Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 29 страниц)
Глава 63
Айви
Три месяца спустя
Звонок горячему диспетчеру
Энджел: Желаю удачи
Тристан: Когда вернешься на работу, тебя будет ждать именной кусочек бананового хлеба <3
Калани: Посылаю лучи позитива!
Бандитки из книжного клуба
Белла: Думаю о тебе, пожалуйста, дай знать, если что-нибудь понадобится!
Синди: Держи нас в курсе
Лайла: Мы тебя любим <3
Это первый раз со дня рождения, когда я вижу людей, давших мне жизнь.
Я бы назвала их родителями, но оба давно лишились этого звания.
Скажи мне кто-нибудь три месяца назад, что буду сидеть в зале суда, смотреть на монстра, который не просто вырастил меня, но и калечил немыслимыми способами, и при этом не возникнет желания бежать к ближайшему унитазу – я бы рассмеялась ему в лицо.
Но вот она я. Сижу на ряду позади стола окружного прокурора. Рядом Маттео крепко сжимает мою руку, справа – брат. И я... не умираю внутри.
Не могу сказать, что я в порядке – вряд ли вообще когда-нибудь буду, если дело касается этой темы, – но я выживаю, дышу и продолжаю жить, несмотря на все, через что пришлось пройти за последние недели.
В ту ночь, после того как сказала Маттео, что готова встретиться с реальностью лицом к лицу, готова бороться, мы остались в домике. Вернулся Калеб, и сами приготовили пиццу, включили фильм.
Это было максимально далеко от нормальности, но я до сих пор с теплом вспоминаю тот вечер. Во-первых, потому что Маттео впервые сказал, что любит меня. Во-вторых, потому что двое самых важных людей в моей жизни были рядом, и я никогда этого не забуду.
Возвращение в город на следующий день, после трех суток полной изоляции, стало настоящим шоком.
Тристан оказался прав: Нина проявила невероятное понимание и чуткость. Мне дали восемь недель отпуска с сохранением рабочего места. Знание того, что на мне больше не висит этот груз, что есть тихая гавань и возможность вернуться к любимому делу, когда я буду готова... До сих пор не перестаю ее благодарить.
Потому что мне нужно было это время. Я бы ни за что не смогла вернуться на работу и делать вид, что ничего не произошло. Не после того, как все изменилось.
Калеб временно переехал к нам, потому что журналисты разбили лагерь перед входом в дом. Я почти три недели не могла высунуть нос на улицу. Единственным, что спасало от сумасшествия, был спортзал в комплексе – а точнее, беговая дорожка. Я наматывала километры на тренажере, а Маттео всегда был рядом, бежал на соседнем.
Сказать, что мне повезло иметь такого партнера, как Маттео, в этот период – значит не сказать ничего. В те долгие часы, когда сон не шел, когда на меня давил груз осознания того, что теперь весь мир наблюдает за мной и знает о прошлом, Маттео становился кислородной маской. Он помогал мне делать каждый вдох сквозь тяжесть.
Я обязана ему жизнью, как бы ни спорил с этим утверждением.
Как и своему психотерапевту.
Я созванивалась с ней каждый божий день на протяжении тех трех недель, пока будни состояли из бесконечных бесед с адвокатами и часов, проведенных перед телевизором, где крутили новости о моей истории и о других девушках, которые продолжали заявлять о себе. После первых, самых изнурительных недель я сократила количество сеансов до трех, а затем и до двух раз в неделю.
Мы все еще работаем в этом режиме. Оказывается, когда мир обсуждает твою травму, а изрядная часть людей решает назвать тебя лгуньей, мозг внезапно разблокирует целый новый пласт воспоминаний – просто чтобы доказать: да, это действительно было.
Этот аспект давался особенно тяжело, и я знаю, что Маттео тоже; просто никогда не признается в этом вслух. Но как могло быть иначе? Как могло не ломать его, когда он подходил, чтобы просто обнять меня, а в следующую секунду я видела перед собой не его, а нависающего отца? Как могло не бить по нему, если случайно брошенная им или Калебом фраза мгновенно отбрасывала в те времена, когда мне было шесть, и я слышала, как отец шепчет на ухо те же самые слова?
Это чертовски выматывает – видеть, как все ходят на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть, просто потому, что твой разум наконец-то позволил тебе вспомнить то, от чего так долго защищал.
Терапия, при всей потрясающей эффективности, имеет пределы. В сутках не так много часов, а человеческая психика способна переварить лишь определенный объем боли за короткий срок. Это тоже выматывает – по совершенно иным причинам, – но оно того стоит. Стоит продолжать приходить на сеансы, потому что потом самые жуткие кошмары перестают так часто преследовать тебя во сне. Триггеры, от которых раньше сносило крышу, начинают слабеть.
И вдруг ты понимаешь, что можно жить. Воспоминание становится переносимым.
Ровно до того момента, пока на поверхность не всплывает новое, и ты снова оказываешься в исходной точке.
Вот чего люди по-настоящему не понимают о травме. Это не просто одно крупное событие, о котором можно поговорить и забыть. Это тысячи мелких деталей и запутанных моментов, за которые цепляется мозг – как тысячи порезов от бумаги. Все они одинаково глубокие, из всех одинаково хлещет кровь, и каждый отчаянно нуждается во времени и внимании. Но у тебя всего две руки, чтобы попытаться исцелить их все разом. По крайней мере, я вижу это именно так.
В общей сложности заявили о себе тридцать семь девушек. Я не разговаривала ни с одной из них. Стыд и чувство вины за то, что боль причинил мой отец, сковывают язык и сердце.
Тридцать семь.
Тридцать семь искалеченных и извращенных детских судеб. Самой младшей было шесть.
Тридцать семь изнасилованных тел.
Тридцать семь разрушенных жизней.
Тридцать восемь, если считать его собственную дочь.
Из-за извращенного разума Маркуса Эллингтона пострадали тридцать восемь девушек – и это только те, кто нашел в себе смелость выступить и рассказать истории. Только те, кто вообще вспомнил, что с ними произошло.
Он втирался в доверие, манипулировал, преследовал и насиловал. Обладая властью тренера детской футбольной лиги, через которую каждый год проходила новая группа девочек, Маркус злоупотреблял каждой каплей авторитета.
Но окончательно крышку его гроба захлопнули фотографии.
Не уверена, что уместно слово «повезло», учитывая годы непрерывного насилия, которому я подвергалась в собственном доме. Но в тот день, когда окружной прокурор сообщил, что Маркус Эллингтон отправится за решетку до конца своих дней благодаря найденным фотодоказательствам, я почувствовала именно это.
Не хотела знать подробностей, не хотела давать мозгу очередную зацепку, но Калебу необходимо было знать все. Нужно было столкнуть разум с реальностью – чтобы навсегда разрушить образ того идеального отца, с которым он вырос. Поэтому я сидела на диване между братом и парнем, слушая о детской порнографии, обнаруженной на компьютере отца.
Некоторые снимки были скачаны с сайтов или из групп даркнета, в которых он состоял. Но другие...
Другие были способом заново переживать те пытки, которые он им устраивал.
Фотографии маленьких девочек, переодевающихся в раздевалках; фотографии в кабинете... и на всех их лицах застыл неподдельный ужас.
Маркус продолжал настаивать на невиновности, равно как и моя мать – ровно до того момента, пока не всплыли фотографии. С тех пор мы не видели ни одного интервью. Гневные посты в соцсетях, смешивающие мое имя и психическое здоровье с грязью, мгновенно прекратились.
Все стихло.
Никогда в жизни я не слышала от этого человека такой оглушительной тишины, и в ней было столько свободы.
Больше не пришлось выступать в суде и давать показания. Маркус Эллингтон признал себя виновным по тридцати восьми пунктам обвинения в сексуальном насилии над несовершеннолетними, тридцати восьми пунктам сексуальной эксплуатации детей, а также в хранении, производстве и распространении детской порнографии.
Слова, которые, как мне казалось в те изнурительные первые месяцы, я никогда не услышу, теперь громовым эхом разносятся по залу, пока судья зачитывает обвинения Маркусу.
– Суд приговаривает подсудимого, Маркуса Эллингтона, к пожизненному заключению в Департаменте исправительных учреждений Колорадо без права на условно-досрочное освобождение.
Кажется, будто весь зал одновременно выдыхает. Но я все еще не решаюсь обернуться и встретиться взглядом с кем-либо из других девушек. В особенности с той, мысли о которой тяжелее всего давят на сердце. С той самой, чье имя в списке вызвало у меня тошноту.
Маркус сгниет в камере, но это не изменит того, что он совершил. Не сотрет воспоминания, не прогонит кошмары, не сделает будни легче. Просто приносит облегчение мысль о том, что хотя бы в этот раз монстр оказался за решеткой.
Я кошусь в сторону. Киран Эшфорд сидит рядом с Калебом, в глазах блестят слезы.
Возможно, его монстр все еще на свободе, но брата накрывает волна облегчения от того, что мой наконец-то получил по заслугам. Киран выдавливает слабую улыбку и откидывается на спинку скамьи.
Есть лишь один человек, который не вздыхает с облегчением. Тот единственный в зале, кто все еще надеялся, молился и цеплялся за крошечную нить безумной иллюзии, что Маркус не монстр.
Серена Эллингтон сидит на ряду за столом защиты; губы и подбородок безостановочно дрожат.
Маттео прослеживает мой взгляд, тело каменеет. Он обнимает меня за плечи, притягивает ближе и нежно целует в макушку.
– Все кончено, Птичка. Все кончено.
Слегка отстранившись, я смотрю на свою опору и тихонько улыбаюсь. Он понимает, что приговор не решит всех проблем, и еще раньше сделал все, чтобы я не возлагала слишком больших надежд на то, что тюремный срок Маркуса станет панацеей. И он был прав. Да, я чувствую невероятное облегчение и безопасность, но это не способно исцелить ту глубокую, пульсирующую боль, которая навсегда поселилась в сердце.
Повернув голову, я тянусь к брату и крепко сжимаю его ледяную руку, пока на запястьях Маркуса Эллингтона защелкиваются наручники. Несмотря ни на что, он держит спину прямо, а подбородок высоко поднятым, пока его уводят из зала суда.
Это последний раз, когда я вижу отца.
Не знаю, чего именно я ожидала, но Калеб сидит неподвижно, как изваяние; взгляд намертво прикован к двери, за которой скрылся Маркус. Он стискивает зубы с такой силой, что я удивляюсь, как они до сих пор не искрошились.
Я не единственная, на кого все это повлияло. И Маттео – не единственный, кто взял на себя удар и помогал нести этот неподъемный груз. Калеб тоже пострадал. Он так и не стал прежним с моего дня рождения – с той самой ночи, когда элементы пазла сложились воедино, и он осознал, что отец – не просто отец, а нечто куда более страшное.
И, глядя на брата, становится страшно от того, насколько глубоко его это сломало.
Не успеваю я ничего сказать, как двери зала открываются, и люди начинают расходиться, освобождая ряды. Могу представить, что большинство девушек надеются оставить весь этот кошмар прямо здесь, в этой комнате.
Я знаю, что сама этого хочу.
– Готова идти? – шепчет Маттео мне на ухо.
Окинув взглядом опустевший зал, где больше нет ни судьи, ни приставов, ни Маркуса, я киваю и поднимаюсь. Ноги на удивление крепко держат. Ровно до того момента, пока я не оборачиваюсь и не вижу Сару Мартин.
Тело каменеет. Я полностью застываю, оказавшись лицом к лицу с тем единственным человеком, с которым просто обязана поговорить, но до сих пор не могла найти в себе сил.
Лучшая подруга детства.
Та самая, что внезапно вычеркнула меня из своей жизни после одной из ночевок.
Калеб, должно быть, прослеживает мой взгляд, потому что наклоняется и шепчет:
– Тебе стоит с ней поговорить, Айви. Вы обе заслужили этот разговор.
Я пытаюсь ответить брату, пытаюсь сказать, что хочу этого, что отчаянно жажду узнать, что именно произошло в те годы, хотя в глубине души уже знаю ответ.
Больше всего я боюсь услышать, что она винит меня.
Я знаю, что на ее месте винила бы. Я бы ненавидела этот дом, человека и ту самую подругу, которая с улыбкой провела меня в эти двери, хотя прекрасно знала о монстре, прячущемся внутри.
Я была слишком мала, чтобы понять, что отец лжет, когда называл меня «своей особенной девочкой» и говорил, что только я способна подарить ему любовь, которой заслуживает. Он дрессировал меня, заставляя верить, что любовь равна боли. Я не могла знать, что он калечит кого-то еще. Он убедил меня, что все папы так поступают со своими маленькими дочерьми, несмотря на слезы и задушенные крики.
И все же, глядя на бывшую лучшую подругу, понимаю: моя вина в этом тоже есть.
В конце концов, этого бы с ней не случилось, не будь она моей подругой.
– Птичка? – мягко зовет Маттео; Сара ждет моего шага.
Шумно выдохнув, я бормочу:
– Пойду поговорю с ней.
– Ты уверена?
В его голосе сквозит неприкрытое беспокойство. Повернувшись, я поднимаю руку и ласково глажу его по щеке.
– Я справлюсь. Со мной все будет хорошо.
Его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу, прощупывая, ища малейшие признаки лжи.
– Как насчет того, чтобы вы прогулялись через дорогу, в парке? Поговорите, а мы с Калебом посидим на скамейке неподалеку, на случай, если понадобимся.
Мой милый, заботливый мужчина. Всегда защищает мое сердце и оберегает все еще неокрепшие крылья.
– Отличная идея.
Наклонившись, он оставляет невесомый поцелуй на моей щеке.
– Мы будем идти следом.
Калеб сжимает мое плечо.
– Киран сходит за едой. На Сару тоже возьмет, если она захочет. Ты справишься.
– Спасибо.
Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я опускаю руку и медленно направляюсь к Саре. С каждым шагом ноги становятся все тяжелее, а страх услышать то, что она скажет, нарастает как снежный ком.
Правду, которую я заслужила услышать.
Остановившись в паре шагов, мы просто смотрим друг на друга, пока я не прерываю повисшее напряжение тихим:
– Привет.
Ее губы трогает грустная улыбка, когда она вторит:
– Привет.
– Не хочешь прогуляться до парка через дорогу?
Она словно выдыхает с облегчением.
– С удовольствием.
Из-за журналистов, толпящихся у главного входа, мы с Сарой, Калебом, Маттео и Кираном выходим через заднюю дверь здания, минуя назойливых репортеров.
Мы идем в полном молчании – оно кажется одновременно невыносимо тяжелым и обманчиво легким, и противоречие сбивает мое бедное сердце с толку. Только когда мы вступаем на территорию парка, где щебечут птицы, а городской шум стихает, Калеб с Маттео оставляют нас с Сарой вдвоем. Киран отделился еще у здания суда, отправившись на поиски еды.
Мы делаем целый круг по парку, прежде чем одна из нас решается нарушить тишину. Мне стыдно признаться в своей трусости, но это была не я.
– Я видела твою маму в суде; она сидела позади него.
Ее фраза повисает в воздухе, обрушиваясь на грудь многотонной плитой.
Кивнув, я опускаю взгляд на туфли; наш и без того неспешный шаг замедляется еще больше.
– Это была Серена.
Сара слегка запинается, прежде чем снова подстроиться под ритм.
– Я видела, что она стояла рядом с ним во время интервью, но думала, что после того, как все жертвы заговорят и будут представлены доказательства, она перестанет его поддерживать.
Задрав голову, я щурюсь от яркого солнца и морщусь.
– Я все рассказала за несколько месяцев до того, как об этом узнала пресса. Сколько бы ни умоляла поверить, она осталась непреклонна. У меня еще теплилась надежда, что до нее дойдет, но...
– Мне жаль, Айви, – она делает глубокий вдох. – Зная, каким адом все это было для меня, даже представить не могу себя на твоем месте. Мама была моей главной опорой все это время. Не представляю, как бы я справилась без нее.
Горло сжимается спазмом, грозясь проглотить все слова еще до того, как они успеют слететь с губ.
– Я не знаю, с чего начать. Слышала, ты хотела поговорить... я просто... – резко остановившись, я понимаю, что больше нет сил переставлять ноги, а перед глазами все плывет от непролитых слез. – Прости, – судорожно выдыхаю я. – Когда я увидела твое имя в списке... то чувство вины...
Сара, сама глотая слезы, бросается ко мне, вцепляется в предплечья и яростно мотает головой:.
– Нет, не смей брать на себя вину. Это не твоя ноша, Айви.
– Но этого бы не случилось, если бы мы не дружили! – всхлипывая, я продолжаю давиться словами. – Этого вообще не должно было случиться.
– Не должно было, но это не твоя вина, Айви. Ни капли.
– На твоем месте я бы себя ненавидела, – выдавливаю я сквозь рыдания. – Я бы поняла, если бы ты меня ненавидела.
Очертания Сары перед глазами сливаются в одно сплошное размытое пятно. Шагнув ко мне вплотную, она тянется и вытирает слезы, но от этого они лишь катятся еще быстрее.
– Это я должна тебя утешать. Это был мой... – я не могу произнести это. Не могу произнести слово «отец».
Больше никогда.
Ни за что на свете.
Отныне он известен только как монстр.
– Айви, никто тебя не винит, милая. Мы все прекрасно понимаем, кто настоящий виновник. Все до единой.
Я изо всех сил стараюсь совладать с эмоциями, пытаюсь обуздать цунами, грозящее затопить с головой. Шмыгнув, я отстраняюсь, утираю глаза и не решаюсь заговорить, пока не почувствую, что смогу это сделать, не превратившись в лужу слез.
– Ты даже не представляешь, как много для меня значат твои слова.
– Это из-за этого ты ни с кем не разговаривала? – спрашивает она.
Не в силах выдавить ни звука, я лишь киваю, а затем из меня вырывается насмешливое фырканье, и я неопределенно взмахиваю рукой в сторону здания суда.
– Особенно на фоне всего того, что писали в интернете. Всего, что он говорил... и Серена тоже.
– Думаешь, ты когда-нибудь сможешь ее простить?
– Боже, нет. Она уничтожила все, что было между нами, в тот самый день, когда заявила, что не верит. Все, что было после – лишь очередные гвозди в крышку ее гроба.
– А как же Калеб?
Шумно выдохнув, я признаюсь:
– Ему очень тяжело. Не представляю, чтобы он когда-нибудь снова заговорил хоть с кем-то из них.
Сара качает головой.
– Неужели она правда ничего не знала?
– Сомневаюсь. Но даже если и знала, то наглядно продемонстрировала, как именно поступила бы – просто спрятав голову в песок.
Мы снова неспешно идем по аллее, когда Сара спрашивает:
– Как думаешь, что с ней теперь будет? Все же знают, чью сторону она выбрала.
Пожав плечами, я отвечаю:
– Я не желаю ей зла, но дни, когда меня хоть как-то волновало ее будущее, закончились в тот момент, когда она выбрала его.
Сара кивает и заправляет за ухо прядь каштановых волос.
– Я тебя не виню, – мягко произносит она. – Я бы чувствовала то же самое.
Сделав глубокий вдох, я смотрю на Сару – по-настоящему вглядываюсь в нее. И впервые замечаю мешки под глазами, замечаю, что одежда висит на ней чуть свободнее, чем нужно, и то, как она нервно ковыряет кожу вокруг ногтей.
Я не единственная, кто страдает.
– Наверное, глупый вопрос, но... как ты держишься?
– Никакой он не глупый, – она делает резкий вдох, чтобы тут же с шумом выдохнуть его. – Не лучшим образом. Полагаю, у тебя накопились вопросы?
– Миллион, просто не знаю, с чего начать...
Сара обхватывает себя руками; взгляд застилает та самая отстраненная пелена, и я невольно задумываюсь: неужели мои глаза выглядят так же? Тот ли это взгляд Маттео постоянно пытается уловить?
– Я хочу извиниться... за то, как поступила с тобой. Мы были юными, Айви, но ты была моей лучшей подругой на протяжении стольких лет, а я просто... растворилась. Без единого слова, без объяснений: сегодня я есть, а завтра меня нет. Это было ужасно.
– Совру, если скажу, что тогда это меня не растоптало, но сейчас я все понимаю, Сара. В этом есть логика, и я никогда не стану винить тебя за то, как справилась. Будь я на твоем месте, тоже бы себя ненавидела.
Сара замирает как вкопанная; не в силах поднять на меня глаза, она тихо произносит:
– В том-то и дело. Я не ненавидела тебя, Айви. Мне отчаянно хотелось с тобой поговорить, но он... угрожал... после всего. Сказал, что нельзя с тобой дружить, что если снова появлюсь в вашем доме, у него будет слишком сильный соблазн... – голос затихает, на глаза наворачиваются слезы, но усилием воли она заставляет себя выпрямиться, вздергивает подбородок и часто моргает, наотрез отказываясь позволить хоть одной слезинке упасть. – Я до ужаса боялась снова пройти через этот кошмар. Это бы меня просто сломало, и я бы не выжила. Мне просто невыносимо жаль, что ты стала заложницей ситуации.
Как бы я хотела быть такой же сильной, как Сара. Хотела бы уметь так же быстро брать себя в руки. Но все, о чем сейчас могу думать – это о том, как много он отнял. Он изолировал меня, угрожал, калечил подруг, отнял у меня лучшую подругу в тот самый момент, когда переживала худшее, что может случиться с человеком. Она дарила мне крошечные моменты покоя, утешения и нормальности в то время, когда я медленно шла ко дну.
– К-когда это произошло?
Сара слегка деревенеет; тело напрягается при одном лишь упоминании об этом.
– В ту последнюю ночевку. Субботний вечер, выходные перед Четвертым июля.
– Если это имеет хоть какое-то значение... мне очень жаль.
– Я знаю, – грустно отзывается она. – И мне. Тебе... а мне пришлось пережить это всего лишь раз.
Больше ничего не добавляет, да это и не нужно. То, что я проходила через это чаще, не умаляет ее боли – или боли других девочек. Это просто... делает ситуацию еще более трагичной.
– Ты правда меня не винишь? – спрашиваю я, склонив голову и внимательно изучая ее лицо.
К моему удивлению, я вижу лишь абсолютную искренность, когда она качает головой.
– Ни единой клеточкой. Даже тогда я понимала, что это не твоя вина. Просто было очень страшно, Айви. Он сказал, что убьет Хамфри, если я кому-нибудь проболтаюсь.
У меня непроизвольно вырывается судорожный вздох. Хамфри – любимый питомец семьи Сары, шоколадный лабрадор и самый очаровательный пес на свете. Он часто оставался во время ночевок, и рядом с ним я чувствовала себя в безопасности.
Во мне закипает гнев.
– Он угрожал Калебу и моей маме... а потом Маттео.
– Он мастерски умеет угрожать.
– Наводил леденящий ужас, – оцепенело произношу я.
Мы замолкаем, глядя вдаль парка. Где-то поблизости Маттео и Калеб наблюдают за каждым нашим движением, вероятно, гадая, что же заставило обеих резко уйти в себя.
– Некоторые из нас организовали сеть поддержки. Пара девочек из... – Сара прочищает горло. – Тебе стоит прийти. На следующей неделе первая встреча. Думаю, это сильно поможет.
Прикусив щеку изнутри, я шепчу:
– Можно подумать?
Она понимающе кивает и отмахивается.
– Ну конечно! Для некоторых это слишком сильный триггер, поэтому создали еще и групповой чат. Там запрещено обсуждать подробности, но просто приятно осознавать, что ты не одна.
– Я бы с радостью присоединилась, но только если это никого не смутит.
– Мы уже все обсудили с участницами. Уверяю, Айви, они только за. Они понимают, что ты тоже стала жертвой. Никто не держит на тебя зла.
– Хорошо.
Спиной почувствовав на себе чей-то взгляд, я оглядываюсь через плечо и замечаю Маттео и Калеба у одной из скамеек. К ним как раз подходит Киран, нагруженный пакетами с едой навынос.
– У тебя есть планы на обед? – спрашиваю я. – Не хочешь присоединиться?
Проследив за моим взглядом, Сара грустно улыбается.
– Я бы с радостью, но на той стороне улицы ждут мама и моя девушка.
– Как ей сейчас невероятно тяжело. Твердит, что обязана была заметить тревожные звоночки, но... никто ведь не заметил. Она, наверное, понесет вину и печаль с собой до самой могилы, особенно зная, что я столько лет молчала. Я призналась только когда все всплыло в новостях. Меня словно прорвало, слова полились сплошным потоком.
Внезапно ее лицо озаряет искренняя улыбка.
– Зато моя девушка знала. Я рассказала через месяц после начала наших отношений. Понятия не имею, что меня толкнуло на это, но рядом с ней я чувствовала себя в безопасности. Мы вместе уже пять лет, и все отлично. Надеюсь, в скором времени она сделает мне предложение.
– Она делает тебя счастливой?
Ее все более широкая улыбка говорит сама за себя, но она все же кивает в подтверждение.
– Безумно.
– Ты не представляешь, как я счастлива это слышать.
Пока мы возвращаемся к выходу из парка, я набираюсь смелости и говорю:
– Знаю, мы были совсем детьми, но я до сих пор с теплом вспоминаю то время и то, как мы были близки. Понимаю, что как раньше уже не будет, но я бы очень хотела не терять связь.
Она тут же поворачивается ко мне и сжимает плечо, заявляя:
– Больше всего на свете я хочу, чтобы мы снова стали подругами – в том формате, в каком обе сможем потянуть.
– Шаг за шагом? – предлагаю я.
Улыбка снова расцветает на ее лице.
– Шаг за шагом.
Мы обнимаемся на прощание, и в этот момент я замечаю, как мать выходит из здания суда. В солнцезащитных очках она торопливо спускается по ступенькам, но, заметив нас, замирает.
Я отстраняюсь, но не отвожу от нее взгляда. Сара тоже оборачивается; она крепко сжимает мою руку и шепчет:
– Береги внутренний покой, Айви. Ты этого заслуживаешь. Мы все заслуживаем.
И с этими словами, на прощание сжав мою ладонь, она легкой походкой направляется к матери и девушке, которые ждут на другой стороне улицы.
Береги внутренний покой.
Следуя совету Сары, я оберегаю покой: поворачиваюсь к матери спиной и ухожу от нее и от человека, которого она предпочла безопасности собственных детей.
Это не дается легко. Несмотря на все гадости, которые она наговорила, какая-то часть меня просто хочет маму. Хочет, чтобы она обняла меня, сказала, что все наладится, что понятия не имела и ей бесконечно жаль. Что она верит, что любит меня и больше никогда не позволит ему меня ранить.
Но этому не суждено сбыться.
Отныне каждый раз, когда буду испытывать острую потребность в маме, я буду сама давать себе ту любовь, то уважение, ту заботу и безопасность, которых она меня лишила. А в те дни, когда собственных сил будет недостаточно, тихой гаванью, где я смогу перевести дух и спрятать уставшие крылья, станет Маттео.
Потому что отныне я буду двигаться только в направлении безопасности.
Мысли тут же находят подтверждение: не в силах больше ждать, Маттео выходит навстречу. Он заключает меня в объятия, целует в макушку и шепчет:
– Я с тобой, Птичка.
– Я люблю тебя. Всегда и навечно, – шепчу я в ответ.
– Всегда и навечно, моя прекрасная девочка. Я люблю тебя.
