Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)
– Маттео, – шепчу я – единственное слово, которое я способна произнести, когда давление внутри начинает нарастать с новой силой. Сама по себе эта невероятная связь между нами переполняет мое тело экстазом.
– Я здесь, Птичка. Я всегда здесь.
Он яростно целует меня, прежде чем признаться:
– Я всегда был твоим.
– Я твоя, Маттео, – отзываюсь я. И ничего в мире не ощущалось более правильным.
Его тело содрогается от моего признания. Он ускоряет темп, мы оба уже тяжело и прерывисто дышим, и я снова карабкаюсь на эту вершину, зависая на самом краю.
– Я твой, – выдыхает он. – Сердцем, телом и душой, я твой. Кончи со мной, малышка.
И мое тело, словно всецело принадлежащее ему, взрывается, подчиняясь его словам.
В тот самый момент, когда мои мышцы пульсируют вокруг него, Маттео изливается вместе со мной; мы не отрываем глаз друг от друга, пока весь мир вокруг нас разлетается на части.
– Мой Маттео, – шепчу я, поглаживая его по волосам, пока он осыпает мои щеки мягкими поцелуями.
Он дарит мне самую ослепительную улыбку на свете и ласково отвечает:
– Моя Птичка.
Глава 52
Айви
Звонок горячему диспетчеру
Энджел: Я здесь! А ну, тащите сюда свои задницы!
Тристан: Мы стоим между Энджел и ее кофе
Калани: Спасайся кто может
Газировка брызжет у Калани из носа; истеричный хохот из динамика телефона Энджел сливается с моим собственным – мы пересматриваем видео по сто пятому кругу.
Калани стонет и сползает по стулу, пытаясь закрыть лицо рукой.
– И сколько раз вы еще собираетесь на это пялиться?
Брови Энджел взлетают.
– Сколько захотим. Вчера ты выдала шедевр.
Тристан прижимает ко рту салфетку. О завтраке все благополучно забыли еще десять минут назад, залипнув на повторе.
– Боже, Калани, как твои ноздри? Все еще горят?
Калани выглядывает из-под сгиба локтя.
– Да.
От такого ответа Тристан с Энджел прыскают.
Не успеваю я вставить свои пять копеек (а видео и правда уморительное), как Энджел выдает:
– Чтобы ты знала, я включу это на твоей свадьбе.
Калани резко выпрямляется.
– Нет! Не посмеешь!
– Ты вообще с ней знакома? – хмыкаю я. – Еще как посмеет.
– И поставит на бесконечный повтор, – поддакивает Тристан.
– Я сожгу ее телефон, – бурчит себе под нос Калани.
– Уже в облаке. Смирись, принцесса.
Калани закатывает глаза.
– В любом случае, предложения в ближайшее время не предвидится. К тому моменту вы про запись и не вспомните.
Энджел разворачивает экран. Ролик запускается по новой, и даже Калани не может сдержать улыбку, когда подруга мурлычет:
– Ничто в мире не заставит меня такое забыть.
Возвращаясь к еде, я жую и с улыбкой наблюдаю за их очередной перепалкой. Судя по выражению лица Тристана, мы солидарны. В жизни появлялись близкие друзья; когда-то даже была лучшая подруга, почти сестра. Иногда я вспоминаю Сару и гадаю, что же заставило ее вычеркнуть меня из своей жизни. Но, глядя на этих двоих, я понимаю: ни с кем не доводилось достичь такого уровня сестринской близости.
Мы с Тристаном обмениваемся понимающими взглядами, пока Калани вскакивает с места в попытке выхватить мобильник... но Энджел ловким движением прячет его в лифчик. Калани замирает, испепеляя ее взглядом.
– И зачем, спрашивается?
– Потому что, как бы сильно ты меня ни любила, мацать за грудь точно не станешь.
Со стоном Калани плюхается на стул и набрасывается на завтрак, тихо сыпля проклятиями.
А в следующую секунду я чувствую себя кроликом перед удавом: Энджел переключает обаяние на меня.
– Ну что, Айви, как там Маттео? – тянет она.
Требуется немалая сноровка, чтобы не подавиться проглоченным куском хашбрауна. Впрочем, судорожный глоток слышат все.
– В полном порядке.
Пальцы с идеальным красным маникюром постукивают по щеке.
– Сексуальное напряжение рвануло?
– Энджел, перестань спрашивать, переспали ли они. Ты заводишь эту шарманку каждый божий день, – сухо осаживает Тристан.
Пожав плечами, та откидывается на спинку стула.
– А что такого? Мне любопытно! Они влюблены друг в друга с самого детства, а воз и ныне там.
– Представляю, как искрит, – шепчет Калани.
Я молча отпиваю кофе, не разжимая губ, но краска уже ползет по щекам и шее. Боюсь, лицо выдает меня с головой.
Глаза Энджел округляются до размеров блюдец – единственное предупреждение перед тем, как она взвизгивает, расплескав напиток.
– Твою ж мать, они это сделали!
Тристан с Калани синхронно поворачиваются. Парень склоняет голову набок, оценивающе прищурившись.
– Так вот почему ты светишься?
Энджел присвистывает и лукаво тянет:
– Чувствую, был настоящий салют!
– Это... – врать не имеет смысла, поэтому я со вздохом сдаюсь. – Просто охренительно.
За столом раздаются улюлюканья и свист. Энджел чуть ли не подпрыгивает, подается вперед и, подперев подбородок рукой, мечтательно смотрит на меня.
– Когда мы сможем с ним познакомиться?
– Желательно в присутствии товарищей по команде... и в форме, – вставляет Тристан.
Я удивленно выпрямляюсь.
– Черт, вы еще не виделись?
Странное дело: Маттео занимает огромное место в моей жизни и в сердце, что на автомате считала, будто они давно знакомы.
Тристан толкает меня плечом.
– Прячешь его от нас.
– Совру, если скажу, что мне не интересно, – добавляет Калани, расплываясь в улыбке.
– Ладно, надо это исправлять. Почему бы вам не прийти на игру? А после махнем в «О'Мэлли» – там команда обычно празднует победу или заливает горе, – я щелкаю пальцами. – Как насчет сегодняшнего вечера?
Ажиотаж за столом мгновенно спадает. Энджел морщится.
– Проклятье, у меня уже планы.
– А у меня двойная смена, – грустно вздыхает Тристан.
Калани стонет.
– Я хочу посмотреть на хоккеистов! Но сегодня ужин в честь годовщины.
– Блин, ну ладно. Тогда следующая домашняя игра.
Тристан фыркает.
– Будем надеяться, команда проиграет и пойдет заливать горе. Я бы не отказался кого-нибудь утешить.
Калани швыряет ему в голову скомканную салфетку.
– Ты безжалостен.
– Скорее, гениален.
Отмахнувшись от их перепалки, Энджел поворачивается. В ее глазах пляшут озорные искорки.
– Заметано, домашняя игра. Когда следующая после сегодняшней?
Нахмурившись, я пытаюсь вспомнить расписание, но в голове пусто.
– Честно говоря, без понятия. Спрошу у Маттео и скину детали.
Подруга хлопает в ладоши.
– Жду не дождусь, черт возьми!
Калани многозначительно косится на меня.
– Чтобы ты понимала: весь энтузиазм исключительно ради свободных парней из команды.
– О, на все сто процентов. Вы их вообще видели? – Энджел придвигается ко мне и заговорщицки шепчет: – Знакомство с твоим парнем – просто приятный бонус.
– Глядишь, маленькая чертовка подцепит себе кого-нибудь.
Энджел закатывает глаза.
– Умоляю. Ему придется стать святым, чтобы вытерпеть мой разврат.
– Жду не дождусь посмотреть, кто окажется тебя достоин.
– Воистину святой, – бормочет Калани.
От понимающей ухмылки Энджел мы разом прыскаем.
Глава 53
Айви
32 непрочитанных сообщения
Я должна быть счастливой.
Должна чувствовать эйфорию, радость, но все эти чувства погребены под удушающим покрывалом ужаса. Кажется, я даже не чувствую грусти, только усталость. Такую бесконечную, глухую усталость. И как бы сильно я ни старалась от нее избавиться, она продолжает душить меня, пригвождая к месту так же, как это делал он, и отказываясь убирать свои когти, пропитанные страхом.
Все кажется отравленным.
Прошлая ночь с Маттео была самой волшебной в моей жизни. У меня есть друзья, которые меня обожают, работа, которую я люблю, и все же, проснувшись сегодня, я чувствую себя настолько глубоко несчастной, что мне становится стыдно за свою неблагодарность.
Стыдно за то, что, несмотря на то что в моей жизни все идет как надо, я позволяю тому, что случилось больше десяти лет назад, медленно меня убивать. Стыдно за то, что не могу это отпустить; стыдно за то, что мой разум словно застрял на бесконечном повторе, прокручивая воспоминания, как заезженный сериал.
Сегодня мой день рождения. Я проснулась здоровой, с ровным дыханием, в то время как кто-то другой так и не проснулся. В то время как кто-то получил ужасные новости, а кто-то потерял близкого человека. Сейчас кто-то переживает худший день в своей жизни, а у меня день – прекрасный, но я не могу насладиться им в полной мере, потому что мой собственный мозг не дает мне двигаться дальше.
Я лежу в постели, слезы катятся по щекам уже целую вечность – хотя я понимаю, что прошло всего несколько минут. Маттео, мой сладкий, добросердечный, заботливый и любящий парень, сейчас внизу. До меня доносятся звуки: скорее всего, он суетится над каким-то сюрпризом ко дню рождения. Звуки долетают в его спальню, где я лежу.
И все же я не могу пошевелиться.
Я полностью парализована воспоминанием, которое не могу забыть.
Тело сковано, заледенело, словно мне снова восемь лет, и я лежу в той кровати...
Слезы не перестают течь.
Потому что воспоминание отказывается останавливаться.
Айви, 8 лет
Смешок пузырится в горле, и я быстро зажимаю рот рукой, пытаясь подавить звук. Моя лучшая подруга Сара прикладывает палец к губам, призывая к тишине, но даже в ее глазах пляшут смешинки, а губы подрагивают от сдерживаемого смеха.
Мэдди отрубилась в ту же секунду, как начался фильм, хотя и клялась, что ни капельки не устала. Сара предложила нарисовать ей цветочки на щеках, но мне показалось, что это как-то злобно.
Я не люблю, когда из-за меня кому-то обидно, поэтому придумала кое-что получше.
Мэдди проснется внутри подушечного форта. Если, конечно, мы не разбудим ее своим хихиканьем раньше времени.
Мы уже почти закончили. Нам удалось расставить стулья и подушки вокруг ее надувного матраса, и теперь мы пытаемся накинуть простыню поверх стульев, чтобы получилась крыша. Сара быстро набрасывает свой край на угловой стул, остается накрыть только последний – мой.
Я на цыпочках, затаив дыхание, подкрадываюсь к стулу и медленно натягиваю простыню, придавливая ее одним из наших кроссовок, чтобы не сползла.
Сделав шаг назад, мы с Сарой переглядываемся поверх форта, затаив дыхание: выдержит ли конструкция? И когда она не обваливается, я подпрыгиваю и победно поднимаю кулак, а Сара начинает пританцовывать на месте, забавно подергивая плечами. Плюхнувшись на наши матрасы рядом с Мэдди, мы с улыбкой даем друг другу пять.
Это первый день рождения, в который я по-настоящему счастлива.
Сара и Мэдди даже не подозревают, как много это для меня значит. Не подозревают, что, оставшись у меня с ночевкой в мой день рождения, они отгоняют монстра прочь. Пусть даже всего на одну ночь.
Я просто не могу перестать улыбаться. Щеки уже болят от того, как широко растянуты губы. Повернув голову, я собираюсь предложить посмотреть еще один фильм про Барби, но обнаруживаю, что Сара каким-то чудом уже спит: рот приоткрыт, она тихо посапывает.
Полагаю, теперь я выбираю фильм.
На середине «Оторвы» я то и дело облизываю пересохшие губы, пытаясь хоть как-то их увлажнить. Я так сильно хочу пить. Начинаю искать воду по комнате, но нахожу только три пустые бутылки.
Уже за полночь. Все наверняка спят. Я просто быстренько сбегаю за водой и тут же вернусь.
Подойдя к двери комнаты отдыха, медленно нажимаю на ручку, стараясь быть как можно тише, прежде чем на цыпочках выскользнуть наружу и бесшумно подняться по лестнице. Оказавшись на верхней площадке, выглядываю и вижу, что на кухне и в гостиной пусто. Я с облегчением выдыхаю.
Я дохожу до середины кухни, протягиваю руку к дверце холодильника, и в этот момент вспыхивает свет. Я замираю, рука так и повисает в воздухе, дыхание застревает в легких.
– Айви.
От этого голоса по всему телу разливается такой лютый холод, какого не бывает у живых людей. Это холод, от которого кажется, что ты умираешь.
– И что мы тут делаем?
Он растягивает слова, и даже на другом конце кухни я чувствую этот до боли знакомый запах виски.
Нет. Нет. Нет.
Я была так близка, так невыносимо близка к тому, чтобы провести этот день рождения без него.
Что он вообще здесь делает в такое время?
– Айви! – рявкает он так, что я чуть не выпрыгиваю из кожи. – Не смей меня игнорировать, женщина.
К горлу подкатывает тошнота. Я не женщина, хочется закричать мне, я маленькая девочка!
– Айви, отвечай, когда я с тобой разговариваю!
Я не могу вымолвить ни слова.
Рот просто отказывается слушаться. Единственное, что шевелится – это мое тело, которое колотит так, словно меня бьет током.
Его рука тяжело опускается мне на плечо, и я вскрикиваю, но это была роковая ошибка. Резко развернув меня к себе, он нависает надо мной; его поросячьи глазки сужаются в узкие щелочки, когда он угрожающе цедит:
– Я предупреждал тебя о том, что будет, если ты перестанешь меня любить. Тебе стоит быть хорошей девочкой, Айви. Особенно сегодня. Наше время на исходе.
Что вообще значит «наше время на исходе»?
И слава богу! – хочу крикнуть я. Я ненавижу его прикосновения, ненавижу его голос, ненавижу его всего.
Особенно сегодня. Мне было так весело с Мэдди и Сарой. Я чувствовала себя нормальной. Как любая другая маленькая девочка, к которой приходят на ночевку подружки, и в чью спальню не пробираются страшные монстры.
Все, чего я хотела – это один-единственный день рождения... один день рождения, когда он не придет за мной.
Чем я вообще заслужила все это? Неужели я сделала что-то настолько ужасное, что в качестве наказания вынуждена терпеть, как его тело придавливает меня к полу?
Если бы я только знала, что именно я натворила. Если бы только знала, за что заслужила эту кару. Я бы все отдала, лишь бы исправить это, отмотать все назад.
Без лишних слов рука на моем плече начинает подталкивать меня в сторону лестницы, ведущей наверх, в спальни. Колени подкашиваются, когда он пихает меня вперед; слезы градом катятся по щекам, и меня охватывает настоящий, первобытный ужас. Я знаю, что сейчас произойдет. Знаю, что меня заставят делать, и я это ненавижу.
Ненавижу!
Пожалуйста, нет. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, кто-нибудь, остановите...
– Айви?
Мы с монстром замираем. Маттео стоит на самом верху лестницы и, часто моргая, смотрит на меня сверху вниз.
Облегчение затапливает мое тело с такой силой, что монстру позади меня приходится придержать меня, иначе бы я рухнула на колени.
– Иди спать, – рявкает монстр.
Но Маттео – мой Маттео – просто смотрит на меня, и я умоляю его о помощи. Не словами, я бы никогда не смогла, но я умоляю его глазами, заклинаю его хоть как-то это прекратить.
Озадаченный Маттео переводит взгляд с меня на монстра и делает шаг вниз по ступенькам:
– Что происходит?
– Не твое дело, пацан. Живо в постель.
Маттео вздрагивает от его тона. Никто, кроме меня, не слышит этого тона. Для всех остальных он – ангел, но на самом деле он дьявол во плоти.
– Н-но она же плачет.
Монстр, должно быть, видит беспокойство в его глазах, слышит тревогу в его голосе, потому что его маска мгновенно смягчается, сменяясь той приторно-доброй личиной, которую он приберегает для всех... кроме меня.
– Все в порядке, Маттео. Кто-то из девочек ее обидел, я просто пытаюсь все уладить. С ней все хорошо, видишь? – он берет меня за подбородок и заставляет поднять голову, чтобы посмотреть на него; на мгновение я вижу его натянутую улыбку и стиснутые зубы, когда он произносит: – Ведь так, Айви?
Глаза снова наполняются слезами. Я прекрасно знаю, что означает этот взгляд.
Всплывает еще одно воспоминание. Та ночь, когда я попыталась убежать, когда попыталась закричать... та ночь, когда я попыталась рассказать маме. Он приволок меня за шею обратно в комнату, швырнул через всю спальню и пообещал перерезать ей горло от уха до уха, если я когда-нибудь ей проговорюсь.
Мертвые девочки тебе уже ничем не помогут, не так ли, Айви? – сказал он тогда.
Судорожно сглотнув, я поворачиваюсь к Маттео и, ненавидя себя каждой клеточкой своего существа, киваю.
Я не могу ему солгать, но и заговорить тоже не в силах, даже если бы захотела. Мне слишком страшно.
Даже когда мои глаза умоляют его не оставлять меня с ним наедине.
– Иди спать, Маттео, – уже с нажимом произносит монстр.
Он делает один шаг ко мне, но я снова чуть ли не выпрыгиваю из кожи, когда монстр за моей спиной рявкает:
– Иди спать, пацан!
Глаза Маттео наполняются слезами; он переводит взгляд на лицо монстра, его нижняя губа дрожит, когда он бормочет:
– Пожалуйста, не заставляйте меня бросать ее, когда она так расстроена. Может, я смогу ее успокоить...
– Я не буду повторять дважды.
Первая слезинка катится по его щеке, когда он делает шаг назад, отступая наверх по лестнице.
Прости, Птичка, – читаю я по его губам.
Мы с монстром не шевелимся. Я не смею сделать даже вдох, пока мы не слышим щелчок закрывающейся двери в комнату Калеба. И в ту же секунду он резко разворачивает меня; так резко, что моя голова откидывается назад. Его ладонь с силой зажимает мне рот, а губы прижимаются к моему уху:
– Ты моя шлюха, а не его. Ты меня поняла?
Когда я не произношу ни звука, он сжимает мои руки так больно, что я вскрикиваю и выплевываю:
– Поняла!
Его хватка слабеет, но недостаточно.
– Вот и умница.
Он снова разворачивает меня, волоком тащит в гостиную и толкает на пол; толкает с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.
Я едва успеваю сделать вдох, как его тело уже наваливается на меня сверху. Звон расстегиваемой пряжки ремня сливается с треском рвущейся ткани моих пижамных штанов с пони, пока он шепчет мне на ухо:
– А теперь будь хорошей девочкой и покажи, как сильно ты меня любишь.
И я снова «улетаю». Пока все это длится, мое тело бесцельно бродит по кухне, нарезая круги вокруг кухонного островка, в то время как звуки его приглушенного кряхтения и моих задушенных его ладонью криков заполняют гостиную.
Прямо подо мной мирно спят мои подруги. А наверху – Маттео и моя семья.
И никто не приходит меня спасти.
Никто никогда меня не спасает.
Он забирает мои окровавленные шорты, вытирает мне слезы и отправляет обратно вниз, в комнату отдыха, ожидая, что я буду вести себя как ни в чем не бывало. Как обычная маленькая девочка. Но он украл у меня детство еще в тот самый первый день, когда прокрался в мою спальню. Когда мне было всего три года.
Я бы так хотела умереть в тот день.
Опускаясь на надувной матрас и морщась от жгучей боли между ног, я думаю о том, что лучше бы я вообще сегодня не просыпалась. Лучше бы я перестала взрослеть, перестала дышать. Он не смог бы сделать мне больно, если бы я была мертва.
К моему удивлению, в комнату входит Маттео. Он шепчет мое имя в темноту, в его голосе слышится тревога... но он слишком опоздал. Я не хочу разговаривать. Больше нечего успокаивать, некого спасать.
В конце концов он закрывает дверь, решив, что я уснула. И мне действительно удается провалиться в сон, но по моим щекам все еще текут слезы, а во сне я вижу только одно: как бы я хотела не проснуться наутро.
Глава 54
Айви
Белла: С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, КРАСОТКА!!! Пусть этот день станет самым лучшим!
Лайла: Жду не дождусь вечера, чтобы как следует отпраздновать! С днем рождения
Синди: ОТОЖЖЕМ КАК СЛЕДУЕТ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КЛУБ КРИЗИСА ЧЕТВЕРТИ ЖИЗНИ! С днем рождения, любимая напарница по бокальчику
Грейсон Кроуфорд: С днюхой, малышка Ви! До вечера
Киран Эшфорд: Юху-у, у кого-то сегодня день рождения!
Энджел: С днем рождения, сексуалка, жду не дождусь вечера
Тристан: С днем рождения! Твой подарок: весь вечер я буду присматривать за Энджел, не благодари
Калани: Рада буду тебя увидеть! С днем рождения, красавица!
Ашер О'Коннор: Поздравляю со старением!!!!
Логан Джонсон: С днюхой
Хадсон Митчелл: С днем рождения, мини Ви!!!!
Джек Льюис: МЕЛКАЯ ЭЛЛИНГТОН, С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ
Тео Ирвинг: С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!!! Оставил кофе и пирожное у двери
Из-за плотного графика «Ледяных Ястребов» сюрприз Маттео перенес на завтра: нас ждет поездка на озеро с арендованным катером в компании самых близких, гидроциклы и сапборды. Короче говоря, все то, от чего я без ума. Невероятно трогательно – идеальный подарок.
Маттео ужасно терзался чувством вины из-за того, что тренировки отнимали у меня почти на весь праздник. Я же, напротив, вздохнула с облегчением – хотя бы не придется сутки напролет изображать веселье.
Стоило Маттео уйти на каток, как я словно приросла к дивану. Мозг услужливо подкидывал идеи, чем бы таким отвлечься, и как бы сильно ни хотелось за них ухватиться, тело охватил паралич.
Первый праздник с тех пор, как ко мне вернулась память... И вряд ли когда-нибудь смогу отмечать его как прежде или испытывать былой восторг. Шумные вечеринки, забеги по магазинам – все теперь отравлено. Абсолютно все.
Ведь в голове бьется лишь одна мысль: больше тринадцати лет в этот самый день меня жестоко насиловали.
Как бы ни старалась выкарабкаться из пучины отчаяния, все тщетно.
И вот мы сворачиваем за угол набережной. Ладонь покоится в руке Маттео, а на лицо нацеплена улыбка – на нее уходят жалкие остатки сил, пока мы медленно приближаемся к ресторану.
Парень ободряюще сжимает мои пальцы и смотрит сверху вниз с теплой улыбкой. Маттео слишком хорошо меня изучил: видит, как тяжело, но причину узнать не должен. Я не могу напомнить о своем восьмилетии. Тогда его не просто сожрет чувство вины за то, что вернулся наверх по лестнице; тогда поймет, кто именно меня покалечил.
А позволить правде выплыть наружу я не могу.
Стоило ему обнять меня за плечи, пряча в тепле, как тугой узел в груди слегка ослаб.
Ровно до тех пор, пока тело не почуяло то, чего еще не осознал разум.
Интуиция вопит: «Беги!» – стоило зданию ресторана показаться впереди, как внутренний голос, умолявший остаться дома, снова поднял голову. Я гнала гнетущее предчувствие всю вторую половину дня, но теперь, подходя и замечая Калеба (брат явно дожидается на входе лишь из вежливости, чтобы хоть один вечер не казаться придурком), я иду вперед с таким чувством, будто шагаю на собственный эшафот.
Пальцы в руке Маттео начинает бить мелкая дрожь, ноги подкашиваются, а ткань костюма-двойки предательски подрагивает в такт колотящемуся сердцу. Видимо, скрыть панику оказалось не так просто: Калеб хмурится, и взгляд начинает метаться от меня к Маттео и обратно.
– Птичка? – настораживается Маттео, сбавляя шаг.
Робко взглянув на него, я с трудом сглатываю подступивший к горлу ком.
– Сама не знаю, отчего так разнервничалась.
Ничуть не смутившись пристального взгляда брата, Маттео останавливается и, склонившись, целует меня в макушку.
– Заходить внутрь совершенно не обязательно. Можем погулять вокруг здания, пока ты не успокоишься, или отменить ужин. Уверен, ребята поймут.
Потянувшись свободной рукой к его талии в надежде, что чужая непоколебимость придаст точку опоры, я качаю головой.
– Нет, нельзя отменять, когда все уже нарядились и ждут. Так поступать слишком жестоко.
– Иногда нужно выбирать себя.
– Только не сейчас. Станет еще паршивее.
Превозмогая назойливый гул в груди, словно там поселился пчелиный рой, я заставляю себя сделать глубокий вдох, запрокидываю голову и выдавливаю натянутую улыбку, побуждая нас идти дальше. Тревогу с его лица это не стирает, но мы все же возобновляем путь к ресторану. Однако стоило Маттео выругаться, как я резко поднимаю голову.
– Какого хрена? – бормочет Маттео.
Я прослеживаю за его взглядом, и все внутри мгновенно покрывается коркой льда.
Бросив единственный взгляд на мое искаженное ужасом лицо, Калеб оборачивается в поисках того, что именно привлекло внимание. И пока я стою, скованная пульсирующим в венах первобытным страхом, брат шагает вперед, приветствуя родителей.
Маттео что-то говорит, стоя рядом, но до меня не долетает ни звука сквозь дикий рев в ушах. Глаза застилает красная пелена, а тело берет в заложники липкий, парализующий животный ужас.
Улыбка матери дрогнула, стоило заметить, что я застыла точно каменная статуя.
Кажется, из всех органов в теле функционируют только легкие, но и они отказывают, когда мать делает шаг в мою сторону. За ней тянутся остальные, и вот тогда их лица обретают пугающую, кристальную четкость.
Она привела его.
На ужин в честь моего дня рождения.
Привела мужчину, изнасиловавшего меня, на праздник.
И она все знает.
По телу расползается холодное оцепенение, и я словно покидаю собственное тело – в точности как на сеансах психотерапии, когда приходится заново переживать самые кошмарные моменты жизни.
Маленькая девочка внутри меня истошно вопит в попытке спастись, умоляет развернуться и бежать без оглядки, но я прикована к месту. Стою, совершенно неподвижная, и смотрю, как надругавшийся надо мной мужчина шагает навстречу с улыбкой на губах.
Он улыбается.
Он, мать твою, улыбается мне.
Сбылся самый страшный кошмар.
Калеб хмурится и, склонив голову, не сводит с меня глаз, пропуская мимо ушей болтовню матери. Маттео делает полшага вперед, слегка заслоняя меня собой. Пытается достучаться, сдвинуть с места, но я не реагирую.
Тело меня не слушается.
Разум отключился, и организм воспроизводит в точности ту же реакцию, что и в момент насилия. Я перестаю жить. Замираю, превращаясь в камень. Даже перестаю дышать... и все это в жалкой надежде, что он оставит меня в покое.
Замирает, черт возьми, абсолютно все – кроме проклятого времени. Кажется, оно несется лишь быстрее: я вдруг судорожно хватаю ртом воздух, но легкие обжигает его запах, и к горлу тут же подкатывает желчь.
Калеб не на шутку встревожен, а мать нервно теребит кулон – наверняка боится, что я устрою сцену. Только вот меня заботит лишь одно: как бы не наблевать себе под ноги.
Надо уходить, надо уходить, надо уходить.
Я должна бежать, пока он не...
Он тянется ко мне, пытаясь обнять. Стоит губам мазнуть по уху, как я срываюсь.
– Не смей меня трогать! – кричу я во все горло, пока каждая капля ярости, которую когда-либо испытывала к этому человеку, затапливает меня в одну миллисекунду. Маленькая девочка внутри требует этого.
Содрогаясь всем телом, я отталкиваю его с такой безумной силой, словно пытаюсь компенсировать каждый раз, когда в детстве сделать этого не могла. Он кубарем летит на землю. Моя внезапная вспышка заставляет всех присутствующих мгновенно онеметь.
Повисает мертвая тишина.
Я ощущаю его на себе. Чувствую чужие руки на теле, жгучую боль между ног, слезы, катящиеся по щекам, содранное от криков горло и тяжелую ладонь, грубо зажимающую мне рот.
Заново переживаю все то, на что он меня обрек.
Ощущаю отчаяние.
Ужас.
Боль.
Стыд.
Смятение.
И то, как молила каждую падающую звезду о смерти.
Я чувствую абсолютно все.
– Да как ты посмел сюда явиться! – срываюсь я на крик. Меня бьет крупная дрожь, а остальные лишь хлопают глазами, словно я окончательно рехнулась.
Все, кроме него. Единственного человека, который в мельчайших подробностях знает то же, что и я.
– Айви, – одергивает мать.
Я резко перевожу на нее взгляд. Встаю лицом к лицу: требуются нечеловеческие усилия, чтобы не ударить ее. Как ты посмела его сюда притащить... Как ты посмела!
– Айви, прекрати орать! Какого хрена... – пытается утихомирить Калеб, но его слова пролетают мимо ушей: я не свожу глаз с матери.
Наблюдаю за плещущейся в глазах паникой – до нее доходит, в какое первобытное бешенство привел меня один его вид. Ярость и не думает утихать, достигая той точки кипения, сдержать которую не под силу уже никому.
Она быстро берет себя в руки, выпрямляя спину как стальную струну, и переходит на сдавленный шепот.
– Ты устраиваешь сцену.
– И отлично! Ведь меня никто не слушал, когда кричала, что больше никогда в жизни не желаю его видеть.
– Айви.
Его голос звучит как шипение гребаной змеи.
Я впиваюсь взглядом в предавшую меня мать, бросая все силы на то, чтобы сконцентрироваться лишь на ее лице. Стоит посмотреть в его сторону и увидеть, как он поднимается с земли – и сорвусь окончательно. Я из последних сил пытаюсь сохранить контроль, не позволить ему заметить, насколько сильно искалечил мою психику, чтобы...
Он снова протягивает руки.
– Ну не надо так. Куда подевалась моя хорошая девочка?
Стоило этим словам прозвучать, как глаза в ужасе расширяются. Я медленно поворачиваюсь и делаю шаг назад, уворачиваясь от прикосновений. Наверное, я похожа на абсолютную психопатку, окончательно слетевшую с катушек: от исказившего мое лицо безумия он резко бледнеет.
– Что ты сказал? – спрашиваю я убийственно тихим голосом.
– Айви, – умоляюще тянет мать, но я пропускаю это мимо ушей.
Маттео делает шаг вперед в попытке увести меня подальше, но я отталкиваю его руки и вплотную подступаю к монстру.
– Что ты сказал? – процеживаю я сквозь стиснутые зубы, чеканя каждое слово.
Он с трудом сглатывает. Лицо окончательно теряет краски, а бегающий взгляд обшаривает все вокруг, прежде чем вновь остановиться на мне.
Ненавижу подходить к зеркалу: собственное отражение каждый раз напоминает о нем.
Ненавижу то, что внешне я так похожа на мужчину, причинившего в этой жизни больше всего боли.
Но еще сильнее ненавижу его следующие слова.
– Я хочу, чтобы моя хорошая девочка вернулась.
Рука взлетает сама собой, наотмашь ударяя его по лицу – настолько стремительно, что он даже не успевает среагировать. Его голова отлетает в сторону; звонкая пощечина разрывает повисшую тишину, заставляя толпу дружно ахнуть.
– Ты, ублюдок, уничтожил ее! – выплевываю я. Тело горит огнем, содрогаясь от такой нескончаемой ярости, что одной пощечины кажется ничтожно мало. Я раз за разом толкаю его в грудь, и при каждом неуклюжем шаге назад надвигаюсь следом, желая, чтобы он сгорел в аду. – Ты сломал мне жизнь! Растоптал! Отнял детство, а теперь у тебя хватает наглости заявиться сюда и требовать хорошую девочку?!
Я слышу, как кого-то позади выворачивает наизнанку. До ушей доносятся крики Калеба, рыдания матери и шум толпы, высыпавшей из дверей ресторана, но все внимание приковано исключительно к нему.
К мужчине, тень которого преследовала меня всю жизнь.
– Айви, я понятия не имею, о чем ты.
– Все ты понимаешь! – срываюсь я на истошный визг. – Хватит, ты, ничтожный кусок дерьма!
Чьи-то руки пытаются схватить меня, оттащить подальше, но я яростно вырываюсь. Во мне проснулся дикий зверь. Знаю, потом буду вспоминать этот момент и гадать, что же тогда подчинило себе мое тело, какие бесы вселились, но сейчас мне абсолютно плевать.
– Мне было три года, – хрипло выдавливаю я сквозь хлынувшие по щекам слезы. – Три! – добавляю уже срывающимся, пронзительным криком.
– Я не понимаю...
Внезапно в его голову с размаху врезается чей-то кулак.
В воздухе раздается оглушительный хруст ломающегося носа, и во все стороны брызжет кровь.
Смаргивая застилающую глаза алую пелену, я вижу Маттео: он стоит рядом, на шее вздулись вены, а по щекам безостановочно катятся слезы.
Его грудь ходит ходуном от тяжелого дыхания – достаточно единственного взгляда, чтобы понять: у него паника. Случилось то, от чего я так отчаянно пыталась его уберечь, и уже никогда не исцелить ту разъедающую вину, что сейчас выжигает дыру в его сердце и душе.
