Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)
Глава 38
Маттео, 11 лет
Тело онемело, осталась лишь ноющая боль в груди.
Хлещущий по коже дождь почти не чувствуется: горечь от того, что мать в очередной раз про меня забыла, куда сильнее ледяных капель, пробирающих до костей. Спрашивать, что стряслось, нет нужды. Я и так знаю. Подобное повторялось слишком часто.
Срочная операция.
И пусть мне не раз втолковывали, что они помогают людям, спасают жизни и собирают пациентов по кусочкам в самые черные дни, тем самым родители неизменно превращают в черный день мой собственный.
Зачем вообще было меня оставлять, если вечно забывают?
Эта мысль крутится в голове заезженной пластинкой все те полчаса, что бреду от катка до дома.
Зачем я нужен, если им даже не нравится проводить со мной время?
Зачем, если одно мое присутствие только раздражает?
Зачем я им, если меня ненавидят?
Неужели меня так легко ненавидеть?
Накопившиеся в уголках глаз слезы наконец срываются вниз. Застрявший в горле ком разрастается, начинает душить, и я вдруг судорожно хватаю ртом воздух. Не могу дышать.
За что они меня ненавидят?
Сегодняшний вечер выдался потрясающим. Хоккейная команда впервые за сезон одержала победу. Мы играли просто отлично, слаженно, как единый механизм – особенно с Калебом, хотя ничего нового.
Я чувствовал себя сильным, мощным, стоящим на вершине мира. Игру закончил с широкой улыбкой, которая тут же сползла с лица, когда к остальным ребятам с поздравлениями бросились родители, а я остался в полном одиночестве.
Хотелось бы сказать, что к такому унижению не привыкать, но свыкнуться с липким, обжигающим чувством невозможно. Замечать ненависть собственных родителей – дикость; и чем больше я наблюдаю за общением товарищей по команде с нормальными семьями, тем очевиднее это становится.
Крик отчаяния подкатывает к горлу, но срывается с губ лишь сдавленным всхлипом.
Услышав шуршание шин по гравию, я опускаю голову и глубже натягиваю капюшон толстовки. Никто не должен видеть меня в таком состоянии. Не должен знать, что, хотя предки забывают обо мне постоянно, все еще больно – до такой степени, что перехватывает дыхание.
Вжимая голову в плечи, я шепчу себе под нос, словно молитву:
– Пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо.
Родители не религиозны. Они слишком глубоко увязли в науке, чтобы верить в бога. К тому же есть теория, что, будучи хирургами, они мнят себя богами; но если Всевышний все-таки существует, мольбам он никогда не внемлет.
И уж точно не собирается прислушиваться сегодня.
Машина тормозит рядом, заставляя меня повернуть голову.
– Привет, Маттео, ты чего тут? – грустно улыбается мистер Эллингтон, не в силах скрыть жалость во взгляде, когда стекло с пассажирской стороны ползет вниз, заставляя сердце уйти в пятки.
– Иду домой, – пожимаю я плечами, зная, что Калеб сидит в салоне.
– Ливень же стеной.
Горло снова перехватывает, на глаза наворачиваются слезы. Вместо ответа я лишь в очередной раз пожимаю плечами: если открою рот, не смогу выдавить ни звука, а вот разрыдаюсь наверняка.
– Давай, сынок, запрыгивай в машину! – кричит мистер Эллингтон сквозь шум бьющего по крыше дождя, дотянувшись через сиденье и распахнув пассажирскую дверь.
Сынок.
Необъяснимо, почему одно это слово так действует. Он мне не отец, но нижняя губа все равно предательски дрожит. Наверное, дело в том, что засыпая каждый вечер, я отчаянно желаю, чтобы именно мистер Эллингтон оказался моим папой.
Раскат грома раскалывает небо пополам; этого хватает, чтобы заставить меня пулей рвануть с места. Запрыгнув на переднее сиденье, я не решаюсь оглянуться на Калеба. Нельзя, чтобы он понял, что я ревел. Нельзя, чтобы узнал, что родители опять про меня забыли.
Узнав правду, он всегда приходит в ярость – до такой степени, что мистеру и миссис Эллингтон не раз приходилось проводить воспитательные беседы о том, как следует вести себя с моими родителями в те редкие моменты, когда наши пути пересекаются. Мне же, напротив, всегда безумно нравилось, когда он заступается. Ради него я пошел бы на то же самое.
Мистер Эллингтон трогается с места. Даже ни о чем не спрашивая, он проезжает мимо моей улицы и берет курс к своему дому.
При виде этого напряжение разом отпускает тело.
– Вы, парни, отлично сыграли; можете собой гордиться, – переводит на меня взгляд мистер Эллингтон. – И, Маттео, я слышал о твоем проекте по информатике! – присвистывает он, изображая восхищение. – Серена рассказала, что у тебя высший балл на потоке! Жду не дождусь посмотреть, какие программы напишешь в будущем.
Щеки горят. Родители не то что никогда меня не хвалят – они знать не знают о моих школьных успехах. От такой похвалы становится неловко, но в то же время... радостно.
В груди разливается тепло.
– Спасибо, мистер Эллингтон, – тихо отзываюсь я.
– Брось, сынок, зови меня просто Маркусом. Пора завязывать с этими «мистерами» и «миссис». Знаешь же, мы с Сереной предпочитаем, когда обращаются по именам.
– Да, сэр, – киваю я, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком.
Маркус смеется и, дотянувшись, треплет меня по кудрям.
– Вежливость тебя когда-нибудь погубит, – заруливая на подъездную дорожку, он оборачивается. – Какие планы на вечер, парни? Устроим киномарафон, раз уж такая буря?
Калеб подает голос впервые за всю поездку, и вопрос предназначается мне.
– Не хочешь глянуть новую часть «Паранормального явления»? Арчер рассказывал, от страха его сестра даже в постель напрудила.
Обернувшись, замечаю в глазах Калеба тщательно скрываемое беспокойство, но ни капли жалости. Лучший друг меня никогда не жалеет. Медленно кивнув, я утвердительно мычу в ответ.
Заговорить вслух по-прежнему страшно: боюсь, что голос предательски дрогнет и слезы хлынут с новой силой. Особенно после похвалы Маркуса. Калеб купается в этом каждый день, в... любви? Неужели именно так ощущается родительская любовь?
Ну почему родители не могут быть хоть немного похожими на Маркуса и Серену?
Приняв мычание за согласие, Калеб радостно улыбается за нас двоих, поднимает кулак в воздух и победно вопит.
– Мне что, теперь всю ночь не спать из-за того, что вы трясетесь от страха? – оборачивается мистер Эллингтон.
И снова никаких вопросов – он воспринимает ночевку как нечто само собой разумеющееся.
– Ой, пап, мы уже не маленькие, – фыркает Калеб, дергая ручку дверцы.
Мистер Эллингтон бросает на меня многозначительный взгляд, пряча улыбку.
Не успеваю я потянуться к ручке, как дверца распахивается настежь. Только вот вместо ожидаемого Калеба я сталкиваюсь нос к носу с Айви. Девчонке совершенно нет дела до хлещущего дождя и насквозь промокшей одежды. И почему-то – впрочем, как и всегда при взгляде на нее – сердце на мгновение пропускает удар.
Краем глаза я замечаю, как Калеб пулей влетает в гараж и скидывает кроссовки у черного хода.
Улыбка Айви сияет на пол-лица, а выпавший молочный зуб лишь придает ей еще большее очарование.
– Привет, Валенти!
– Привет, Птичка, – шепчу я в ответ.
Радость мгновенно сбегает с ее лица; бездонные синие глаза тревожно бегают, изучая меня.
Обогнув машину, мистер Эллингтон быстро выуживает из багажника хоккейный баул Калеба. Форму я предусмотрительно бросил в школьном шкафчике, прекрасно понимая: тащить такую тяжесть до самого дома просто не по силам.
Сделав шаг навстречу, Айви заглядывает мне в глаза и, слегка шепелявя, тихонько спрашивает:
– Ты как, в порядке?
– Теперь да, – честно признаюсь я.
– Дотрагивался до браслета? С ним тебе было спокойнее?
– Айви! – окликает мистер Эллингтон. Девчонка вздрагивает, испугавшись громкого голоса. – Ты зачем под дождем стоишь? Простудишься же мигом! А ну, марш в дом. И ты тоже, Маттео.
Виновато потупив взгляд, она замолкает. Выбравшись из салона и хлопнув дверцей, я шагаю с Айви бок о бок под крышу, где уже ждет Калеб, и стягиваю насквозь промокшие кроссовки.
– Пойду поставлю фильм! Мама вроде постирала твои вчерашние вещи и закинула в комнату. Сейчас притащу!
Не давая и шанса поблагодарить, друг срывается с места и уносится вглубь дома, громко зовя мать.
Пока Маркус пристраивает форму Калеба, Айви хмурится.
– Какой еще фильм?
Отец подходит ближе и мягко приобнимает дочь за плечи, но та не сводит с меня пытливых глаз в ожидании ответа.
– Тебе такое смотреть рано, солнышко.
– Это еще почему?
– Хочешь потом месяцами по ночам от кошмаров просыпаться?
– Не буду я просыпаться.
Еще как будешь. Тебя мучают кошмары вне зависимости от просмотренных фильмов. Вот только вслух я этого произнести не могу: Айви ведь не знает, что во время ночных приступов паники успокоить ее могу только я; что крепко сжатая ладонь и мой тихий шепот – единственные прикосновения и звуки, которые она способна воспринимать в такие моменты.
– Раз мальчишки смотрят, то и я буду! – упрямо заявляет Айви, гордо вздернув носик.
Мистер Эллингтон поворачивается ко мне, поджав губы.
– Найдется местечко еще для одного зрителя?
Губы сами собой расплываются в улыбке.
– Место найдется всегда.
Покачав головой, Маркус обреченно вздыхает.
– Ох и достанется же нам с Сереной, – нажав кнопку закрытия гаражных ворот, он направляется вглубь дома. – Дорогая, похоже, нас ждут сразу трое напуганных до смерти детей!
Донесшийся из комнат звонкий смех миссис Эллингтон разливается по груди теплым бальзамом. Серена всегда заботилась обо мне, следила, чтобы не ходил голодным или в грязном. А главное – всегда улыбается.
Собственная мать не улыбается мне никогда.
Повернувшись к Айви, я склоняюсь и шепчу:
– Мысли о тебе всегда возвращают мне чувство безопасности.
Айви удивленно хлопает ресницами и слегка хмурится, после чего опускает взгляд на браслет у меня на запястье, который по привычке нервно тереблю пальцами.
Лицо девчонки озаряется теплой улыбкой.
– Я очень рада, Валенти.
– Когда же ты начнешь называть меня Маттео?
– Сразу после того, как признаешься, почему зовешь меня Птичкой.
Я тяжело вздыхаю и переступаю порог.
– Значит, придется смириться с прозвищем до конца жизни.
– Эй, до конца жизни – это слишком долго! Я требую узнать правду до того, как умру.
– Не смей так говорить! – в ужасе обрываю я.
– А что такого? – беззаботно пожимает плечами Айви. – В конце концов, все умирают.
– Вот именно, что в конце концов, Айви. Господи, просто... пожалуйста, не произноси таких слов.
От одной только мысли, что однажды Айви может не стать, меня начинает мутить. К горлу подкатывает тошнота, а желудок скручивает тугим узлом.
Вприпрыжку сократив расстояние между нами, Айви доверчиво вкладывает ладошку в мою руку. От невесомого касания кожу начинает покалывать, а по венам разливается обжигающий огонь.
– Не переживай, Валенти, – успокаивает она, крепче сжимая пальцы. – От меня так просто не избавиться.
Как же я надеюсь, что это правда.
Послушно следуя за Айви, тянущей меня на кухню за снеками для фильма, я едва слышно шепчу:
– Моя прекрасная Птичка. Как же я хочу остаться в твоей жизни – навсегда и до скончания времен.
Глава 39
Маттео
Маттео: Я сегодня выезжаю с Айви, но завтра после тренировки засяду за код
Эшфорд: До смерти хочу увидеть прогресс
Маттео: Уже почти готово, обещаю
Эшфорд: Ты абсолютная легенда
Маттео: И это говоришь мне ты, это все твоя заслуга, Эшфорд. я лишь воплощаю это в жизнь
Эшфорд: Мы оба прекрасно знаем, что ты создал нечто, способное изменить жизни. позволь себе гордиться этим, потому что я точно горжусь
Я почти не сомкнул глаз. То и дело проваливался в короткую дремоту, а потом резко вскакивал в панике, что Айви ушла, но обнаруживал ее прижавшейся ко мне: копна светлых волн рассыпалась по моей руке, а голова покоилась у меня на груди. Полагаю, когда рыдаешь навзрыд несколько часов кряду, это вырубает не хуже снотворного.
Мой же мозг, напротив, отказывался отключаться. Я по крупицам просеивал в памяти прошедшие месяцы – да что там, годы, – пытаясь вычислить тот самый момент, когда все изменилось. И, кажется, нашел.
По крайней мере, я так думаю.
День благодарения в прошлом году. Это был последний раз, когда мы виделись все вместе.
После этого Айви начала отдаляться. Отговорки в групповых чатах, пропущенное Рождество, когда ее дерьмовый бывший кинул ее и укатил в отпуск один, игнорирование звонков.
Я не видел ее до того самого дня, пока не заехал на парковку и не застал ее с битой в руках, разносящей машину Картера.
Я был там, на Дне благодарения. Мы с родителями не отмечали праздники вместе с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Эллингтоны никогда не говорили этого вслух, но как-то само собой подразумевалось, что я буду с ними. Во всех смыслах, определяющих семью, они были моей семьей.
Мои биологические родители даже не заметили, что я перестал выходить на связь, пока семь месяцев спустя не позвонили с просьбой постоять рядом с ними, пока они будут получать какую-то награду за самоотверженный труд в сфере медицины. Если бы они вложили хоть каплю этой самоотверженности в ребенка, которого так явно не хотели, возможно, я бы и принял приглашение.
Но, оглядываясь на те выходные в День благодарения, я не припоминаю ничего из ряда вон выходящего. Маркус и Серена распевали песни на кухне, готовя ужин; мы с Айви и Калебом накрывали на стол, привычно подкалывая друг друга, особенно когда в ход пошел алкоголь.
Картер должен был приехать на те выходные, чтобы познакомиться с Сереной и Маркусом, но – какой сюрприз! – рейс «героя дня» (это сарказм, если вы вдруг не уловили очевидного) отменили.
Вот только когда я позже пробил его рейс, оказалось, что он не был отменен. Он просто на него не сел. Я никогда не рассказывал об этом Айви. Зачем мне делать ей еще больнее?
Она была так разочарована. Пыталась это скрыть, но, по крайней мере для меня, все было как на ладони. Я всю жизнь изучал ее микромимику и знал: если она прочищает горло и натягивает самую широкую улыбку, на какую только способна, значит, внутри она умирает.
Нам с Калебом потребовалось вывалить на нее тонну подколов и шуток, чтобы вытащить ее из панциря. Но, несмотря на эту заминку, ничего не произошло.
Не было ни ссор, ни повисшего напряжения, ни пассивно-агрессивных шпилек, ни игры в молчанку. Это был самый обычный День благодарения у Эллингтонов, наполненный смехом, теплом, радостью и улыбками.
Отсюда напрашивается вопрос: что такого произошло после того Дня благодарения, что перевернуло с ног на голову динамику в семье, которая больше двадцати лет казалась нерушимой?
Мои мысли прерываются, когда Айви приподнимается в моих объятиях, запрокидывает голову и хлопает густыми черными ресницами, глядя на меня.
– Утро, Птичка, – шепчу я хриплым от недосыпа голосом.
Следы вчерашних слез все еще заметны по ее красным, опухшим глазам, но она по-прежнему остается самой красивой девушкой на свете. Когда наши взгляды встречаются, внутри что-то щелкает, словно между нашими душами прокладывается невидимый тоннель.
– Я похожа на енота?
Уголок моих губ дергается в попытке сдержать улыбку.
Оглядев темные круги у нее под глазами, я бормочу:
– На очень очаровательного енота.
Со стоном она утыкается лбом мне в изгиб шеи и приглушенно бубнит:
– Лжец.
– Я серьезно. Положа руку на сердце, Айви, ты самый милый енот на свете.
Подняв голову, она прищуривается:
– Теперь я вообще боюсь смотреть в зеркало.
– Почему бы тебе не пойти и не убедиться в моей правоте, пока я сварю нам кофе? – предлагаю я.
При слове «кофе» она прямо-таки расцветает.
– С рисунком?
– Я хоть раз делал без?
С той самой мрачной недели, когда она не вставала с постели, и единственным, что вытягивало из нее хоть каплю жизни, был мой кофе с маленьким сердечком из пенки, я делаю ей его каждое утро.
– Ни разу, – выдыхает она, поднимаясь с кровати и направляясь к двери. Айви останавливается и с сомнением смотрит на меня через плечо: – И откуда ты вообще знаешь столько вариантов латте-арта?
– Я их не знаю, – просто отвечаю я, наслаждаясь тем, как она хмурится. – Я смотрю туториалы.
– Каждый день?
– Каждый день, – подтверждаю я.
Голос Айви звучит тихо, но с таким благоговением, что мое сердце пропускает удар.
– Только ради меня?
– Нет ничего, чего бы я ради тебя не сделал.
У нее перехватывает дыхание. Серьезность моих слов зажигает в ее глазах былую искру, но этого все еще недостаточно.
Встав с кровати – мы оба так и спали во вчерашней одежде, – я нежно заправляю прядь светлых волос ей за ухо и бормочу:
– Давай приведем себя в порядок. Я займусь кофе, а ты собирай вещи.
– Вещи? – переспрашивает она; в ее голубых глазах плещется непонимание.
– Сапборды, забыла?
Ее плечи поникают.
– Ты уверен, что это все еще хорошая идея?
– Думаю, это лучшая идея. Тебе не помешает немного радости сегодня, – наклонившись, я оставляю невесомый поцелуй на ее лбу. – И в каждый последующий день.
Теперь, когда секрет моего латте-арта раскрыт, мне больше не нужно прятать беспроводной наушник в ухе, чтобы слушать инструкции. И все же я делаю звук потише.
Сегодняшнее видео пытается научить меня рисовать полярного медведя молочной пеной.
Похоже ли мое творение на белого медведя? Спорно.
Но, как и в случае с моей попыткой изобразить коалу, Айви абсолютно плевать, похоже это на животное или на бесформенную кляксу. Судя по тому, как загораются ее глаза, она обожает сам факт того, что я стараюсь.
Слышу легкое шлепанье ее босых ног по лестнице. Быстро спрятав телефон в карман и взяв кружку с кофе, я поворачиваюсь к ней.
Все следы вчерашней ночи стерты. Нет ни потекшей туши, ни красных глаз, ни распухшего носа. Если бы я сам не был свидетелем того ада, через который она прошла, я бы решил, что это было самое обычное утро.
Проскользнув на кухню, она прислоняется к островку, жадно протягивает руки и делает манящий жест пальцами.
– Ну-ка, показывай, – напевает она.
Я передаю ей чашку. Как я и предполагал – и чего с таким трепетом ждал каждое утро, – лицо Айви озаряется счастьем. Она крутит кружку и так, и эдак, морщась в попытках угадать, что же там нарисовано.
Вот ради чего я это делаю.
Чтобы снова увидеть этот свет в ее глазах.
Айви вдруг поднимает голову, широко распахнув глаза:
– Медведь?
Я смотрю на рисунок, поджав губы.
– И как ты, черт возьми, догадалась? Вообще-то, это белый медведь.
Она заливисто хохочет:
– У меня в последнее время просто дар ясновидения, – она указывает на пенку кончиком ногтя: – Я узнала по шее.
– По шее?
– По шее, Валенти. Дело всегда в шее.
Я понятия не имею, говорим ли мы все еще о полярных медведях, но киваю с таким видом, будто прекрасно ее понимаю. Потому что, честно говоря, я ненавижу, когда она замолкает.
Заглянув ей за плечо, замечаю на полу сумку.
– Все собрала? Готова?
– Ага, мы же не в горы идем, так что на этот раз много не нужно.
Я подхватываю сумку, протягиваю Айви крышку-непроливайку для кружки и распахиваю перед ней входную дверь.
– После вас, красавица.
Ее щеки вспыхивают, зрачки расширяются.
– Кажется, кто-то больше не сдерживает себя, – бормочет она, проходя мимо.
Дверь за моей спиной захлопывается, и я подтверждаю:
– Тебе пришлось бы надеть на меня смирительную рубашку, чтобы удержать на расстоянии, Птичка, – я делаю паузу и ставлю сумки на пол. – Хотя, если подумать, я все-таки сдерживаюсь.
Услышав это, Айви поворачивается ко мне и склоняет голову набок:
– И в чем же ты сдерживае...
Она не успевает договорить: я шагаю в ее личное пространство, бережно беру ее лицо в ладони и целую так, словно она – мой единственный источник кислорода.
От неожиданности Айви тихо стонет; этот звук пускает разряд тока по моему позвоночнику, заставляя содрогнуться. Отстранившись, я смотрю на нее – на ее растрепанный светлый хвост, облегающие черные шорты и спортивный топ в тон, – и мои губы дрогают в ухмылке.
– Вот теперь я точно больше не сдерживаюсь, – хрипло тяну я.
– Отличный выбор с Эвергрином, – говорит Айви, сидя на носу моего сапборда.
Оглядывая почти безлюдное озеро, я чувствую, как сердце наполняется умиротворением и покоем.
– Подумал, что в будний день здесь будет лучше всего.
Пока я гребу, Айви расслабленно сидит, обхватив колени руками; ее золотистые локоны рассыпались по спине, голова запрокинута к небу, а глаза закрыты, пока солнце ласкает ее загорелую кожу.
Мы сделали один круг на собственных досках, а потом я переманил ее на свою, оставив ее сап на берегу. И с тех пор мы за ним так и не возвращались.
В детстве я всегда искал любой повод, чтобы затащить ее на одну доску со мной. Я жаждал хотя бы случайного прикосновения – кисти, руки, бедра.
Но теперь, когда я тянусь вперед и пропускаю ее золотистые пряди сквозь пальцы, мне больше не нужны отговорки.
И это так опьяняет.
Ее глаза распахиваются; она обнаруживает, что я смотрю не на воду, а на нее. От медленной улыбки, которой она меня одаривает, желудок делает сальто.
Повернувшись, она медленно поднимается на ноги, не сводя с меня глаз. Выражение ее лица остается прежним, но я знаю ее. И когда она делает шаг навстречу, скользя ладонями по моему животу и выше, на грудь – я должен был быть к этому готов. Но я не готов.
И вряд ли когда-нибудь буду.
От ее прикосновений по коже разбегаются мурашки. Я склоняю голову навстречу девушке, которой принадлежит мое сердце, преодолевая половину расстояния между нами.
И все же, повторюсь: я хорошо ее знаю.
Но по крайней мере, ее губы успевают скользнуть по моим, прежде чем она толкает меня в грудь.
С ухмылкой на губах я спиной падаю в воду; холод мгновенно остужает жар раскаленной кожи. Заливистый смех Айви звучит для меня как лучшая музыка. Вынырнув, я резко мотаю головой, стряхивая воду с волос.
– Это тебе месть за все те разы, когда ты скидывал меня с доски! – выдавливает она сквозь смех.
Медленно подплывая к ней, я тяну:
– Хочешь знать, почему я всегда тебя скидывал?
Смахивая слезинки с уголков глаз, она приоткрывает губы и смотрит на меня с недоверием:
– И почему же?
– Придется показать, чтобы объяснить.
Айви непонимающе склоняет голову как раз в тот момент, когда я хватаюсь за край доски и резко тяну ее на себя.
Словно в замедленной съемке я вижу, как ее глаза расширяются, ноги подкашиваются, и с пронзительным визгом она летит в воду. Оттолкнув сапборд в сторону, я плыву к ней, пока она выныривает, отплевываясь и жадно глотая воздух.
Ее возмущенный взгляд впивается в меня. Я обхватываю руками ее талию и шепчу прямо в ухо:
– Я всегда скидывал тебя, чтобы был повод прикасаться к тебе вот так.
Прежде чем Айви успевает ответить, я подаюсь вперед и накрываю ее губы своими, слизывая с них холодные капли озерной воды. Чуть склонив голову, я углубляю поцелуй, прося впустить меня.
Айви стонет мне прямо в рот, ее ноги обвивают мою талию, и из моей груди вырывается хриплый рык, когда она сдается и приоткрывает губы. Обнимая ее за талию одной рукой, упиваясь тем, как плотно ее тело прижимается к моему, я целую ее все глубже, чувствуя, как ее грудь вжимается в мою.
Она сплетает руки у меня на шее, зарываясь пальцами в мои волосы. Ее ногти скребут по коже головы так одуряюще приятно, что я содрогаюсь и снова глухо стону.
То, что произошло в лифте, было взрывом. А это – настоящее исследование.
Каждое мгновение мы заново узнаем друг друга; наши языки сплетаются, компенсируя годы подавленного желания и жажды. Поцелуй медленный и тягучий, но его интенсивность нарастает с каждой секундой. Мы дышим одним воздухом, срываясь на стоны, и когда бедра Айви начинают тереться о мои, я пугаюсь, что просто не смогу себя сдержать.
– Черт, Айви, – я отстраняюсь, тяжело дыша, и прижимаюсь лбом к ее лбу. – Стой, нам нужно притормозить, – иначе я как прыщавый подросток кончу прямо в свои чертовы шорты.
Ее грудь вздымается так же загнанно, как и моя. Не отрывая взгляда от моих губ, она кивает:
– Хорошо.
Но, несмотря на собственные слова, я не могу удержаться и снова впиваюсь в ее губы.
Айви тихо поскуливает мне в рот, и мне вновь приходится физически отдирать себя от нее. Отпустить ее не должно быть настолько, мать твою, сложно, но вот он я – с головой погружаюсь в ледяную воду, чтобы окончательно не потерять контроль.
Дав себе пару секунд, чтобы усмирить бешено колотящееся сердце, я выныриваю. Она уже успела доплыть до сапборда и держится за его край.
Румянец на ее щеках заставляет мои губы дрогнуть в полуулыбке; моему сердцу приятно знать, что оно не одиноко в своем восторге от этого поцелуя. Да даже то, как она на меня смотрит... Мы могли бы зайти дальше, но я хочу не торопиться, хочу посмаковать каждый момент вместе с ней.
Я придерживаю доску, пока она забирается наверх, усаживаясь на краю и болтая ногами в воде. Я кладу руки на борт, лениво вычерчивая пальцами узоры на ее бедре.
Мы молчим, переводя дыхание; единственный звук – плеск воды о берег, пока я медленно и осторожно толкаю нас к суше.
Голос Айви звучит нерешительно, неуверенно, когда она, заикаясь, спрашивает:
– Ты... ты хочешь меня... в этом смысле?
На секунду я лишаюсь дара речи от шока. Она опустила глаза; ее руки лежат на коленях, пальцы нервно теребят заусенцы.
Она это серьезно.
Положив руку поперек ее бедра, я пытаюсь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит в сторону.
– Айви, я не хочу ничего сильнее, чем прикасаться к тебе всеми возможными способами. Если бы мы продолжили, я бы через секунду просто опозорился, потому что слишком сильно этого хотел. Поверь мне, когда я говорю, что хочу пережить все это именно с тобой.
Ее щеки вспыхивают пунцовым – настолько ярким, что он резко контрастирует со светлыми волосами. И все же, несмотря на мои слова, она с трудом сглатывает и продолжает нервно перебирать пальцы.
– Я просто хочу не торопиться, – мягко добавляю я. – Нам незачем спешить.
Она кивает, словно соглашаясь с логикой, но я чувствую, что в моей любимой голове сейчас бушует ураган мыслей.
– Птичка? – осторожно зову я. – Есть что-то еще, о чем ты умалчиваешь?
Шокированные голубые глаза поднимаются на меня.
– Почему ты так решил? По мне видно?
– Что видно?
Пожав плечами, Айви возвращается к истязанию кожи вокруг ногтей.
– Видно ли по мне, что я... другая?
– Другая? – теперь я окончательно сбит с толку. – Что значит «другая»?
Айви закусывает нижнюю губу с такой силой, что я вижу, как зубы прокусывают тонкую кожу, и тут же выступает капелька крови.
Мои ноги наконец-то касаются песчаного дна. Резко выпрямившись – вода ручьями стекает по моей груди, – я подношу руку к ее лицу и стираю кровь с губы.
– Птичка, что происходит?
Почему она так нервничает? Что она скрывает?
– Я ни к чему тебя не принуждаю, мы не обязаны вообще что-либо делать. Обещаю, мы будем двигаться в том темпе, в котором тебе комфортно. Мне важна только ты. Мои слова должны были успокоить ее, смягчить ту боль, что плещется в ее глазах. Но вместо этого они наполняются слезами.
– Эй, – нежно шепчу я, подцепляя ее подбородок пальцем. Заставляю ее посмотреть мне в глаза, отчаянно ища ответы. – Что за мысли бродят в этой твоей прекрасной головке?
– Уродливые мысли, – признается она.
– Почему бы тебе не поделиться ими?
Я отчетливо слышу, как она сглатывает.
– Я не знаю... с тобой все иначе.
– Иначе в хорошем смысле или в плохом?
Ее губы дрогают, расплываясь в едва заметной, крошечной улыбке, и в мои легкие наконец-то возвращается воздух.
– В хорошем, – шепчет она.
– Значит, мысли не могут быть такими уж уродливыми, верно?
– Наверное, нет, – сцепив руки на коленях до побеления костяшек, она словно с боем выдавливает из себя слова; эта задача кажется ей непосильной. – Просто... будь со мной нежен, ладно?
– Я буду обращаться с тобой как с самой большой драгоценностью в мире, потому что так оно и есть.
И снова: несмотря на все мои заверения, я вижу, как что-то сжирает ее изнутри. Я не знаю, стоит ли мне давить. Мне отчаянно этого хочется, но что, если это станет той самой последней каплей, которая заставит ее сбежать?
Надавить или отступить?
Надавить или отступить?
Надавить или отступить?
Вопрос на миллион долларов, когда дело касается Айви.
Спустя мгновение я произношу:
– Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять?
– Дело не в доверии. Поверь, мне и так невыносимо тяжело держать это в себе. Я хотела тебе рассказать. Правда хотела, – она поднимает глаза, переполненные такой всепоглощающей тоской и болью. – Но я не думаю, что смогу.
– Почему не сможешь?
Ее нижняя губа дрожит:
– Потому что я боюсь того, что ты сделаешь.
Я не успеваю сдержать реакцию – мое тело дергается так, словно меня ударили.
– Я бы никогда не причинил тебе боль.
Чувство предательства от того, что она могла такое обо мне подумать, звучит в моем голосе и, без сомнения, большими буквами написано на лице. Руки Айви резко взлетают, вцепляясь в мою талию, чтобы удержать меня на месте. Я даже не заметил, что начал отстраняться.
– Не мне, Маттео. Я знаю, что ты никогда в жизни не поднял бы на меня руку. Но я также знаю, что ради меня ты пойдешь на все.
– Ты говоришь загадками, – не выдерживаю я.
– Я знаю, и мне за это жаль. Просто... это слишком тяжело, – она утыкается лбом мне в грудь и шепчет: – Так чертовски тяжело.
Я запускаю руку в свои мокрые волосы, совершенно не представляя, как ей сейчас помочь. Но она сама отстраняется, натягивая на лицо вымученную улыбку:
– Просто выдались тяжелые сутки. Давай не будем портить настроение.
– Жизнь не может состоять из одного только счастья, Айви. Если что-то происходит, я хочу об этом знать. Я не думаю, что ты можешь вечно прятать свои чувства в долгий ящик.
– Но я так устала быть несчастной. Вчерашний день должен был стать волшебным, а закончился тем, что я рыдала навзрыд. Это ненормально, Маттео.
Я не могу сдержать грустной улыбки:
– Может, во мне говорит цинизм, но тебе безумно повезло вырасти в такой семье, Айви. Больше, чем просто повезло, – на этих словах в ее глазах мелькает что-то очень темное. – Но в реальности жизнь редко бывает счастливой каждый божий день. Моя вот не была. Может, я просто привык к повседневной боли, но было бы странно, если бы ты никогда не сталкивалась с препятствиями.
– Препятствиями, – шепчет она, и в ее глазах снова появляется тот отсутствующий взгляд. – Это нечто большее, чем препятствия.
– Что же тогда? – мягко допытываюсь я.
– Ад, – констатирует она безликим тоном.
– Тогда позволь мне гореть в нем вместе с тобой.
Ее взгляд мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая.
– Ты правда хочешь знать? – шепчет она.
– Отчаянно, – выдыхаю я, затаив дыхание.
Айви соскальзывает с сапборда и выходит из воды к нашим полотенцам. Она внимательно оглядывается по сторонам, убеждаясь, что мы абсолютно одни, прежде чем повернуться ко мне. В ее взгляде сквозит сила, тихая, пугающая решимость.
