Текст книги "Камень-обманка"
Автор книги: Марк Гроссман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)
ГЛАВА 18-я
СЛЕДЫ НА ГРАНИЦЕ
Лю перешел русско-монгольскую границу южнее Кяхты, и посты не заметили его холодной мартовской ночью.
Весь вечер до этой ночи китаец провел в уездном городке Троицкосавске. Слуга ювелира слонялся по деревянным тротуарам, глазел на двухэтажные дома торговцев, две церквушки и собор.
Утром китайца уже видели в монгольском городке Маймачене, расположенном сразу за границей, на той же Грязнухе. Не останавливаясь здесь, Лю тотчас подрядил возчика и отправился на юг.
В небольшом улусе пограничного аймака, куда Лю добрался в полдень, его встретил Артемий Грязнов.
Они кивнули друг другу.
Торговец поздравил Лю Джен-чана с удачным переходом границы и, взяв китайца под руку, повел в юрту. На круглом каменном лице Артемия были написаны усталость и равнодушие, но Лю знал: это лишь маска.
Грязнов поставил на коврик, служивший столом, две чашки, налил в них саке, и они с удовольствием выпили рисовой водки. Затем торговец предложил гостю кофе.
Отпивая горячую жидкость маленькими глотками, Артемий наконец поинтересовался, как идут дела.
– Пока – никак, – отозвался Лю. – Но мой хозяин надеется: близки перемены.
– Мне кажется, – проворчал Грязнов, раскуривая трубку, – что господин Куросава не очень торопится. Большевики зализывают раны гражданской войны. И сами начнут поиски Золотой Чаши. Коммунистам тоже необходим капитал.
Лю пожал плечами.
– Мы ищем Чашу. И я отправляюсь туда.
– Вы поздно идете в Саян. Они могут опередить.
– Поздно? – Лю усмехнулся. – Весной пробираться на Шумак – всё равно, что чесать голову тигра. Вы знаете не хуже меня: март в тех местах непостоянен, как лицо мачехи. И все-таки я иду.
– Знаю. Я говорю: надлежало отправиться раньше.
– Зачем? Люди застряли на Китое. И лишь теперь, полагаю, достигли Шумака.
Грязнов неопределенно покачал головой.
– Я – коммерсант, Лю, и рубль – аршин, которым меряю жизнь. Что же в активе? Вы сами видите – ничего.
– Рубль? Хотел бы заметить тоже: мне предстоит еще не раз пересечь границу. А я – только человек, господин Грязнов, и пули достаточно, чтобы отправить меня к Янь Вану.
– Ну-ну! В наш век и в нашем положении лучше не думать о таких вещах. В конечном счете, выигрывает тот, кто больше рискует. Не так ли?
– Возможно… Однако следует думать, корда ставишь жизнь в заклад.
Лю покосился на собеседника.
– Не будем торговаться… – прохладно улыбнулся Грязнов. – Вы получите всё, что положено, когда придет успех.
Артемий задумчиво погрыз мундштук трубки.
– Чашу найти нелегко, понимаю. Но что потом? Металл надо перевезти за рубеж. Это моя задача. Она тоже не сулит мне роз. Контрабанда есть контрабанда, и ей нередко приходится иметь дело с пулями. А у меня в Тунке́ жена и дети. Я не хочу рисковать из-за грошей.
Узкие припухшие глаза Грязнова были спокойны, но китайцу казалось, что взгляд Артемия ползает по его лицу ощутимо, как червяк.
Внук русского скотопромышленника и монгольской княжны, невесть когда осевшей в Южной Сибири, Артемий Грязнов был умница и зверь, когда дело касалось его личных выгод и надежд. Постоянно живя в Тунке, неподалеку от монгольской границы, Грязнов крупно торговал до революции скотом, перегоняя его из Монголии в Россию, самолично добывал пушнину в Саяне, искал, не без успеха, рассыпное золото.
За пятьдесят с лишком лет жизни Артемий досконально изучил Тункинские гольцы, долины Иркута, Китоя, Шумака.
Теперь Советы послали его в Монголию, чтобы договориться с новым правительством страны о переправке скота в Сибирь. Русские власти, отлично зная прошлое Грязнова, тем не менее сочли, что потомственный торговец выполнит эту миссию с наибольшим успехом.
Грязнов, и в самом деле, пунктуально вел коммерцию, поскольку она позволяла ему, помимо службы, заниматься своими делами и умножать капитал.
Человек, исходивший юг Восточного Саяна и не раз искавший золото на берегах его рек, Артемий не мог, разумеется, не слышать легенды о Золотой Чаше. Ее, эту легенду, называли еще «Тайна водопада Шумак» или «Деминское золото».
Вот что говорило сказание.
В середине девятнадцатого века из Центральной Александровской тюрьмы бежала кучка каторжников. Беглые переплыли на плоту Ангару и, минуя Усолье, ушли на Китой. Терпя нещадный голод и лишения, они поднялись к верховьям реки, – и здесь на людей, как гнус, посыпались беды. Истощенные и оборванные, каторжники не в силах были противиться болезням и почти все погибли в диких ущельях реки.
Четыре человека выдержали испытание голодом и хворью. Но близилась зима – и она тоже означала смерть: не было у людей, кроме топора, ни оружия, ни инструмента, с помощью которых можно прокормить и защитить себя.
Три уцелевших острожника перевалили через горы в Тунку, сдались властям и по этапу ушли в централ.
На реке остался один Дмитрий Демин. Он был человек громадного роста, мрачный, смелый до безрассудства – и оттого решил лучше сгинуть в тайге, чем снова влачить на себе тюремное ярмо.
Зимовал он теперь в пещере, при впадении Эхе-гола в Китой, питаясь вяленой рыбой, кедровым орехом и сушеными корнями трав.
Весной Демин выкопал на Шумаке землянку, выстрогал из полешка ковш и стал мыть песок. В исходе лета нашел на одном из мысков ко́совое золото и ссыпал почти горсть металла в пустой кожаный кисет.
У захожего бурята выменял золотишко на ружье, соль и муку. Жить стало повеселей.
Несколько лет человек-одинец шаг за шагом обходил реки и ложки, цепко оглядывал обнажения коренных пород, грезя найти богатимое золото. Вся его судьба впереди – исход из тайги и жизнь вместе, с людьми, женитьба, собственная семья – всё зависело от фарта. Коли выйдет удача – уцелеет, нет – так и помирать придется в глуши, одному, без церковного отпевания.
Он искал золото с упорством отчаяния, слепо веря в удачу, и все же обессиленно заплакал от радости, наткнувшись воочию на свою мечту и даже сказку. В одном из правых притоков Китоя предстал его глазам водопад, под ним – исполинов котел, а рядом – гранитная, выбитая водой чаша, на дне которой густо желтели самородки. К чаше змеей сползала жила рудного золота, такая, какая бывает лишь в снах человека, когда он почти не управляет собой.
Демин сидел вблизи исполинова котла, бессмысленно глядел на яркие, окатанные водой самородки и не знал, что теперь делать и как жить дальше.
Потом стал медленно, точно вслепую, выбирать золото из воды, пробовал металл на зуб, совал его за пазуху, в карманы, в шапку, пока не почувствовал: больше не унести.
Преданье утверждало: на исходе лета Демин появился в Тунке́, дождался ночи и пошел искать дом заседателя. Бывший полицейский быстро понял каторжника. Засыпав правду золотом, беглый получил право жительства в Тунке, построил себе пятистенник, женился, наплодил детей.
Демины жили богато и скрытно. Однако тункинцы замечали: время от времени Дмитрий брал ружье и скрывался в тайге. Возвращался всегда во тьме – и снова не щадил денег, впрочем и не сорил ими впустую.
Но все имеет свою меру, и смерть постучала к старому кряжу, как она стучится к каждому человеку.
Тогда старик позвал наследников и, заперев дверь и ставни, толковал с родней всю ночь до бледного зимнего рассвета.
Сироты и вдова похоронили хозяина с почестями, а летом молодые Демины на конях, с двумя заводными жеребцами, уехали в тайгу.
До Шумака, или Дмитриевки, как еще, по имени отца, называлась река, сыновья не дошли. Перевалив через Цаган-Угун, они поднялись по Китою, но на одном из бешеных бродов, загубили коней и чуть сами не очутились на дне. Выросшие в довольстве и безопаске, не имевшие отцовского закала и здоровья, они в тот же час навсегда отказались от клада и вернулись под материнское крыло.
Слух о Золотой Чаше не сгинул со смертью старика. Поверье растекалось по тайге, кочевало с артельками охотников и старателей, обрастало новыми подробностями и домыслами.
Наконец легенда дошла до Иркутска.
Золотопромышленник средней руки Клавдий Кузнецов, владелец прииска по Нюрун-Дюкану, на Северном Байкале, начисто потерял покой. Байкальский прииск был почти выработан, а Золотая Чаша сулила такие баснословные выгоды, что, пожалуй, на ее розыски и разработку стоило потратить остаток жизни.
Не в силах противиться искусу, он обратился в Горное управление, прося разрешить добычу асбеста на озере Ильчир, в верховьях Китоя.
Начальство благосклонно отнеслось к затее промышленника, и Клавдий уехал в Саян. Старого дельца мало волновал асбест, но от Ильчира рукой подать до Шумака, и Кузнецов, не доверяя поисков другим, направился в глушь один.
Слухи утверждали: Клавдий отыскал затеей и засечки Демина – и по его ко́панкам, как по следам, добрел до водопада на Шумаке. Обнаружив Чашу, он кинулся в Иркутск, чтоб записать на свое имя невиданное месторождение, но вдруг получил отказ. Чиновники, сославшись на то обстоятельство, что Дмитриевка или, иначе говоря, Шумак, не числится на картах Горного управления, оставили просьбу без последствий.
Кузнецов извел на поиск все свои деньги – и вот, на, пороге чудовищной удачи, споткнулся. Горе выбило промышленника из сил, он тяжело заболел. Никто и мигнуть, не успел, как смерть его задушила.
Служащий Клавдия Кузнецова, обрусевший немец Шнелль, и шурин Шнелля, горный техник Кирилл Новиков, были единственными людьми, посвященными покойным владельцем в тайну поисков. И они решили довести дело до конца – снова отыскать Золотую Чашу. Асбестовый рудник был их опорой, и отсюда родичи неоднократно уходили в низовья Шумака, вели разведку на золото по Китою и Билютыю.
Три года пропали зря. Шумак хранил свою тайну, и, никому больше не удалось увидеть въявь сказочную золотую жилу, сползающую в гранитную чашу под водопадом.
Потом в Забайкалье и Саянах началась гражданская война, и следы Новикова почти потерялись. Ходили слухи: служил у белых, а когда их разбили, бежал к устью Архута, затем перебрался в верховья Китоя. Даже в это тяжкое для него время Новиков, как видно, не желал расставаться с мечтой. Поговаривали, что он все-таки нашел Чашу.
Когда к истоку Китоя пробился красный отряд Каландарашвили, Новиков, спасая себе жизнь, кинулся в чащи Эхе-гола, позже по правому притоку Шумака с невероятными трудностями добрался до Шимко́в. Здесь его арестовали, и что с ним случилось потом, никто не знал.
Вспоминая сейчас легенду, Грязнов изучающе разглядывал Лю Джен-чана, пытаясь определить, хватит ли у того пороху для долгого и опасного дела. Артемий отлично знал, сколько сил и риска потребует предприятие. Житель Тунки, он пытался в течение многих лет выведать у внуков и правнуков Демина, где и как искать Золотую Чашу. Но ни один из них не знал этого. Сыновья каторжника, испытав однажды смертельную опасность, видно, раз и навсегда заказали своей фамилии ходить на Шумак.
Грязнов наведывался и в Шимки, стараясь нащупать следы Кирилла Новикова, но, с чем явился, с тем и ушел.
Увлеченный воспоминаниями, торговец на время забыл о Лю. Теперь он снова взглянул на китайца, спросил сумрачно:
– Кто те люди, что ищут Чашу? Вы верите им?
Лю пожал плечами.
– Письменных рекомендаций они не приносили, господин Грязнов. Русские называют таких типов перекати-поле. Это сброд.
Грязнов полюбопытствовал:
– А если они найдут Чашу и утаят это?
– Возможно, – усмехнулся китаец. – Но, поверьте, я неплохо стреляю и сумею постоять за хозяина. За себя – тоже.
«Что ж… – подумал Артемий. – Куросава не станет рисковать и кидаться деньгами без надежды на успех. Однако его надежда, может быть, всего лишь сильная жадность».
В который раз, разжигая трубку, Грязнов попытался вспомнить все, что связывало его с ювелиром и Лю.
Дела нередко понуждали торговца наезжать в Иркутск. Связанный коммерческими операциями с Монголией и, через ее посредников, с Китаем и Тибетом, он, естественно, не мог не обратить внимания на японца, скупавшего и перепродававшего золото.
Они быстро нашли общий язык, и Грязнов, отправляясь за рубеж, дважды увозил из Иркутска в Харбин окатанные самородки. Когда Куросава передал ему третью партию, Артемий сказал, что не повезет ее до тех пор, пока японец не скажет, откуда металл.
Ювелир вынужден был сообщить, что купил его у неизвестного, которого больше ни разу не видел. Куросава хорошо угостил незнакомца, и тот под хмелем выболтал: самородки с Шумака. Правда, спохватившись, назвал уже не Шумак, а его правый приток – Урто-гол.
Артемий побелел от волнения. Снова, как мираж, возникла перед глазами Золотая Чаша, из которой Дмитрий Демин горстями добывал окатыши.
Стараясь скрыть душевную дрожь, Грязнов спросил японца, готов ли он, Куросава, взять его в долю?
Ювелир печально усмехнулся.
– В противном случае я не стал бы делиться тайной, господин Грязнов. Вы это понимаете не хуже меня.
Однако, заключив союз, японец тут же поспешил нарушить его. Ничего не сказав компаньону, он послал Лю Джен-чана на Шумак и Урто-гол, пообещав слуге, что, в случае успеха, треть добычи – его.
Китайца не было в Иркутске полгода. В дом он явился ночью. В оборванном и истощенном человеке трудно было узнать слугу ювелира. Одежда на Лю висела клочьями, лицо, изъязвленное мошко́й, казалось, уже не удастся отмыть от грязи. Однако слуга по-прежнему был молчалив, спокоен, ни на что не жаловался.
Он сообщил: Чашу не нашел, найти ее одному невозможно, надо сколачивать артель. Только много малых ручейков вырастят большую реку.
Ювелир счел, что слуга говорит разумные вещи, и стал понемногу готовить припасы и оружие, исподволь подыскивал людей.
Грязнов узнал об этом. Как-то навестив ювелира, процедил сквозь зубы:
– Мешок желаний не имеет дна. Так, кажется, полагают ваши соотечественники, господин Куросава. Однако хочу предупредить: я способен сердиться.
– Господин Грязнов шутит? – улыбнулся японец.
– Нет. Вы послали Лю на Шумак, ничего не сказав мне.
Ювелир снова оголил зубы в улыбке.
– Виселица за кражу редьки! Право, напрасно. Лю молод и хотел попытать счастья. Он шарил золото – та́к. Но это – не Чаша.
– Хочу верить вам, Куросава-сан, – сдерживая раздражение, произнес торговец, – хотя впервые слышу о старателе, уходящем в тайгу без лотка, лопаты и кайлы. Вам, вероятно, известно: я сам перекопал немало песка.
Японец похрустел пальцами, закурил, покачал головой.
– Мне вспоминается одна притча, господин Грязнов. Она не имеет отношения к нашему разговору. Я просто хочу отвлечь вас от напрасных огорчений. Итак. Пошло дерево к богу жаловаться на топор. Бог сказал: «А у топора рукоятка деревянная». Не правда ли, забавно?
– О да! Кстати, о топоре. Верно говорят: «Топор, построивший дом, за порогом стоит». Я не люблю стоять за порогом.
– Конечно… конечно… Однако пора подкрепиться.
Куросава позвонил. Появился слуга.
– Вина и поесть, – попросил хозяин. – И разделите с нами ужин, Лю.
Китаец принес саке и еду, сел за стол, разлил водку по рюмкам.
Грязнов нахмурился. Третий ни к чему. Старик умышленно тащит парня за стол, чтоб заткнуть рот гостю.
И Куросава, и Грязнов, скрывая сведения друг от друга, достаточно полно знали, кто такой Лю Джен-чан.
Китаец, которому едва ли исполнилось тридцать лет, был уже, по выражению русских, «стреляная птица» и «тертый калач». Еще два года назад он нес на себе обязанности батоу большой артели, искавшей женьшень. Удача сопутствовала Лю, и он нередко приносил корни сибирским и маньчжурским купцам.
Два лета назад молодой человек появился в Иркутске и продал приятелю Грязнова купцу Второву десять крупных корней. Прежде, чем вернуться домой, Лю навестил Куросаву: принес ювелиру небольшую партию золота.
Уплатив деньги, японец побарабанил пальцами по столу, сказал:
– У меня плохое известие, господин Лю. В Маньчжурии вас ищет полиция. Бесследно исчез член вашей артели… Кхм… После вполне удачного промысла.
Китаец долго молчал.
– Что вы предлагаете? – наконец спросил Лю.
Куросава пожал плечами: он может дать достойному человеку всего лишь место слуги в своем доме. Больше – увы! – нечем помочь.
Лю остался в Иркутске.
Нет, Куросава не считал себя наивным человеком и не думал, что корневщик будет верен и предан ему. Но деваться китайцу все равно некуда, и он волей-неволей должен тащить телегу хозяина. А Куросаве требовался именно такой человек: тихони, живущие в соответствии с законом, едва ли могли принести пользу делу, которое задумал японец.
Минувшим летом ювелир и торговец сколотили небольшую артель для похода на Шумак. Было решено, что ее возглавит Хабара – наиболее порядочный и сильный человек из тех, кого удалось подрядить.
Беседуя с таежником, и Куросава и Грязнов всячески старались разжечь слух о каре, которая может обрушиться на голову Гришки за прошлое отца. И оба нимало удивлялись тому, что Хабара верит этой угрозе, придуманной ими загодя.
Короче говоря, в конце лета артельщик увел старателей в Саян. Однако зимой в Иркутске появился Дин. Сначала Куросава сильно огорчился. Он полагал, люди уже на месте, ищут Чашу, а выходит, они толкутся на Китое, бог знает зачем. Дин объяснил: их задержали ранние дожди. Кроме того, у артели вышел припас, к ней прибились женщина и офицер – и еду приходится делить на пятерых. Что же делать: опасно идти на Шумак, не пополнив мешки провиантом и патронами. Нужна, разумеется, и зимняя одежда.
Услышав вздох Куросавы, Дин поспешил успокоить хозяина: нет, люди не предавались безделью, а били шурфы. Старик – вот, пожалуйста, – принес господину немного песка.
Куросава и Грязнов сочли доводы Дина разумными. Они готовы были снабдить артель всем необходимым, однако пожелали узнать, что это за типы – женщина и офицер?
Услышав от старика, что Кириллова – дочь известного золотишника и сама много лет ходила за фартом, а офицер – беглый казак, японец удовлетворенно покачал головой. Да, да, он полагается на Дина, как на каменную стену. Славу богу, они не первый год в один уголек дуют. А это что-нибудь да значит!..
Встретились они – Куросава и Дин – незадолго до революции, в Харбине, куда ювелир приезжал за партией карманных серебряных часов.
Дину не везло, он перепробовал десятки профессий, и ни одна из них не сделала его состоятельным. В юности он ходил на лов креветок и трепангов, плавал матросом на каботажных шхунах, возил чай по Кяхтинскому тракту, строил железную дорогу между Шучанг-шу и Чай-пингом, искал золото в Куньлуне, по малым рекам Хатанского округа, на юге Сибири.
Став старше, пытался искать драгоценные камни на юге Юннана, копал самородное серебро в Ганьсу, но все без успеха, и было много ночей, когда он с трудом засыпал от голода.
Десять лет ушло на корневку в Северной Маньчжурии. Первые два года он покорно влачил жалкое звание цупаншэна – человека, который ни разу на веку не вырыл женьшеня.
Потом посветила маленькая удача – нашел около десятка трехлистных растений – «тантаза», и снова месяцы и годы невезения и разбитых надежд.
Дин обычно уходил на корневку раньше других, еще в конце июня, и его маленькая гибкая фигура все лето мелькала на склонах поросших деревьями сопок. В юйбу – переднике из просмоленной материи – он обходил одну сопку за другой, но бездействовал в его руках панцуй даоцза, складной самодельный нож с рукояткой из рога косули, и пустовал баоцза – коробок из кедровой коры, в который он мечтал спрятать редкую находку.
Шли годы – но все не было ему радости больших удач.
Нет, одна была, когда нашел сразу сорок два корня. Однако в ту пору долг цайдуну, снабжавшему его продуктами и инструментом, был так велик, что ничего не осталось в руках.
Еще три года бродил он по тайге. Безвозвратно уходило время, таяли силы, и можно было надеяться только на чудо. В сумерках корневщик, затаив дыхание, слушал крик Вангангэ и Лиу – птиц, которые ведут беседу лишь там, где таится женьшень. Утрами Дин спешил к деревьям, на которых сидели птицы, но на земле ничего не было, кроме травы, ягод и грибов.
Сильно уставая и теряя веру в богатство, Дин перед ночевками зажигал курительные свечи и долго молился бумажным духам, выпрашивая у них удачу. Она не приходила, и старик менял богов – поклонялся то Будде, то Конфуцию, то Лаодзе, даже Небу (Тянь) и Земле (Ти).
Уходить из тайги пришлось в рубахе и штанах на голое тело, в соломенной шляпе и башмаках с толстой деревянной подошвой, точно таких же, в каких пришел.
Потом, в Харбине, вытягивал жилы, работая грузчиком на Сунгари и рикшей в правобережных кварталах города.
Как-то заезжий японец попросил Дина отвезти его к русско-китайскому банку и подождать, когда он вернется. Затем китаец доставил клиента в небольшой ресторан, и там пассажир внезапно предложил рикше перекусить с ним.
Дин, кажется, остолбенел от удивления и, лишь немного придя в себя, долго кланялся японцу.
Куросава заказал десять видов супа, жаркое из свинины, овощи и даже фрукты. В маленьких графинах было два сорта хлебной водки.
Они долго ели молча, и наконец японец сказал:
– Я часто приезжаю в Харбин и навел о вас справки. Вы можете мне понадобиться, Дин. Я не смогу платить больших денег, но, в случае удачи, и я, и вы станем богачами. Что скажете?
Это, может, был последний шанс на удачу, и Дин утвердительно кивнул головой.
– Хао, – сказал он, не забывая кланяться японцу. – Ты не обмани бедная люди, хозяин?
– Нет. У нас будет общий фарт или общее невезение, старик.
– Хэнь хао, – еще раз согласился китаец. – Я иди к тебе, господина.
– Хорошо, Дин, я дам тебе знать, как только наступит время.
Но русская революция задержала переезд Дина на целых четыре года.
Как только красные добили Колчака и на железной дороге появилось подобие порядка, Грязнов, по просьбе ювелира, выехал в Харбин. Через месяц коммерсант вернулся с Дином. Артемий утверждал: вояж стоил ему немалых денег. Куросава понимающе покачал головой: да, разумеется, поездки в такое беспокойное время стоят недешево.
Куросава готовил китайца к роли артельщика, но Грязнов сумел убедить компаньона, что Хабара выполнит эту миссию лучше: он моложе и сильнее Дина и бывал в Тункинских гольцах.
С тех пор утекло немало времени, и пришла пора узнать, что и как делает артель. Куросава приказал Лю Джен-чану собираться в путь.
Всё же в последнюю минуту пришлось изменить маршрут. Ювелир получил сведения, что в селах по Китою появились чекисты.
Грязнов тогда находился по делам в Монголии, и Куросава послал ему с верным человеком письмо. Он сообщал, что слуга уйдет в Саян кружным путем; это, конечно, во много раз дальше, придется дважды пересекать границу – и все-таки меньше риска. Ювелир просил коммерсанта встретить Лю Джен-чана вблизи границы, снабдить проводниками и оружием. Китайцу надлежало двигаться вдоль границы на запад, пересечь ее в удобном месте и уйти на Шумак. Куросава полагал, это единственная возможность сбить с толку ЧК или чоновцев [59]59
ЧОНы – части особого назначения. Созданы для борьбы с контрреволюцией.
[Закрыть], если они заметили передвижения Лю по Ангаре и Китою.
…В юрте было прохладно, и Артемий снова наполнил чашки саке. Выпили водку, и китайцу показалось, что он согрелся.
Оба молчали, и Лю вспомнил свой последний разговор с Куросавой. Хозяин, сообщив ему о трудностях кружного маршрута, пристально взглянул на слугу: не испугал ли его путь?
Молодой человек отозвался без всяких признаков, волнения, казалось бы, вполне естественного в этом, случае.
– Нет, Куросава-сан, вы можете положиться на Лю.
Если бы часовщик мог читать в глазах слуги, он обнаружил бы там внезапную и хищную радость. Китаец полагал: он достаточно послужил старику и интересы хозяина можно забросить на девятое небо. Пора подумать о себе. Если бродягам удалось отыскать Золотую Чашу, Лю заставит их раскошелиться или просто уберет с пути. Но, добыв золото, смешно тащиться с ним к ювелиру, в Советскую Россию. Лю уйдет туда, где богатство не считается проказой.
Он уже давно придумал спасительную тропку через рубеж, – в обход Монд, на Косогол. Главная опасность маршрута – Кырен и Монды. В Кырене, просторно раскинувшемся в долине Иркута можно было наткнуться на пограничников. Монды прилепились к высокому левому берегу той же реки, у подножия Тункинских гольцов. Пограничники день и ночь караулят границу.
Значит, прежде чем идти из России в Монголию с золотом, надо как-нибудь разведать этот путь. И вот теперь, сам того не ведая, Куросава дал ему такую возможность.
Лю Джен-чан вполне представлял себе трудности похода на Саян. Если даже все сойдет благополучно, дорога в оба конца поглотит три-четыре месяца. Грязнов успеет вернуться в Тунку. Следует условиться с ним, чтоб помог перейти рубеж в обратном направлении. Золота от торговца, понятно, не скроешь – придется платить. Ну, что ж – без издержек, весьма ощутимых, в таком деле нельзя. Черт с ним, Лю заплатит! Найти бы только Чашу! Господин Куросава может ждать своего слугу, сколько угодно! Жена? Не беда. Она еще молода и подцепит кого-нибудь. Сын? Вот мальчишке будет худо. Ну даст бог, удастся выписать его к себе. За деньги все можно…
В тот же день, вечером, из аймака на запад выехала группа монгольских всадников. Замыкал небольшую колонну Лю.
* * *
23 марта 1922 года, на рассвете, Зосима Кореньков и Ваня Шубалин заступили в наряд на приречном участке границы.
Была ясная холодная погода, хотя приближение весны чувствовалось в воздухе. С голубоватых сквозных берез осыпались отяжелевшие комья снега, белый покров Иркута темнел и оседал.
Оба бойца, оставив коней в лощине, медленно шли вдоль границы, рассматривая снег под ногами и изредка бросая взгляды на юг, где громоздились горы Монголии.
Зосима Авдеевич Кореньков был вдвое, а то и втрое старше Вани Шубалина. Тоненький, щуплый, даже вроде бы невесомый, старик легко шагал по насту точной и бесшумной походкой человека, живущего тайгой. Зосима Авдеевич и в самом деле был уроженец Турана на Иркуте и с детства занимался промыслом пушного зверя и старательством.
Кореньков верил в бога, старался отмечать все христианские праздники, а о газетах и книгах знал только то, что они есть, и из них вполне подходяще делать цигарки.
Однако это не помешало Коренькову, человеку, голому, как бубен, безошибочно выбрать свой путь и вступить в отряд Петра Ефимовича Щетинкина.
Зосима был отменный разведчик у партизан, – никому не бросаясь в глаза, он ходил на самые опасные задания и терпеть не мог, когда его пытались хвалить. На пороге мира почти весь отряд передали в регулярную армию, и вместе с одной из ее частей старик угодил на границу.
Кореньков давно подлежал демобилизации. Но он был круглый бобыль, без дома – и его тишком оставили при хозчасти: ни у кого не поднялась рука на старого смирного человека. Бывшему разведчику в хозчасти не понравилось, и он попросил Вараксина, частенько бывавшего в Мондах, перевести его в строй. Степан, ценивший осмотрительного и много знающего старика, не стал возражать.
Желтокожий и узкоглазый Иван Шубалин был китаец. Это именно он пытался когда-то, в бою у Гусиного озера, ссадить из винтовки картинного сотника на дымчатом, в яблоках, жеребце. Это ему – лихому, но малоопытному кавалеристу – спас жизнь, перехватив сабельный удар, Степан Вараксин.
Настоящее имя Шубалина – Чжу Ба-лин.
В 1915 году подростком Чжу попал в Россию.
А Ваней Шубалиным он стал вот почему. 31 июля 1921 года восемнадцать сотен Унгерна окружили и атаковали 3-й батальон 232-го полка 26-й Златоустовской дивизии. Здесь же случайно оказались Вараксин и два десятка конников, возвращавшихся из разведывательного рейда. Шесть часов южнее Гусиного озера шел неровный, тяжкий бой. Прикрывшись слабым арьергардом, стоявшим насмерть, комбат прорвал окружение и вывел поредевшие роты за Селенгу. Дорогой друг Чжу Ба-лина Ван Фу, железнодорожник Ин Сан и шестнадцать уральцев прикрыли отход ядра на северо-восток.
Заслон вырубили забайкальские казаки, и кровь русских и китайских парней смешалась на опаленной свирепым солнцем сибирской земле.
На первой же дневке Чжу сказал Вараксину, что хочет взять в дополнение к своей фамилию покойного товарища Вана, – будет ли возражать командир?
С тех пор он носил двойную фамилию Ван-Чжу Ба-лин, и для всех русских бойцов эскадрона стал Иван Шубалин.
…Ничего подозрительного бойцы на границе не заметили. Снег везде был девственно чист, и лишь редкие крестики птичьих следов пестрили его поверхность.
Возвращались в полдень, ведя коней в поводу. Зосима, шедший впереди, добрался до участка, поросшего кустарником, и внезапно стал колом, кинул палец на спусковой крючок винтовки.
Через рубеж отчетливо тянулась дорожка непонятных – величиной и формой похожих на тарелки – следов. Они пересекали лед Иркута – и трудно было судить: с севера на юг или с юга на север двигался перебежчик.
Таежник предупреждающе поднял руку, чтобы Шубалин остановился. Замер и Зосима. Казалось, он не только вглядывается, но и внюхивается в отпечатки. Потом вздохнул и подозвал к себе напарника.
– Глянь! – кивнул сибиряк. – Беда, паря. Упустили мы с тобой недоброго человека.
Он вздохнул еще раз и утер выступивший на лбу пот. Шубалин долго рассматривал следы и вяло пожал плечами. Они вовсе не походили на следы человека. Зосима сокрушенно спросил:
– Чё делать? Поскачем на заставу, али – вдогон, по следам?
– Шуми не надо, – возразил Шубалин. – Надо много смотли, Зосима.
Они сели на лошадей и, держа винтовки наготове, медленно поехали по следам, в глубину своей территории. Сибиряк наблюдал за отпечатками, поручив напарнику смотреть вокруг, чтоб их не обстреляли из-за укрытия.
За маленькой сопкой, сплошь поросшей кустарником, Кореньков спрыгнул с коня и, внимательно оглядев следы, внезапно стал копаться в сугробе под деревцами.
Вскоре, пробормотав что-то, вытащил на поверхность странные предметы. Это были согнутые в кольцо палки, прочно стянутые переплетом из сыромятных ремней. Приспособления отдаленно напоминали круглые и короткие охотничьи лыжи. Они (это понял даже Шубалин) оказали перебежчику двойную услугу: не давали увязнуть в глубоком снегу и путали возможных преследователей – по отпечаткам нелегко было определить, куда и откуда шел нарушитель.
От кустарника уже тянулись следы ног, обутых в сапоги. Бросив взгляд на снег, китаец иронически хмыкнул: носки сапог показывали, что человек двигался не из Монголии, а в Монголию.
Но Зосима не обратил внимания на усмешку неопытного солдата. Старик прошагал вдоль дорожки следов четверть версты и наконец утвердительно покачал головой.
– Вот глянь, – проворчал Кореньков. – Али не ясно? Он пятился задом наперед, тот человек.
Шубалин вопросительно посмотрел на старого таежника.
– Тебе, как это понимай есть, Зосима?
– Да нешто не видно? – удивился Кореньков. – Ежели б он шел не спиной назад, разве б остались такие следы?
