Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)
Глава 57
Айви
Режим «Не беспокоить» активирован
С каждым шагом, приближающим меня к участку, сердце бьется все чаще, по спине струится холодный пот, а желудок сворачивается в тугой, тошнотворный узел... потому что я знаю, что должна сделать.
С днем рождения...
Сделав глубокий вдох, я останавливаюсь. Маттео, перестав слышать шаги рядом, оборачивается и смотрит на меня, ожидая.
Всегда терпеливо ожидая.
Тяжело сглотнув, я смотрю на своего парня – человека, который поддержал меня и с уважением отнесся к каждой просьбе, несмотря на то, что ему отчаянно хотелось ворваться туда с оружием наперевес и разнести все. Я знаю, как тяжело ему было хранить секрет, и знаю, что ночью сломался не только Калеб. Просто у Маттео покерфейс куда лучше, чем у брата.
Проглотив ком эмоций, застрявший в горле, я заявляю:
– Я расскажу все.
Глаза Маттео расширяются. Он практически бегом возвращается ко мне; дыхание сбивается.
– Нет, мы можем его вытащить. Киран уже позвонил адвокату, так что не нужно...
– Он перекрутит все в прессе. Я слышала, как Киран шептался на кухне. Это уже просочилось в сеть, так ведь?
Молчание Маттео служит ответом.
– Я не хочу, чтобы он вывернул все в свою пользу, Маттео. Я не могу. Не думаю, что выдержу, если он пойдет в прессу и назовет меня лгуньей, – на последнем слове голос предательски срывается.
Она хочет привлечь к себе внимание, потому что у тебя все отлично, а ее жизнь лучше не станет.
Его слова – омерзительные слова – крутятся в голове на бесконечном повторе, смешиваясь с флешбэками того, как он брал меня силой.
Какое жуткое противоречие.
– Все это время я ничего не контролировала: ни то, как Калеб все узнал, ни даже его появление на дне рождения. Я хочу рассказать все полицейским на своих условиях, а не на его. Он больше не имеет права диктовать, как мне жить.
Маттео смотрит на меня; грудь тяжело вздымается и опускается, а на лице написано абсолютное опустошение. Взгляд лихорадочно мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая. Не знаю, что именно он там находит, но тянется ко мне, неуверенно замирает, и тогда я сама слегка киваю.
Это едва заметное движение было всем, чего он ждал.
Маттео шагает ко мне, скользит ладонями по коже и бережно берет мое лицо в руки. Мягко приподняв подбородок, он прикасается губами к моему лбу, прежде чем прошептать:
– Я поддержу любое твое решение. Расскажешь ты или нет, я буду рядом каждую секунду.
От его слов я закрываю глаза, и сердце взмывает в небеса от безоговорочной поддержки.
– Спасибо, – шепчу я. Даже не подозревала, насколько сильно мне нужно было это услышать, пока плечи не опустились с облегчением; события ночи слишком тяжелым грузом давили на меня.
Уткнувшись лицом в его грудь, я сжимаю ткань рубашки и делаю глубокие, выравнивающие вдохи. Он обнимает меня; прикосновения и густой аромат дубового дерева служат якорем.
– Не торопись, Птичка, – шепчет он. – Просто дыши, малышка. Шаг за шагом.
Кивнув ему в грудь, я чувствую внезапное, непреодолимое желание разрыдаться в голос, но силой загоняю эмоции поглубже и говорю себе, что время для них придет позже. Слезы, крики, ярость... все может подождать.
А сейчас нужно поставить себя и свою историю на первое место. Пришло время хоть кому-то защитить ту маленькую девочку, которую он растоптал.
– Как думаешь, сколько у меня времени до того, как интернет все разнюхает? – слышу я собственный вопрос. Маттео напрягается. Подняв голову, я упираюсь подбородком ему в грудь, не желая пока отпускать. – Маттео? – настаиваю я.
Он опускает на меня взгляд и часто моргает, и тут я понимаю, что он смаргивает слезы.
Голос, хриплый как гравий и переполненный эмоциями, срывается.
– Мне невыносимо жаль, что я не смог защитить тебя, – он прочищает горло, прежде чем прошептать: – Все уже началось.
Я пытаюсь успокоить Маттео слабой улыбкой.
– Тебе не за что извиняться.
– У меня сердце разрывается при виде происходящего, но мы пройдем через это вместе, договорились?
– Договорились.
Заземлившись его прикосновением, я делаю глубокий вдох через нос, отстраняюсь и со вздохом произношу:
– Давай покончим с этим.
Шесть часов.
Шесть часов подробных рассказов о том, что отец со мной вытворял.
Часы удушающих рыданий, которые никак не хотели прекращаться.
Моменты, когда казалось, что я не смогу продолжать: горло сжималось так сильно, что не могла выдавить из себя ни слова.
Не могла произнести вслух, как он заставлял меня истекать кровью.
Не могла говорить о тех словах, что он шептал на ухо. О тех моментах, когда его рука до боли сжимала бедро под столом. О тех бесконечных походах по магазинам, куда он таскал меня, пытаясь откупиться от собственного чувства вины.
Все это застряло в горле... пока наконец не прорвалось наружу. И та маленькая девочка внутри меня, которая столько лет умоляла о спасении, впервые в деталях рассказала свою историю.
Я еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько вымотанной.
Никогда прежде не выплескивала из себя настолько тяжелые эмоции, никогда не выворачивала душу наизнанку перед чужими людьми, никогда не чувствовала, что вся жизнь рассматривается под микроскопом.
Когда дверь комнаты для допросов открывается, и женщина-детектив выводит меня в коридор, я сама удивляюсь, как ноги вообще переставляются. Удивляюсь, что тело еще способно подчиняться разуму.
Но, какой бы невыносимо тяжелой ни была беседа, какой бы обнаженной и уязвимой ни пришлось предстать, какая-то часть меня испытывает колоссальное облегчение от того, что правда наконец-то прозвучала. От того, что люди узнают, что он натворил, и поверят в это.
Маттео поверил.
Калеб поверил.
Офицер поверила.
Как жаль, что мать не попала в этот список.
Я не уверена, стоит ли рассказывать Калебу абсолютно все – например, те омерзительные вещи, которые наговорила наша мать, или то, как пыталась насильно вернуть его в мою жизнь и заставить замолчать, – но эпоха тайн подошла к концу. Я не виновата, что правда оказалась слишком тяжелой ношей; вся вина лежит исключительно на плечах родителей.
Офицер Лилит открывает дверь из коридора в фойе. Маттео сидит на стуле; голова опущена между плеч, локти упираются в колени. Но стоит мне переступить порог, как он тут же вскакивает. Бросается ко мне, но, заметив остекленевший взгляд и безвольно опущенные плечи, замирает в нерешительности.
Благослови его господь.
Ему даже не нужно спрашивать – я просто слегка киваю. В следующее мгновение Маттео шагает ко мне, сгребает в крепкие объятия и целует в макушку.
– Ты такая смелая, моя прекрасная Птичка, – шепчет он. – Какая же ты смелая: нашла в себе силы расправить крылья и взлететь.
Вдыхая его аромат, я прижимаюсь щекой к груди, вслушиваясь в ровный стук его сердца.
Из-за спины раздается голос офицера Лилит.
– Мы свяжемся с вами в самое ближайшее время, Айви. Спасибо, что поделились своей историей.
– Что будет дальше? – спрашивает Маттео. У меня нет сил вступать в разговор; все, чего я хочу – это оставаться в безопасности его объятий.
– Существует процедура двадцатичетырехчасовой проверки. Я и один из коллег-детективов изучим отчет и начнем расследование. Дальнейшие шаги зависят от множества факторов, которые пока невозможно предсказать.
– Надеюсь, все закончится тем, что он окажется за решеткой, – говорит он, и, несмотря на весь трагизм ситуации, я не могу сдержать короткий смешок.
Офицер Лилит не находит этот комментарий забавным.
– Как уже сказала, все зависит от ряда факторов.
– Когда отпустят Калеба?
При упоминании брата я поворачиваю голову, но продолжаю цепляться за руки Маттео, не давая расцепить объятия.
Офицер переводит взгляд с него на меня.
– Он должен выйти с минуты на минуту. Полагаю, забирает свои вещи.
Маттео отпускает меня лишь на секунду, чтобы пожать ей руку.
– Спасибо за помощь, офицер.
Она кивает, отвечая коротким рукопожатием.
– Просто делаю свою работу, – с этими словами она разворачивается и уходит через ту же дверь, из которой мы только что вышли.
Маттео утыкается подбородком мне в макушку.
– Она... весьма суровая.
– Очень прагматичная.
– Она была с тобой вежлива?
Я киваю и целую его в предплечье.
– Очень. Кажется, она профессионал своего дела.
– По шкале от одного до десяти: как далеко ты «улетела», Птичка?
От его вопроса сердце окончательно тает.
Не нужно ничего говорить, не нужно пытаться объяснить, что я чувствую.
Быть любимым – значит быть понятым.
И Маттео Валенти понимает меня так, как никто другой.
– На семерку, – шепчу я.
Кивнув, он наклоняется и снова целует меня в макушку.
– Ничего страшного, если нужно продолжать полет. Позволь разуму переварить все это и защитить себя так, как он умеет лучше всего, – он переходит на шепот. – Я помогу найти дорогу обратно к себе.
В горле встает ком; оно переполняется словами, которые я не знаю, как произнести. Но спасает скрип открывающейся позади нас двери.
Мы оборачиваемся как раз в тот момент, когда в фойе входит Калеб; он выглядит таким же потрепанным, как и я.
Высвободившись из объятий Маттео, я бросаюсь в другие, не менее спасительные объятия. Калеб обхватывает меня руками, его тело бессильно обмякает от облегчения. Вскоре плечи начинают содрогаться, и он сжимает меня в отчаянной хватке, цепляясь так, словно от этого зависит жизнь. Словно если будем держать друг друга достаточно долго, все волшебным образом исправится.
Я не должна испытывать чувство вины, но оно все равно здесь.
Его тяжесть сдавливает ребра, несмотря на то, что разум умоляет сердце отпустить эти эмоции. Но сердце не может. Они кружат в бесконечном хороводе, пытаясь утянуть меня на самое дно. Им нужен выход, поэтому я надломленно шепчу:
– Прости, что он это делает.
Калеб всхлипывает, прежде чем отстраниться. Не убирая рук с предплечий, он впивается в меня умоляющим взглядом.
– Никогда не извиняйся за действия этого монстра. Я больше никогда в жизни не хочу слышать, как ты просишь прощения, Айви, – его нижняя губа дрожит, голос ломается. – Пожалуйста, не извиняйся. Только не за это.
Не успеваю я ответить, как он переводит взгляд и смотрит поверх моего плеча на Маттео. Между ними происходит безмолвный диалог длиной в тысячу слов.
Хриплый голос Маттео пробирает до мурашек.
– Давай увозить ее.
Калеб кивает, отпуская меня, и место тут же занимает тепло Маттео. Один этот простой жест говорит громче любых слов.
Маттео обнимает меня за плечи, и мы направляемся к выходу.
– Я заранее забронировал домик на Гранд-Лейк. Можем заселиться... – слова Маттео обрываются на полуслове: он распахивает входную дверь участка, и нас буквально сносит лавиной людей.
Сначала я думаю, что мы попали на какую-то акцию протеста. Это единственное логичное объяснение тому, почему перед зданием собралась огромная толпа, и почему полицейские выскакивают из-за наших спин, пытаясь оттеснить их от ступеней.
Но потом начинаются вспышки.
Ослепляющие, непрерывные белые вспышки.
А затем обрушивается град вопросов – и не к моему брату или парню, которые годами были под прицелом СМИ, а ко мне.
– Айви! Айви!
– Вы дали показания полиции?
– Почему отец выдвинул обвинения против вашего брата?
– Планируете подавать на него в суд?
– Вы его единственная жертва?
– Хотите как-то прокомментировать слова отца о том, что вы психически нездоровы и нуждаетесь в лечении?
– Айви, правда ли, что в подростковом возрасте вы были трудным ребенком?
– Это просто попытка привлечь к себе внимание?
– Айви, посмотрите сюда!
Их слова бьют наотмашь, затаскивая меня обратно в ту яму отчаяния, которую, как казалось, я уже преодолела.
Требуется секунда, чтобы осознать, что именно происходит, но Маттео реагирует быстрее Калеба.
Он обхватывает меня за талию одной рукой, приподнимая над землей, а другой закрывает лицо, прижимая голову к своей груди. Он несет меня вниз по ступенькам сквозь беснующуюся толпу журналистов.
Рука Калеба ложится мне на спину, я вздрагиваю, но тут же узнаю его голос.
– Уберите камеру от ее лица!
Внезапно сбоку вспыхивает ослепительный свет, пробиваясь даже сквозь спасительную темноту объятий Маттео. Его тело мгновенно каменеет. Он останавливается ровно на секунду, чтобы произнести со смертельным спокойствием.
– Сделай шаг назад, пока я не сломал тебе руку, – тон падает еще на октаву ниже, переходя в звериный рык. – И не смей упоминать имя моей девушки поганым ртом, бесхребетный стервятник.
Толпа журналистов погружается в жуткую тишину; они не успевают оправиться от шока до того, как открывается дверь, и Маттео затаскивает меня внутрь внедорожника. Он не дает сесть рядом. Вместо этого усаживает меня прямо к себе на колени, крепко сжимая бедра дрожащими руками. Его дыхание настолько размеренное и контролируемое, что я понимаю: требуются абсолютно все его силы, чтобы сдерживать эмоции в узде.
Калеб запрыгивает следом, приказывая водителю немедленно гнать отсюда.
– Какая мразь слила прессе наше местонахождение? – рявкает Маттео.
– Наверное, тот же самый больной ублюдок, который выдвинул против меня обвинения и засадил за решетку, – кривится Калеб, запуская пятерню в растрепанные светлые волосы.
Парни продолжают сыпать проклятиями, пытаясь понять, как такое произошло, но все, что я слышу – одна-единственная мысль, крутящаяся в голове на бесконечном повторе.
Они знают. Все знают. Весь мир знает.
Глава 58
Айви
Звонок горячему диспетчеру
Энджел: Мы с тобой, Айви
Тристан: Нина передает, что ты можешь взять столько времени, сколько нужно
Тристан: Мне жаль, что все так происходит
Калани: Проси все, что угодно, мы устроим
Энджел: Мы любим тебя
Бандитки из книжного клуба
Лайла: Думаю о тебе <3
Белла: Мы рядом, Айви. Только шепни, и сразу примчимся
Синди: Вооружившись вилами
Синди: Для тебя – все что угодно, моя хорошая
БУМ.
Я вздрагиваю: рык брата громовым раскатом разносится по погруженной в тишину горе.
Сидящий рядом на диване Маттео делает глубокий вдох и поднимается. Чеканя каждый шаг, открывает входную дверь уединенного домика на две спальни, медленно притворяет ее за собой и уходит утешать лучшего друга.
Впервые после той трагедии на праздничном ужине в честь моего дня рождения я остаюсь совершенно одна.
Медленно откинувшись на спинку дивана, беру лежащий рядом пульт и включаю телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься. И тут же замираю. На экране появляется репортер; холодный свет новостной студии озаряет погружающийся в сумерки домик, пока абсолютно незнакомый человек рассуждает о моем изнасиловании.
По позвоночнику пробегает дрожь: ледяной холод настолько глубоко въедается в кости, что, кажется, я больше никогда не смогу согреться.
Теперь это реальность?
Из этого отныне будут состоять мои дни?
Чужие люди станут строить догадки о том, что со мной произошло? Будут ковыряться в грязном белье и препарировать обрывки истории? Обвинят меня во лжи? Продолжат насиловать новыми, самыми изощренными способами, о которых я даже не подозревала?
– По имеющимся данным, сестра звезды «Ледяных Ястребов» Калеба Эллингтона, предположительно, неоднократно подвергалась насилию со стороны не кого иного, как отца Калеба и Айви, который также поддерживал близкие отношения с лучшим другом и товарищем Калеба по команде – Маттео Валенти.
Меня охватывает такая крупная дрожь, что пульт в руке ходит ходуном.
– Обвиняемый, Маркус Эллингтон, выступил с заявлением и дал эксклюзивный комментарий, – диктор кивает, и картинка меняется: вместо привычной студии на экране возникает другой репортер на фоне дома моего детства, поднесший микрофон к губам.
Кровь отливает от лица.
– Эван? Тебе слово, – передает эфир первый репортер.
Эван с серьезным лицом касается микронаушника и делает шаг в сторону.
– Спасибо, Люси. Рядом Маркус и Серена Эллингтон, они согласились сделать эксклюзивное заявление.
Сердце пронзает ледяной ужас: в кадре появляются родители. Сама того не осознавая, я оседаю на дощатый пол. Глаза застилают слезы, я исступленно мотаю головой.
От одного вида отцовского лица желудок скручивает спазмом. Он изо всех сил пытается нацепить маску невинности и скорби, и от фальши к горлу подкатывает желчь.
– И меня, и мою жену глубоко огорчает, что дочь распространяет подобную ложь. Мы убиты горем. Делать такие заявления... мы крайне обеспокоены ее психическим здоровьем и состоянием. Мы бы никогда не подвергли детей опасности.
– Вы хотите сказать, что обвинения Айви...
– Какого хера.
Громкий голос Маттео разносится по дому. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Калеб, вошедший следом, пересекает комнату в два огромных, стремительных шага и вырубает телевизор.
Наступает такая оглушительная тишина, что, клянусь, я слышу бешеный стук сердец.
Плечи Калеба тяжело вздымаются и опускаются; сжатые в кулаки руки дрожат от нечеловеческого напряжения, с которым он пытается сдержать себя. Он медленно поворачивается, и от написанной на лице ярости у меня перехватывает дыхание.
– Я убью его, – чеканит он, и в тоне звучит смертельная клятва.
Маттео шагает вперед, кладет руку мне на плечо и крепко сжимает. Его большой палец успокаивающе поглаживает кожу – простое прикосновение удивительным образом возвращает в реальность, когда он роняет:
– Поверь, не ты один этого хочешь.
Калеб мотает головой.
– Нет, я его прикончу. Он... – злость мгновенно испаряется, стоит его взгляду упасть на меня. – Он... – слова снова застревают в горле, а нижняя губа начинает предательски дрожать.
– Калеб, – мягко окликает Маттео.
Брат поднимает полные слез глаза на Маттео.
– Я хочу убить его, Валенти. Хочу убить, – он делает глубокий, прерывистый вдох и повторяет сквозь надрывный всхлип. – Я хочу убить его.
Не дав нам и шанса на утешение, Калеб стремительно выходит из дома. За грохотом захлопнувшейся двери тут же следуют звуки рвотных позывов. Маттео дергается следом, но я резко поднимаю руку и перехватываю его запястье.
– Позволь мне. Нам нужно поговорить.
Он хмурится; на лице читается явная тревога.
– Уверена? На тебя и так свалилось столько тяжелых разговоров. Слишком многое произошло, Птичка. Слишком многое.
– Ему нужно выплеснуть эмоции, – шепчу я.
– А что нужно тебе?
С трудом сглотнув, я признаюсь:
– Хочу вернуть свою жизнь.
В Маттео бушует внутренняя борьба. По взгляду видно, как в голове проносятся тысячи мыслей, прежде чем он огромным усилием воли заставляет себя разжать пальцы.
Но не успеваю я и шагу ступить, как он опускается на колени, бережно устраивая мои ладони у себя на бедрах.
– Не доводи себя до точки невозврата, Птичка. Я не переживу, если потеряю тебя. Понимаю, ты не в силах вынести груз, но хочу, чтобы знала: я рядом и готов разделить эту ношу. Готов помочь всем, чем потребуется. Найти адвоката, прятать от всего мира, крепко держать в объятиях, когда ты срываешься... Черт, Птичка, если завтра ты проснешься с желанием сжечь все дотла, я возьму в руки нож и встану плечом к плечу, – он мягко сжимает мои пальцы. – Стану тем, кто тебе нужен. Только скажи.
Подавшись вперед, я кладу ладонь ему на щеку и тихо отзываюсь:
– Мне нужен ты, Маттео. Такой, какой есть.
Он утыкается лицом в мою ладонь и целует ее. Губы на мгновение задерживаются на коже, затем он глубоко вдыхает, отстраняется и кивает на дверь.
– Иди.
Я нахожу Калеба на краю участка, где он яростно швыряет камни в бездну горного леса.
Хруст ветки под ногой заставляет его обернуться. Калеб шумно выдыхает, стискивая в кулаке оставшиеся камни.
– Прости, что сорвался. Я стараюсь держать себя в руках, Айви. Из кожи вон лезу, чтобы оставаться сильным ради тебя, но...
– Ты злишься, – подсказываю я.
– Злость – слишком слабо сказано.
Подойдя к брату, я протягиваю ладонь. Его взгляд мечется от раскрытой руки к лицу, а затем он бережно вкладывает в нее камни.
– Ты имеешь полное право злиться, Калеб. Мы все злимся. Такое тяжело переварить. Не будь к себе строг, – я с силой швыряю один из камней, и от резкого движения по венам разливается пьянящая волна эндорфинов.
Повернувшись к брату, я протягиваю один из камней.
Он открывает рот, но тут же захлопывает его.
– Договаривай.
На его глаза наворачиваются свежие слезы, и Калеб хрипло выдавливает:
– Как я не замечал? – брат шмыгает; голос ломается так же, как и сердце. – Мы же выросли под одной крышей, Айви. Каждую ночь я спал в соседней комнате и ни о чем не догадывался. Как? Как мама не замечала? Как... как вообще никто ничего не замечал?
– Потому что он умело прячет истинное лицо, – сделав глубокий вдох, я отворачиваюсь, не в силах выносить его скорбь. – Потому что носил маску. Тот монстр, которого я в нем видела, та темная сторона... он скрывал так искусно, что порой даже забывала о ее существовании, – я замахиваюсь, собираясь бросить еще один камень, но понимаю, что сил больше нет. Безвольно опустив плечи, сажусь на землю. Калеб устраивается рядом; повисает тишина, пока я собираюсь с мыслями, подбирая нужные слова. – Он ждал, пока все уснут. А если кто-то просыпался, просто говорил, что зашел меня проверить или услышал шум. Придумывал любую удобную отговорку, но, если честно, по ночам редко кто вставал.
Из груди Калеба вырывается сдавленный всхлип.
– Я должен был догадаться.
– Как?
– Я ведь спал совсем рядом, Айви, в конце коридора, – тихий, надломленный голос разрывает мне сердце.
– Как и мама. Как и Маттео. Твоей вины в этом нет, Калеб. Виноват только он.
Шмыгнув, брат стирает покатившиеся по щекам слезы.
– Даже не знаю, с чего начать. У меня столько вопросов, и не уверен, что смогу вынести ответы на большинство из них. Я просто... просто поверить не могу, что ты тащила все в одиночку. Совру, если скажу, что мне не больно. Меня выворачивает наизнанку от мысли, что ты не решилась открыться.
– Я не хотела этого, Калеб. Не хотела, чтобы кто-то знал... Не хотела все разрушить.
– Мы сломались уже давно. Семья рухнула в тот самый миг, когда он впервые к тебе прикоснулся, – Калеб замолкает; повисает тяжелая, удушливая пауза, прежде чем он едва слышно произносит: – Как долго это продолжалось?
Куда легче вытащить из сердца нож, чем выдавить слова, застрявшие на языке.
Ведь стоит Калебу узнать все подробности...
– В три года он впервые ко мне притронулся, – у Калеба с губ срывается нечто среднее между всхлипом и потрясенным вскриком, но до одури страшно смотреть, как признания ломают его. Поэтому я, словно последняя трусиха, упрямо пялюсь прямо перед собой на гору, наблюдая, как небо рассекают птицы. Вот бы упорхнуть вслед за ними. – Все прекратилось в тринадцать, с первыми месячными, – губы кривятся от омерзения. – Он заявил, что я стала противной, что тело изменилось...
– Потому что ты перестала быть ребенком.
Тяжесть правды душит, поэтому я просто киваю.
– Когда мама об этом узнала?
История причиняет такую боль, что кажется физической раной – такой, с которой нужно срывать повязку и дать крови сочиться из тела. Поднимая с земли опавший листок, я начинаю рвать его на мелкие кусочки, чтобы занять руки.
– Пожалуйста, Ви, не скрывай ничего. Мне нужно знать – столько, сколько ты готова рассказать, – нужны ответы. Просто... кажется, что мир перевернулся с ног на голову, и я пытаюсь сложить новые кусочки пазла, но их не хватает.
Краем глаза я вижу в его взгляде то отчаяние, которое слышала в собственном голосе, и понимаю, что не могу отказать.
В конце концов, это и его отец.
Приоткрыв губы, я даю истории вылиться, несмотря на то, как трудно двигать языком и использовать голосовые связки, несмотря на то, как физически больно преодолевать комок в горле, несмотря на то, как сильно сжимается сердце в груди, словно тоже плачет.
Я рассказываю брату все. Начиная с самого начала.
Папа часто заглядывал в комнату поздно ночью, и я загоралась, как фейерверк в День Независимости. В те времена я обожала сказки на ночь – ждала с нетерпением весь день. Он читал мне, подделывая голоса персонажей. Однажды ночью думала, что он вернется, чтобы продолжить сказку, и я умоляла не прекращать читать.
Как же я ошибалась.
Тогда он впервые прикоснулся ко мне, и с тех пор я навсегда лишилась невинности.
Оглядываясь назад, кажется, будто я смотрю на совершенно другого человека. Вижу, как он сидит на краю кровати, в воздухе витает затхлый запах виски, а широкая улыбка исчезает, когда он невнятно произносит:
– Будь хорошей девочкой и покажи папочке, как сильно его любишь.
Его рука скользнула под простыню, и впервые в жизни я возненавидела прикосновения отца. Это уже не были руки отца; его объятия больше не казались безопасными.
Под угрозами убить Калеба я тихо плакала в постели, не понимая, почему папа говорил, что это любовь, когда его руки причиняли боль. Почему показывал свои интимные места и почему мое тело делало вещи, которые ни одна маленькая девочка не должна была бы когда-либо видеть.
Это был первый раз, когда он прикоснулся ко мне, и последний раз, когда я была невинной.
В тот день и каждую последующую ночь меня лишали невинности. Я молчала, подавленная ужасом того, что он убьет брата, которого обожала всем сердцем. И насилие продолжалось день за днем, недели сменялись месяцами, а месяцы превращались в годы.
Калеб не прикасается ко мне. Он молча сидит рядом, пока я рассказываю, как отец перешел от прикосновений ко мне и к себе самому к полноценному изнасилованию, когда мне было пять.
Детали, о которых ему не нужно знать, я оставляю. Есть вещи, которыми никогда не поделюсь – ни с полицией, ни даже с Маттео. Есть вещи, о которых никогда не хочу говорить, – правды, от одной только мысли о которых, если задерживаюсь слишком долго, тело замирает. Если я о них говорю, это значит, что все действительно произошло, а я не хочу этого признавать.
Я заканчиваю рассказ о том, что говорила и делала мать, о том, как воспоминания вернулись, пока я была с Картером, и о том, как Фелисити и Картер сблизились, обсуждая способы «помочь мне» справиться с болью, но в итоге только усугубили.
Только когда я выплеснула из души все, что накопилось, брат поворачивается с покрасневшими глазами и спрашивает:
– Те ночи, когда умоляла спать в моей комнате... Ты... ты знала, что он придет?
Я знаю, что ответ раздавит его, знаю, что разбивает Калеба и без того уязвимое сердце, поэтому молчу. Но это тоже ответ, по-своему.
– Айви... – шепчет он. Бросает на меня взгляд, отворачивается и опускает голову между коленями. Мой брат – сильный, упрямый, харизматичный, озорной брат, у которого всегда на лице улыбка, – превращается в разбитого человека. – Я ненавижу себя, – тяжело дышит Калеб. – Ненавижу. Мне жаль, Айви. Чертовски жаль за все это, за то, как с тобой обращался последние недели, за то, что не был рядом. Мне так жаль.
Плечи Калеба яростно дрожат, а слезы, льющиеся из глаз, падают на землю.
И я ничего не могу сделать, чтобы исправить ситуацию, поэтому сижу рядом с братом, пока правда о секретах роет могилу, достаточно глубокую, чтобы он, как и я, задохнулся от поступков отца.
