лишь печаль.

– Что ты здесь делаешь?

Именно в этот момент я замечаю предмет у него в руке; глаза округляются от удивления, а грусть на лице парня сменяется лукавством. Играючи прокрутив в ладони монтировку, Маттео кивает в сторону разбитых машин.

– Помогать пришел, разумеется.

– Собираешься расколотить его тачку? – выдавливаю я сквозь нервный смешок.

– С превеликим удовольствием, – изгибает бровь Маттео, указывая на красную «Хонду Цивик», которую я уже начала крушить. – Я так понимаю, машина той самой коллеги?

– Откуда ты знаешь про коллегу? – изумленно отшатываюсь я.

В его глазах проскальзывает некая тень, но тут же воздвигается фирменная глухая стена Маттео Валенти – та самая неприступная крепость, которую я безуспешно пытаюсь взять штурмом с момента знакомства в пятилетнем возрасте; невидимые замки со щелчком встают на место. Махнув монтировкой в сторону парковки, он бросает:

– Калеб рассказал. Если это не коллега, тогда кто она, мать твою?

– Фелисити, – выплевываю я, и ярость обрушивается с удесятеренной силой.

Плечи Маттео напрягаются, зеленые глаза стреляют в сторону лифта у меня за спиной и возвращаются к капоту.

– Фелисити? Та самая...

– Так называемая лучшая подруга? Ага, она, – я не сдерживаю саркастичного смешка. – Честно, кто бы мог подумать, что она на такое способна? Уж я-то ни сном ни духом.

Маттео смотрит в упор; на лице читается то же потрясение и шок, что накрыли меня при виде разметавшихся по подушке безжизненных темно-каштановых прядей.

Фелисити из той породы девиц, с которыми бесполезно спорить. Либо по ее указке, либо скатертью дорога. Она безжалостно вцепится в глотку, требуя уважать личные границы, но тут же развернется и вытрет ноги о твои. Ради собственных прихотей она растопчет чувства, осыпая шпильками под видом комплиментов с милейшей улыбочкой на лице, а ты ничего не заметишь, пока на седьмом году дружбы стерва не начнет трахаться с твоим парнем.

Она настолько виртуозно манипулирует людьми, что умудряется из каждого вить веревки.

И я, как выяснилось, не стала исключением.

У Фелисити хватает недостатков, но я и подумать не могла, что она способна пасть так низко. Знай об этом раньше – ни за что не выложила бы ей все как на духу.

Маттео качает головой, трет переносицу, а затем, сделав глубокий вдох, расправляет плечи.

– Да пошло оно все.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как он со всей дури обрушивает монтировку на капот машины Фелисити, оставляя вмятину куда внушительнее тех, что удавалось сделать мне. Парень лукаво оглядывается через плечо.

– Ну что, Птичка, я единственный, кого загребут за вандализм?

Птичка.

Прозвище, которым называет меня с детства; то самое, значение которого наотрез отказывается объяснять, и от которого – несмотря на весь абсурд происходящего – до сих пор замирает сердце.

– И ты так запросто готов загреметь ради меня за решетку?

Вместо ответа Маттео с силой обрушивает монтировку на машину Картера.

Отмахнувшись от собственного вопроса, я фыркаю.

– Твоя правда. Да пошло оно все, – Маттео – взрослый мальчик и способен самостоятельно принимать решения. Если уж решил пойти на такое вместе со мной, это его право. Наставив биту на тачку Фелисити, я шиплю: – Это тебе за замашки властной стервы, – хрясь – и фара разлетается вдребезги, а звон бьющегося стекла звучит словно музыка. – А это за то, что предала меня в самый тяжелый момент, – удар выходит куда сильнее предыдущего: лобовое стекло покрывается густой сетью мелких трещин. – И это, дорогая лучшая подруженька, за то, что трахалась с моим парнем – конченой мразью! – с радостным воплем я выношу стекло со стороны водителя: оно разлетается на куски, щедро осыпая осколками сиденье.

Наверное, я кажусь совершенно чокнутой. В собственном смехе явственно слышатся истерические нотки, и тем не менее мне абсолютно, мать его, плевать.

– Попробуй-ка теперь сюда сесть, сука! – торжествующе провозглашаю я.

Смахивая катящиеся по щекам слезы, я оборачиваюсь, ожидая, что Маттео вовсю наблюдает за моим нервным срывом, однако его и след простыл.

Нахмурившись, я зову:

– Валенти?

Услышав приглушенное фырканье, я огибаю «Хонду» и обнаруживаю его на корточках у заднего бампера машины Картера.

– Я же просил называть меня Маттео, – бросает он.

– А я уже говорила, что нравится называть тебя Валенти.

Он поднимает невероятные темно-зеленые глаза, и от этого взгляда я прирастаю к месту.

– До этого ты назвала меня Маттео.

Я пожимаю плечами.

– Виноват явный эмоциональный кризис. Я была в шоке, а ты застал врасплох.

Уж кого-кого, а Маттео я ожидала увидеть в последнюю очередь – и уж тем более не думала, что он присоединится к акту вандализма. К тому же, каждый раз, когда его имя слетает с губ, внутри все сжимается. Эти чувства приходилось подавлять долгие двадцать лет, так что нет уж, я не стану называть его по имени, особенно сейчас, когда нервы оголены.

«Валенти» звучит безопаснее. Так к нему обращается брат. Фамилия служит лишним напоминанием: он никогда мне не принадлежал и принадлежать не будет.

Осторожно ступая, чтобы не напороться на осколки, усеявшие асфальт между тачками двух предателей, я заглядываю за багажник покореженной «БМВ».

– Кстати, чем ты там занимаешься?

– Засовываю картофелину в выхлопную трубу.

– Во-первых, весьма креативно, а значит, додумался ты явно не сам. А во-вторых, откуда, позволь спросить, у тебя взялась картошка?

Валенти усмехается.

– Обидно, что ты отказываешь мне в фантазии.

– Да ты себя-то вообще видел?

Маттео лишь хлопает глазами.

Нетерпеливо покрутив рукой в воздухе, призываю его продолжать.

– Давай, выкладывай, откуда у тебя картошка?

– Из дома.

– Ты притащил с собой картошку?

– Я много чего с собой притащил.

– Зачем?

Маттео поднимается и вытирает руки прямо о джинсы, ничуть не заботясь о грязных пятнах на ткани.

– Ради максимального урона.

Я удивленно приподнимаю бровь.

– Нарываешься на тюремный срок? – прищурившись, я заговорщицки подаюсь вперед. – Пытаешься воплотить в жизнь тюремные фантазии, Валенти?

Уголок губ Маттео едва заметно дергается, но он моментально давит улыбку и снова берется за монтировку.

– Думаю, мне очень даже пойдет оранжевый.

– Тебе что угодно пойдет. Но это не повод натягивать тюремную робу, чтобы кому-то что-то доказать.

– Значит, считаешь, мне пойдет что угодно, Птичка?

– Считаю, что даже енот выглядел бы чертовски сексуально, круша ненаглядную тачку Картера.

На скуле Маттео дергается желвак. Развернувшись, он шагает к своей машине и принимается рыться в багажнике.

Шумно выдохнув, я бросаю взгляд на лифт – единственный, ведущий к квартирам. В голове начинает лихорадочно крутиться одна мысль.

– Сукин сын, – проверив время на телефоне, я понимаю, что торчу на парковке уже добрых сорок минут. – Они не перестали трахаться, – меня накрывает жгучее негодование и новая волна безумия. – Даже не подумали остановиться!

Маттео в несколько широких шагов преодолевает расстояние между нами. Он сует мне в руки какой-то предмет, и, прежде чем успеваю сообразить, что это такое, резкий свист выходящего воздуха заставляет поднять голову.

– Режь только три, – невозмутимо заявляет Маттео, вонзая нож в очередную покрышку Фелисити. – Проткнешь все четыре – страховая возместит ущерб.

Глаза вспыхивают мстительным восторгом. Подскочив к тачке Картера, я издаю гортанный вопль и с силой всаживаю лезвие в резину.

– Кусок дерьма, инфантильный урод! – я выдергиваю нож: свист сдувающегося колеса слегка утоляет жажду мести. Но просто смотреть на раскуроченную машину уже мало. Повернувшись к Маттео, я выпаливаю: – А ты в курсе, что приходилось умолять его чистить зубы?

Маттео замирает на полувзмахе, когда лезвие находится в жалком сантиметре от покрышки Картера.

– Прости, что ты сказала?

– Приходилось упрашивать его почистить зубы. Порой доходило до двух-трех часов дня, а он так и не соизволял прикоснуться к щетке.

Маттео не отличается излишней эмоциональностью, он привык держать все в себе. Однако, глядя на его округлившиеся глаза и приоткрытый рот, я предельно ясно читаю мысли.

Я выставляю руку вперед.

– Осуждать мой жизненный выбор будешь позже. Сейчас они все еще кувыркаются, совершенно не парясь о том, что их застукали. Так что, как насчет того максимального урона, о котором ты говорил? Приступим? – в груди клокочет истерический смешок, но в нем нет ни капли веселья. – Если честно, вряд ли хоть что-то затмит осознание того факта, что моя лучшая подруга...

К горлу подступает желчь, обрывая фразу на полуслове: перед глазами стоит картина, как Картер нависает над ней, а так называемая лучшая подруга впивается ногтями в его спину, со стоном выдыхая имя моего парня.

– Кажется, меня стошнит, – сухо констатирую я, будто обсуждая сущую банальность вроде прогноза погоды.

И это единственное предупреждение, которое успевает получить Маттео, прежде чем сгибаюсь пополам, и меня выворачивает прямо на машину Картера.

На спину ложится теплая рука, затем кто-то заботливо убирает волосы с моего лица.

– Все хорошо, Айви. Пусть все выйдет.

Его голос, интонация – звучат так мягко, как никогда прежде.

По идее, я должна была бы сгореть от стыда. Представляю собой то еще зрелище, и все же во мне не осталось ни капли гордости, чтобы почувствовать неловкость. Внутри только горечь предательства – ядовитое осознание того, что два единственных человека в мире, которым доверилась, перед которыми обнажила душу, предали меня самым жестоким образом.

В ту ночь Картер изменился. Отношения и без того трещали по швам. Его показное очарование – та самая маска, с помощью которой заманил меня в свои сети, – постепенно спадала, но именно тогда он сорвал ее окончательно, обнажив внутреннее уродство.

В момент внезапного нервного срыва я во всем призналась Фелисити. Оба прекрасно знают, какую дикую боль я испытываю. Знают, как тяжело мне все дается.

Твою мать, меня сегодня уволили: настолько оторвана от реальности, что наделала кучу ошибок, которые уже никак не исправить. Я не сплю месяцами: стоит на секунду сомкнуть веки, как в памяти вспыхивают воспоминания – настолько жуткие, что не пожелала бы их ни Картеру, ни Фелисити.

Я едва держусь, цепляясь за последнюю тонкую ниточку.

Потеряла детство.

Потеряла рассудок.

Работу.

Лучшую подругу.

Парня.

Лишилась абсолютно всего.

Единственный, кому я еще могла позвонить, – Калеб, а значит, как следствие, и Маттео. Эти двое неразлучны, а стоит разойтись, как тут же начинают строчить друг другу сообщения. Клянусь, со стороны кажется, будто кровные родственники – они, а вовсе не мы с братом.

На смену тошноте быстро приходят слезы, хлынувшие непрерывным потоком. Колени подкашиваются, но Маттео успевает меня подхватить. Как и всегда, с самого детства.

Рыдания переходят в истерику – я прекрасно это осознаю. И убиваюсь вовсе не по Картеру, если уж начистоту. Из него вышел отвратительный партнер. Гораздо важнее, с кем именно он изменил. В голове не укладывается: зная, через какой ад я прохожу, они решили причинить еще больше боли.

– Как она могла? – шепчу я, едва узнавая собственный голос. – Она ведь в курсе. Прекрасно знает, как мне больно, – судорожно хватаясь за грудь в тщетной попытке унять ломоту внутри, я умоляю: – Пожалуйста, прекрати это. Просто заставь боль уйти.

Без лишних слов Маттео крепко прижимает меня к себе; от этого движения бита выскальзывает из ослабевших пальцев. Она со звоном падает на усыпанный осколками асфальт. Уткнувшись носом в его грудь, я нахожусь в таком отчаянии, что даже не задумываюсь о потекшей туши, которая вот-вот перепачкает белоснежную рубашку. Слишком разбита, чтобы замечать хоть что-то, кроме всепоглощающего горя, на ходу врезающегося в сердце, словно товарный поезд.

Почему все те, кто должен меня защищать, причиняют лишь боль?

Я даже не замечаю, как Маттео подхватывает меня на руки, и прихожу в себя, только когда он бережно усаживает на пассажирское сиденье. У него низкий изящный седан марки «Мерседес», поэтому парню приходится опуститься на колени. Не будь я в полном раздрае, обязательно отпустила бы шуточку по поводу того, что он стоит передо мной на коленях. Но, похоже, в последнее время разум не способен воспринимать ничего, кроме сплошной агонии.

Слезы застилают глаза с такой скоростью, что, сколько ни моргай, зрение отказывается проясняться. Пока Маттео тянется к ремню безопасности и пристегивает меня, красивое лицо расплывается и теряет очертания.

– Какой у тебя номер квартиры? – мягко спрашивает он.

– Тридцать четыре, – хрипло выдавливаю я сквозь икоту.

Он протягивает руку, большим пальцем смахивая одну из нескончаемых слезинок с моей щеки.

– Оставайся здесь, Птичка.

Дверь захлопывается. И прежде чем до меня окончательно доходит смысл его слов, уже смотрю сквозь лобовое стекло, как Маттео решительно шагает к лифту; в момент, когда створки смыкаются за его спиной, в чертах парня отчетливо читается свирепая жажда убийства.