Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)
Глава 3
Маттео
Сучки из «Ледяных Ястребов»
Маттео: Внесешь залог, если меня арестуют?
Эллингтон: Всегда
Эллингтон: Мог бы и не спрашивать
Я не особо продумывал этот план, и осознание этого накрывает меня в тот момент, когда я останавливаюсь перед квартирой Айви и понимаю, что не взял у нее ключи. Единственная мысль, которая крутилась в моей голове, как заезженная пластинка: я его убью.
Трудно думать о чем-то другом после того, как увидел Айви настолько разбитой.
И ее слова... такие загадочные.
Что она имела в виду под «они все знали»? Знали что? Причину, по которой она почти год избегала всех нас?
Я просто скажу Эллингтону, что сделал то, что собираюсь сделать, потому что знал: он бы этого захотел. Уж точно я не могу признаться ему, что его младшая сестренка – единственная девушка, из-за которой мое сердце замирает.
– Какая досада насчет ключей. Придется просто вышибить дверь.
Сделав шаг назад, я мысленно представляю Айви, плачущую внизу в машине. И после этого поднять ногу и с силой впечатать ее в дверь оказывается проще простого. Звук распахивающейся двери – треск расщепленного дерева и грохот удара обо что-то внутри – становится музыкой для ушей.
Особенно когда гостиную оглашает женский визг.
Моя верхняя губа презрительно кривится. Я захожу внутрь и вижу, как Фелисити вскакивает с дивана, судорожно прикрываясь подушкой. Не то чтобы я вообще собирался пялиться. Обычно девушки, кроме Айви, меня не привлекают. Честно говоря, это проблема, и любой мозгоправ с удовольствием бы в ней покопался.
– Какого хрена?! – ревет Картер; вены на его шее вздуваются от ярости.
– Я смотрю, то, что вас застукали, не особо поубавило ваш пыл, – сухо бросаю я, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. Я не позволяю ни единой эмоции отразиться на своем лице.
Я знаю: открытая агрессия может пугать. Но ничто не пугает так, как абсолютно холодный, каменный мужик ростом под два метра.
Ледяной король.
Всю жизнь мне твердят, что я бессердечный, угрюмый, вечно недовольный ублюдок. Я никогда никому не признавался, как сильно ненавижу эти ярлыки, потому что во мне нет ничего подобного. Да, я угрюмый, но точно не бессердечный. Мне просто приходилось защищать свои чувства, и лучший способ это сделать – не показывать ни малейшего намека на тот ураган эмоций, который бушует внутри.
До этого момента мне никогда не нравилось, когда меня называли устрашающим.
Но сейчас я бы с превеликим удовольствием посмотрел, как Картер обоссытся от страха.
– Выметайся из моей квартиры! – орет он, мечась по гостиной и пытаясь прикрыть свой жалкий стручок.
– Понятия не имею, ради чего девушка стала бы рушить многолетнюю дружбу, если учесть размер этого члена, но что имеем, то имеем.
У Картера отваливается челюсть, а Фелисити ахает, выглядя искренне оскорбленной. Картер делает медленный шаг в мою сторону; что-то блестит в его взгляде и тут же гаснет.
Попался, ублюдок.
– Что ты мне сейчас сказал?
Прищурившись, делаю вид, что пристально его рассматриваю, пока он медленно сокращает расстояние между нами.
– Прежде чем ты подойдешь ближе, ответь на один короткий вопрос: ты сегодня зубы чистил? Или забыл, потому что Айви не было рядом, чтобы тебе напомнить?
Его глаза вспыхивают, а губа кривится в злобном оскале.
– Да как тебе наглости хватает...
Оторвавшись от косяка, я молниеносно вторгаюсь в его личное пространство, нависая над ним на добрых полторы головы. И я не упускаю из виду, как он вздрагивает.
– Нет, это тебе наглости хватает, ты, ничтожный кусок дерьма, – моя рука срывается вперед и стальной хваткой смыкается на его горле. Проигнорировав визг Фелисити за спиной, я понижаю голос до угрожающего шепота и впечатываю Картера в стену. – А теперь слушай сюда. Слушай очень внимательно, потому что я не повторяю дважды. Тем более всякому мусору. Ты сейчас же позвонишь арендодателю, возьмешь всю ответственность за квартиру на себя и немедленно вычеркнешь имя Айви из договора. Затем ты переведешь ей десять тысяч долларов, чтобы покрыть стоимость мебели. Ей придется все это здесь оставить, учитывая, что вы, два долбоеба, тут все осквернили.
С каждым моим словом ярость закипает в его серых глазах. Его дурацкие кудряшки падают на лоб, а на груди блестит пот – пот после того, как он трахал лучшую подругу Айви.
Никогда в жизни я никого так сильно не ненавидел.
Как он мог заполучить кого-то настолько идеального, как Айви, и так по-скотски с ней обращаться? Как он мог обладать той девушкой, от которой я так отчаянно жаждал любви и тепла, и просто бросить это ей в лицо?
– И видит бог, Картер, если ты этого не сделаешь, я отправлю те очаровательные фотографии тебя и Лиэнн твоему боссу, – моя улыбка становится поистине убийственной. – Поставлю их в известность о ваших маленьких обедах на парковке, которые вы оба так обожаете.
– Что? – визжит Фелисити.
Я не выпускаю Картера, упиваясь каждой каплей паники, затапливающей его лицо, пока Фелисити яростно топает к нам босыми ногами.
– Ты трахал Лиэнн?!
– Нет, детка...
Моя рука сжимается на его горле еще сильнее, перекрывая ему кислород и не давая закончить эту жалкую ложь.
– Ты лживый кусок дерьма!
– Меня забавляет ирония ситуации, – бормочу я, оглядываясь на нее через плечо. – Но до тебя и твоих двух извилин она явно не доходит, тупая ты идиотка.
Прежде чем я решу реально его убить и сесть в тюрьму, отпускаю Картера и быстро иду по коридору на поиски хозяйской спальни. Краем уха слушаю, как он жадно глотает воздух, пока Фелисити орет на него за измену.
Слушая их ругань, я глухо рычу и нахожу гардеробную. Хватаю первый попавшийся чемодан и начинаю без разбора кидать в него все, что принадлежит Айви. Мне нужно собрать ей вещей хотя бы на завтрашний день – позже я вызову грузчиков, чтобы они забрали все остальное, – но я не сомневаюсь, что Картер способен уничтожить ее вещи.
Даже несмотря на то, что виноват здесь он.
Что-то мне подсказывает, что он из тех людей, которые перевернут реальность с ног на голову так виртуозно, что в итоге вы оба начнете сомневаться в собственном имени.
Зайдя в ванную, я замираю: в мусорном ведре валяется куча упаковок от презервативов.
– Да вы, должно быть, издеваетесь, – сквозь зубы цежу я.
Еще быстрее сгребаю все, что похоже на женские принадлежности, и запихиваю в чемодан. Я не могу больше здесь оставаться. Я в двух секундах от того, чтобы спустить свою карьеру в унитаз из-за желания нанести им непоправимые увечья.
Выкатив чемодан в гостиную, я удостаиваю их обоих убийственным взглядом. Толкаю чемодан к входной двери, затем разворачиваюсь и, спиной чувствуя их ошарашенные взгляды, иду на кухню. Хватаю самую большую вазу, какую только могу найти, и ставлю ее под кулер холодильника. Мой взгляд цепляется за магнитики и фотографии на дверце.
Фото Айви и Фелисити. Айви и Картера. Картера и его друзей.
Целая жизнь.
Эти двое так бездумно и легкомысленно растоптали жизнь, которую они делили с Айви – ту самую жизнь, которую вместе и строили.
Как только ваза наполняется до краев, я возвращаюсь в прихожую, игнорируя их немые вопросы в глазах. С реакцией разъяренной кобры я выплескиваю ледяную воду прямо на голову Фелисити. Она слишком ошарашена, чтобы закричать; видимо, ледяной душ на время парализовал ее нервную систему.
– Это за то, что была сукой по отношению к Айви.
Затем я поворачиваюсь к Картеру. Он стоит с приоткрытым ртом, пока Фелисити отплевывается и стирает воду с лица. Я отвожу руку назад и вкладываю всю свою ненависть в удар, который обрушиваю на его лицо. Звучный хруст и брызги крови, разлетевшиеся по полу, не приносят того удовлетворения, на которое я рассчитывал, но он хватается за нос и вопит от боли.
Нависнув над ним, я цежу сквозь стиснутые зубы:
– А это за то, что ты кусок дерьма.
Ноющая боль, прострелившая мою руку, того стоила.
– Я мечтал сделать это очень давно, – тихо, утробно рассмеявшись, я с ухмылкой смотрю на него сверху вниз. – Полагаю, мечты все-таки сбываются.
Картер с трудом поднимается на ноги. Он вытирает нос тыльной стороной ладони, стряхивая кровь на паркет.
Я резко разворачиваюсь, хватаю чемодан и направляюсь к выходу; мой самоконтроль висит на волоске, отчаянно требуя продолжения банкета.
И тут я слышу его мерзкий, скрипучий голос.
– Я знал, что ты хочешь ее, с той самой секунды, как мы познакомились, Валенти. Просто оказался слишком ссыкливым, чтобы к ней подкатить, – он сухо, лающе смеется. – Наслаждайся моей сучкой, пока можешь. Потому что, как только я захочу ее вернуть, я заберу то, что принадлежит мне по праву. Только много ее не используй. Мне не нужна шлюха.
Ручка чемодана выскальзывает из моих пальцев.
Я поворачиваюсь. Очень медленно. Ярость, пылающая в моих глазах, стирает самодовольную ухмылку с лица Картера. И с самым настоящим, адским рыком я произношу:
– Что ты сейчас сказал?
Глава 4
Айви
Новое сообщение
Как же невыносимо осознавать, что тебе абсолютно не с кем поговорить
– Жалкое зрелище, – шепчу я себе под нос; новая волна слез застилает глаза, пока пустым взглядом сверлю экран с набранным текстом, который собиралась отправить... в никуда.
Я и сама не заметила, когда это произошло.
Когда позволила себе бесследно раствориться в пустоте.
Как умудрилась сделать Фелисити и Картера центром вселенной.
Как добровольно вручила власть легко меня растоптать.
Виноваты они не на сто процентов, но ненавидеть их чертовски легко. Легко закрыть глаза на то, как несколько месяцев назад, когда воспоминания по крупицам начали возвращаться, я отгородилась от мира. Отказалась от любимых занятий, от близких людей... от самой жизни.
От меня прежней осталась лишь оболочка.
Абсолютно пустая оболочка.
Сморгнув пелену слез, я поднимаю голову как раз в тот момент, когда створки лифта плавно разъезжаются в стороны. Из кабины выходит Маттео, волоча чемодан, готовый вот-вот лопнуть, но ахаю я совершенно по другой причине.
Пулей выскочив из салона, я кидаюсь к нему.
– Господи боже мой, ты их убил?! – едва не срываюсь на визг, приходя в ужас от крови, густо заляпавшей его руки и грудь.
Твердая, но бережная ладонь Маттео ложится мне на плечо, разворачивая к машине.
– Я не сделал ничего, чего бы они не заслужили.
Он отпускает меня, открывает багажник и забрасывает туда чемодан, но я не могу оторвать взгляд от ладони. И отмахнуться от расспросов так просто не выйдет.
Если внезапная хватка и застает Маттео врасплох, вслух он этого не произносит.
Притянув руку поближе, я придирчиво ее осматриваю.
– Дико повезло, что сейчас не сезон. Господи, Маттео, ты в порядке? Кости целы? Отек расползается прямо на глазах.
Он пытается вырвать ладонь из моего захвата, но я держу намертво.
– С рукой все нормально. Садись в машину, – хрипло бросает он.
– Нет.
Маттео иронично выгибает бровь.
– Не время для упрямства.
– Видимо, давно пора обзавестись внутренним стержнем, раз люди продолжают нагло вытирать об меня ноги! – лишь сорвав голос, я понимаю, что перешла на крик; грудь судорожно вздымается от нехватки кислорода.
Суровая складка, залегшая между его бровями, не в новинку – в спокойном состоянии Маттео вечно выглядит хмурым, – но что-то неуловимо изменилось. В его глазах читается вопрос, и я готова поклясться: испытующий взгляд проникает в самые сокровенные глубины моей души.
Кровоточащей, изнывающей от боли, измученной и безжизненной души.
Его голос звучит настолько мягко, настолько бережно, что я непроизвольно пячусь.
– Пожалуйста, сядь в машину.
Проигнорировав просьбу, я упрямо вздергиваю подбородок.
– Ты хоть оставил его в живых?
– Да, – взгляд неотрывно прикован к моему лицу, и в тоне проскальзывает отчаянная мольба. – Сядь в машину, Птичка.
Развернувшись, я без лишних пререканий забираюсь на пассажирское сиденье. Узнав, что они остались живы, я всем сердцем жажду убраться из этого чертового ада как можно дальше.
Маттео не теряет ни секунды: запрыгивает за руль и поворачивает ключ зажигания. Он сдает назад ровно в тот момент, когда створки лифта вновь разъезжаются и наружу выбегает промокшая до нитки Фелисити.
Губы сами собой растягиваются в кривой усмешке, когда я перевожу взгляд на водителя.
– Фелисити, кажется, слегка промокла.
Маттео хмыкает, и раздражение бесследно испаряется по мере того, как мы выезжаем с парковки. Успеваем как раз вовремя – мгновением позже гараж оглашает визг гиены. Кончик языка быстро скользит по нижней губе, а затем он невинно пожимает плечами.
– Показалось, что ее мучила жажда.
Смешок рвется из груди, но застревает на полпути, наткнувшись на тяжелый ком эмоций в горле. Тяжесть пережитых часов, внутреннее смятение и адреналин, бурливший в крови во время расправы над их машинами, – все отпускает в ту самую секунду, когда автомобиль Маттео выезжает на улицы Денвера.
Откат наступает мгновенно.
Кажется, будто я иду ко дну океана с привязанными к ногам гирями. Меня неумолимо тянет на глубину, и как бы отчаянно ни пыталась высвободиться из тяжелых оков, я продолжаю тонуть.
И, боюсь, сил бороться за путь к поверхности не осталось.
Поездка до квартиры Маттео и Калеба прошла в такой звенящей тишине, что звук упавшей булавки показался бы громом.
Немота объяснялась жестким адреналиновым спадом: он накрыл с такой силой, что глаза слипались сами собой. Маттео же, напротив, всю дорогу вжимал пальцы в руль до побеления костяшек; казалось, с трудом сдерживается, чтобы не развернуть машину и не устроить второй раунд.
Я даже не пыталась выведывать, что именно стряслось в моей бывшей квартире. Как ни допытывайся, он все равно промолчит. Маттео всегда предпочитал решать проблемы без лишних слов. Как-то раз, лет в четырнадцать, я случайно смахнула со столешницы любимую кружку, разбив вдребезги. В ту пору она служила своеобразной эмоциональной опорой, хотя, оглядываясь назад, признаю: слез из-за какой-то чашки пролилось чересчур много.
Тем не менее, открыв шкафчик на следующее утро, я обнаружила пропажу на полке – аккуратно склеенную. Никто так и не признался в содеянном, но я заметила, каким взглядом провожал меня Маттео: словно упивался улыбкой, озарившей мое лицо.
Но речь не о разбитой посуде. На кону моя жизнь, и Маттео не под силу исправить то, что вдребезги раскололо сердце.
По крайней мере, застать парня в постели с лучшей подругой – идеальное прикрытие для истинных причин глубокой депрессии. Теперь, когда появилась железная отговорка, окружающие перестанут лезть с расспросами.
Отперев входную дверь, Маттео пропускает меня вперед, а сам заходит следом с чемоданом – тем самым, который я порывалась забрать, но тут же получила по рукам. Реакция у него как у чертовой кошки.
Я замираю на пороге объединенной с гостиной кухни и перевожу взгляд направо, на ведущую к спальням лестницу, а затем налево, где по коридору можно выйти к ванной и прачечной.
Маттео молча проходит мимо, поднимая багаж наверх, в гостевую комнату между собственной спальней и спальней Калеба. Я иду следом, и губы невольно подрагивают; на них норовит расцвести улыбка – первая за целую... вечность. Маттео совершенно не осознает собственных габаритов: широченные плечи полностью перекрывают дверной проем гостевой спальни, а голову приходится слегка наклонять влево, чтобы не приложиться макушкой о косяк. Закатив чемодан внутрь, он возвращается в коридор, распахивает встроенный шкаф у меня за спиной и достает одеяла с подушками.
Надо бы подойти и помочь – не то чтобы он вообще позволил, но сделать хоть что-то я обязана.
И все же не могу пошевелиться.
Меня словно парализовало.
Завязла по жизни, в собственных эмоциях, в мыслях.
Понятия не имею, куда себя деть.
Накатывает острая потребность оказаться дома – щемящая тоска душит так, что начинает жечь горло, а глаза щиплет от подступающих слез. От этого чувства становится не по себе, ведь дома-то нет. Его просто не существует.
Бывшая квартира на эту роль не годится.
Родительский дом – тем более.
И уж никак не эта квартира.
Некуда сбежать от реальности – у меня нет дома.
Внезапно передо мной вырастает Маттео. Я поднимаю взгляд: из-за слез силуэт снова расплывается, но могу поспорить, что он хмурится.
– Тебе что-то нужно, Птичка?
Худший вопрос из всех возможных.
Знаете состояние, когда балансируешь на грани истерики, удерживая слезы на одном лишь голом упрямстве? И достаточно одной упавшей костяшки домино – одного безобидного «Ты в порядке?», – чтобы окончательно сорваться в пропасть.
Нижняя губа предательски дрожит, а грудь судорожно вздымается от резкого вдоха.
– Я хочу домой, – шепчу я, едва не давясь следующими словами. – Но у меня его нет.
– Ох, Айви.
Нежность в голосе Маттео добивает окончательно.
Колени подкашиваются, плечи сотрясаются от всепоглощающего горя. Горя по безвозвратно ушедшему детству, которое я все еще оплакиваю, по лучшей подруге, которой, как оказалось, не было, по абсолютно дерьмовому бывшему и по той самой квартире, куда так отчаянно пыталась вдохнуть любовь.
Я тоскую по прежней жизни, ведь от нее не осталось ровным счетом ничего, к чему можно было бы вернуться.
Маттео подхватывает меня на лету; грубые, мозолистые ладони бережно сжимают предплечья. По-хорошему, следовало бы сгореть от унижения за то, что он видит меня на самом дне, в такой момент, когда не способна выкарабкаться из ямы, в которую меня столкнули, но на стыд попросту нет сил.
Во мне совершенно ничего не осталось.
И до одури страшно, что с этой болью не справиться.
Не обращая внимания на надрывные, уродливые рыдания и жуткие хрипы, Маттео берет меня на руки и опускает на кровать. Укрывает одеялом, рука замирает над моим телом в нерешительности – но тут скручивает очередной судорожный всхлип, и он наконец опускает ладонь, ласково поглаживая меня по волосам.
Первое прикосновение за долгие месяцы, от которого я не шарахнулась.
– Я здесь, Птичка. Я рядом, – хрипло шепчет он.
А я – нет.
И не представляю, как объяснить, что потеряла себя много месяцев назад, что происходящее – нечто куда большее, чем просто боль от вскрывшейся измены.
Айви Эллингтон умерла одиннадцать месяцев назад, а воскресить ее так и не удалось.
Картер с Фелисити лишь забили последний гвоздь в крышку гроба.
Я пытаюсь прогнать остатки сна, но, боюсь, проплакала так долго, что глаза окончательно заплыли. Такое вообще возможно? Медленно садясь на постели, я продолжаю тереть их, пока наконец не удается разлепить свинцовые веки.
Требуется целая вечность, чтобы осознать...
1. Я не у себя дома – от внезапного напоминания об отсутствии собственного угла желудок ухает вниз
2. Я уснула в слезах
3. Я больше не лежу на кровати, где провалилась в сон, а нахожусь на диване в гостиной
Повернув голову, я замечаю на журнальном столике оставленный Маттео стакан воды и мысленно благодарю его: после криков горло невыносимо саднит. Скольжу взглядом по темной квартире, где единственным источником света служит экран телевизора, негромко бормочущего на фоне. Пытаюсь понять, что именно заставило меня проснуться, как вдруг улавливаю причину – сверху доносится приглушенное жужжание дрели.
Поднявшись по лестнице, я сворачиваю за угол и тут же замираю как вкопанная. Сначала кажется, будто все это снится или глаза меня обманывают. Несколько раз моргаю, чтобы исключить последнее, но картина перед глазами остается прежней.
Маттео резко поворачивает голову в мою сторону и выпрямляется, а пресловутая внутренняя стена мгновенно вырастает на прежнем месте.
– Прости, не хотел тебя будить.
Пропустив извинения мимо ушей, я обвожу жестом комнату, в которой изначально уснула. Видимо, в какой-то момент он перенес меня вниз.
– Что все это значит?
Маттео откладывает дрель и прячет руки в карманы.
– Подумал, так тебе будет уютнее. Сама понимаешь, понадобится время, чтобы встать на ноги и подыскать жилье.
Требуется мгновение, чтобы его слова по-настоящему дошли до сознания, чтобы изменения в обстановке обрели смысл, а когда это наконец происходит, скрыть изумление в голосе не удается.
– Ты переделал гостевую ради меня?
Маттео не отрывает от меня взгляда, коротко кивая в ответ.
Я теряю дар речи от потрясения. Страшно даже смотреть на часы, страшно узнавать, как долго проспала, ведь за ничтожный срок Маттео успел наполнить комнату тем, что мне так дорого, собрав самое любимое в одном месте.
Ему невдомек, что и сам принадлежит к их числу.
Оторвать взгляд стоит колоссальных усилий, но к подобным битвам мне не привыкать: вечно плыву против течения. Пытаюсь последовать примеру Маттео и запереть эмоции на замок, но не выходит. Он принес ко мне океан.
Постель застелена роскошным одеялом с бело-голубым узором. На прикроватных тумбочках расставлены ракушки, стены увешаны картинами с плывущими китами и дельфинами, а дрель, от шума которой я проснулась, понадобилась, чтобы повесить телевизор.
Валенти специально поехал и купил телевизор.
– Я... я не знаю, что сказать, – запинаюсь я.
– Ничего не нужно говорить. Сущие пустяки.
Я резко поднимаю голову, широко распахнув наверняка покрасневшие от слез глаза.
– Никакие не пустяки.
Позволив себе по-настоящему, во всех деталях рассмотреть его впервые за... годы, я изо всех сил стараюсь устоять, чтобы меня не смыло волной нахлынувших чувств.
Отец Маттео – колумбиец, мать – венесуэлка; генетический коктейль наградил его коротко стриженными густыми черными кудрями, внушительным ростом под метр девяносто пять, широкими мускулистыми плечами и потрясающей, словно светящейся изнутри смуглой кожей. Сейчас она поблескивает от пота, и на фоне глубокого оттенка изумрудные глаза кажутся еще ярче. Он невозмутим, всегда до одури невозмутим, но в общении сквозь броню порой пробивался едва уловимый проблеск эмоций.
Ни с кем другим я не видела ничего подобного. Поскольку Маттео практически вырос у нас в доме, я наблюдала за ним постоянно, и искра загоралась исключительно для меня.
Из-за этого в голову лезли мысли, которым там совершенно не место. Именно поэтому много лет назад сердце оказалось разбито вдребезги.
И все же, жизнь меня явно ничему не научила: искра вспыхивает вновь, вытворяя с внутренностями такое, на что, как я полагала, тело больше не способно откликаться.
Я и забыла, как сильно люблю разгадывать его взгляд.
Это затягивает. Он затягивает.
Сглотнув тугой ком в горле, я делаю шаг вперед, порываясь его обнять, но нерешительность заставляет прирасти к месту. Должно быть, все написано на лице: в следующее мгновение Маттео хмурится, пальцы по бокам нервно дергаются; наконец, он качает головой и снова опускается на пятки.
– Надеюсь, будет достаточно уютно.
– Более чем. Спасибо, – шепчу я в ответ, удивляясь, как еще не расплакалась по новой; впрочем, возможно, слезы попросту иссякли.
Разве такое вообще возможно?
Маттео пожимает плечами, будто не совершил самый трогательный поступок в моей жизни. Впрочем, пора бы привыкнуть к широким жестам с последующим напускным равнодушием. В конце концов, в юности он был готов достать для меня с неба луну, а потом отвернуться и бросить, что это сущие пустяки.
Потянувшись вперед, Маттео берет пульт и заходит в стриминговые сервисы.
– Подумал, тебе захочется посмотреть фильмы про апокалипсис.
Улыбка рвется наружу.
– Не захотел подвергать себя такой пытке в гостиной?
– Да нет, я не против. Просто решил, что тебе нужна тихая гавань.
Горло вновь перехватывает от нахлынувших чувств.
– Ванная у нас одна на двоих, так что я освободил пару ящиков. Можешь, конечно, пользоваться ванной Калеба, если хочется больше личного пространства, но честно предупреждаю, он...
– Тот еще неряха, в курсе. Ничего страшного, я не против общей ванной, – я прищуриваюсь. – При условии, что ты будешь опускать стульчак.
Маттео шутливо отдает честь.
– Так точно, мэм, – опустив руку, он косится на меня краем глаза. – Есть хочешь?
– Не особо.
– Даже кислых червячков?
Спина мгновенно выпрямляется.
– Ты купил кислых червячков?
Поднявшись, Маттео бросает пульт на кровать и направляется к выходу из комнаты; голос сочится сарказмом.
– Купил, но ты же не голодна, так что можешь не переживать о...
Я толкаю его в плечо.
– Сам знаешь, для кислых червячков всегда найдется место! Колись, Валенти, где они?
Он неспешно спускается по лестнице, и уголок губ едва заметно подергивается.
Засранец явно наслаждается моментом.
Оказавшись на кухне, Маттео открывает шкафчик, а затем бросает пачку прямо через кухонный остров. Я ловко перехватываю ее на лету, и, вскрывая упаковку с мармеладом, на щеках наконец-то расплывается широкая улыбка.
– Ты настоящая маньячка.
– А ты – мой самый любимый человек на свете, – закидывая в рот кислого червячка, я едва ли не стону от удовольствия. Улыбаться до странного непривычно, да и мышцы лица после всего случившегося словно забыли, как это делается, но такова власть Маттео.
Открыв глаза и потянувшись в пачку за добавкой, я обнаруживаю Маттео, прислонившегося к кухонному острову: руки скрещены на груди, под кожей перекатываются литые мышцы.
Оценивающего взгляда он совершенно не скрывает.
– Давненько не виделись, Птичка.
Жевание прекращается. Я знала, что разговора не избежать. Тяжело вздохнув, выдвигаю один из трех барных стульев и сажусь, морально готовясь к допросу. Решив позаимствовать его тактику, напускаю на себя безразличный вид и пожимаю плечами, словно мне абсолютно плевать, словно от лжи не жжет язык.
– Дел было по горло.
Его бровь иронично ползет вверх.
– Я не Калеб. Мне-то можешь не врать.
– И что ты хочешь услышать?
– Для начала – правду.
– Какую еще правду?
– О том, почему ты бегаешь от собственной семьи, – он склоняет голову, и повисшая пауза наливается такой тяжестью, что стоит неимоверных усилий сглотнуть. – И, как следствие, от меня.
– Я не бегала, но куда ты, туда и...
– Калеб, – заканчивает он.
Я фыркаю.
– Удивляюсь, как вас до сих пор не прозвали сиамскими близнецами.
Маттео отталкивается от края, опускается напротив и опирается предплечьями о столешницу, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
– Очень смешно.
– Ага, прям живот надорвал от хохота.
Его губа едва заметно дергается.
Я указываю на Маттео пальцем и расплываюсь в улыбке.
– Ого, почти получилось! Осталось выдать еще тысячу и одну шутку.
– Я умею улыбаться, – проигнорировав мой скептический взгляд, он продолжает: – Так или иначе, я подумал, вдруг тебе захочется выговориться кому-то не из родни. Сама знаешь, я – могила.
С этим не поспоришь. За прошедшие годы Маттео сохранил в тайне великое множество моих секретов. Столько, что и не сосчитать.
Но в последний раз, когда кому-то открылась, эти двое меня уничтожили.
– Не принимай на свой счет, но как-то тяжеловато доверять людям.
– Справедливо, но мне-то верить можно.
– Туше, – бормочу я, отправляя в рот очередного мармеладного червяка. Однако зрительный контакт не прерывается, а губы остаются плотно сжатыми.
Он слегка отстраняется.
– Правда ничего не расскажешь?
Я качаю головой.
– Это... – Маттео осекается на полуслове. Выпрямляется, испытующе меня разглядывая. – Обычно достаточно задать один-единственный вопрос, и тебя уже не остановить. Кажется, сегодня я произнес больше, чем ты, а это... – он делает паузу и озадаченно моргает. – Ты заболела?
От искреннего беспокойства желудок сводит.
– Не заболела, просто теперь я в курсе, в какой октаве звучит мой голос, – чеканю в ответ, безуспешно пытаясь скрыть прорвавшуюся горечь.
– В октаве?
– О да, оказывается, он у меня вечно на октаву выше нужного! – картинно ахаю я. – А еще, оказывается, болтаю исключительно ради того, чтобы себя послушать!
Глаза Маттео опасно темнеют, и он глухо рычит:
– Я его убью.
Я отмахиваюсь.
– Судя по крови и разбитой руке, ты был к этому близок. Честное слово, Маттео, все нормально. Я ведь и сама знаю, что слишком много говорю...
– Ты говоришь недостаточно. Поэтому я и выпрашиваю каждое слово по крупицам. А кусок дерьма заставил тебя замолчать лишь потому, что обожает слушать собственный голос.
Волна глубокой усталости накатывает настолько внезапно, что руки бессильно падают на столешницу, и мармеладный червяк выскальзывает из пальцев. Аппетит пропал даже к любимым сладостям. Сворачивая край упаковки, я не поднимаю глаз и тихо произношу:
– Спасибо за червячков. Но что-то я устала. Пойду вздремну.
– Птичка, – упавшим голосом шепчет Маттео, явно уязвленный внезапным бегством.
Я поднимаю руку.
– Все в порядке.
Соскользнув с барного стула, я спешу уйти из кухни – отчаянно пытаясь сбежать от единственного человека, который видит меня насквозь и обладает властью заставить посмотреть в глаза тому, от чего так долго пряталась.
Ведь судя по резко навалившейся изможденности и абсолютной пустоте в голове и теле, я бесконечно далека от того, чтобы дать отпор демону, что преследует меня по пятам.
