Текст книги "Имена мертвых"
Автор книги: Людмила и Александр Белаш
Соавторы: Александр Белаш
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)
– Кроме сада и оранжереи я отвечаю еще за разведку, – начал он, – и должен доложить, какая обстановка сейчас у сьорэ Долорес Мендоса Пелайо. Адрес у нее прежний; жильцы в подъезде сменились, на площадке, кроме нее, – все новоселы. Около года с ней живет студенточка, ее соотечественница – они вместе платят за квартиру. Зовут студентку Ана-Мария Тойя – такая раскосенькая смуглянка индейской крови. Бежала к нам по политическим соображениям. Живут тихо, не ссорятся. Гости у них бывают редко.
«Не зря ему профессор платит за садоводство», – подумала Марсель.
– Код замка в подъезде сменился, и еще новинка – комитет жильцов сбросился на охранную видеосистему. Теперь мало знать код – надо еще и представиться. Камера ведет запись на каждый вызов; записи стираются автоматически – в конце недели, если ничего не случилось. В общем, как всюду в приличных домах. Я это рассказываю, Марсель, затем, чтобы вы представили, как будет выглядеть ваш визит.
Марсель кивнула:
– Я поняла вас, Аник. Я наберу номер квартиры и появлюсь на экране, а уже потом Лолита и Ана-Мария решат, впустить меня или нет.
– Да, так и должно быть. Но вы вспомните, как вас встретила Долорес утром по телефону.
– А вы все слушали?
– Но я же отвечаю за разведку, – вздохнул Аник.
– Понятно… Конечно, она может отослать меня куда подальше…
– А лицом к лицу?
Марсель очень хотелось обнять Лолиту, но она чувствовала себя заранее виноватой за тот удар, который Лолите достанется. Она постаралась представить – вот стоит у порога Аурика, ее подружка, она отравилась два… нет, теперь уже пять лет, как отравилась, и просит впустить.
– Я думаю, испугается.
– Но вон не выставит? – спросил Клейн.
– Я попрошу, чтобы не выгоняла – я хочу объяснить ей…
– У Стины Ларсен, – всматриваясь в трассу, с легкой досадой цедил Аник, – было бы проще. Но есть у нас кое-что и для Долорес…
– Пропуск в ее дом, – Клейн протянул Марсель запечатанную в прозрачный пластик карточку.
Это было удостоверение агента иммиграционной полиции с фотографией Клейна, но на другое имя.
– Подделка, конечно, – продолжал Аник. – Пять лет тюрьмы и штраф сорок тысяч. Но действует безотказно. Все политэмигранты состоят на учете в «имми», а уклонение или отказ от содействия – это ой как плохо; они, получая вид на жительство, дают подписку – «обязуюсь оказывать содействие». И никуда не денешься. Должны впустить, будь я хоть черт с рогами.
– А телекамера? – вспомнила Марсель.
– Тут уже дело техники. Перед тем как дверь откроется, камера вращается, примерно как ходит маятник, – показал ладонью Клейн. – Но угол обзора меньше ста восьмидесяти градусов. Вы будете стоять в мертвой зоне, я покажу где. Я задержусь в дверях, чтобы фотоэлемент не сосчитал входящих, а вы проскочите, пока камера будет отвернута от вас. Так что по команде – быстро вперед. Команда – щелчок пальцами.
Уже совсем стемнело, когда «Конь» проехал мимо дома Долорес.
– Дома. Обе дома – окна горят, – пригнувшись, посмотрел Аник. – Я встану за углом. Марсель, подумайте еще раз – их может быть больше, чем две; вдруг, скажем, у них гости, а чтобы точно узнать, мне нужно время.
Аник темнил с умыслом – вдруг Марсель забоится идти, и можно будет уговорить ее вернуться; это камень с души, хотя бы до завтра. Он ведь точно знал, что дома только двое, и что это Долорес и Ана-Мария. Он еще на подходе к Мунхиту включил экран, и там время от времени пульсировали две графические развертки – голоса обеих. Компьютер «Коня» идентифицировал их как объекты 42 и 43. Как попал в квартиру Долорес чуткий электронный «клоп» – это, ей-богу, детали, которые не так уж важны.
Пожалуй, лишь сейчас Марсель начала понимать, сколько всего было сделано для нее – это, так сказать, не считая услуг по воскрешению из мертвых и лично ассистентами предложенной помощи на случай непредвиденных обстоятельств.
Клейн и Марсель подошли к подъезду; Клейн как бы невзначай огляделся – лишние люди в поле зрения есть, но помешать не должны.
У подъезда Марсель встала к стене – в мертвую зону; Клейн набором кнопок вызвал квартиру Долорес. Телекамера нацелилась на него объективом. Доставая удостоверение, Клейн перевел тумблер на плоском миниатюрном устройстве, лежавшем у него в кармане, – у Аника на пульте сработал сигнал, и он запустил систему наводки помех. Вместо записи на пленке видеомонитора останется сплошная рябь.
– Да? что вам угодно? – раздалось из коробки на стене.
– Иммиграционная полиция, – Клейн дал осмотреть сначала себя, затем, не заслоняя объектива, поднес к нему документ. – Младший инспектор Лозовский. Сьорэ Мендоса, у меня к вам неотложное дело.
– Хорошо. Входите… – Замок открылся.
Марсель скользнула мимо Клейна, пока он замешкался в дверях.
Проскочили.
Дом Долорес был близнецом среди десятка муниципальных домов-скороспелок, выросших вокруг чахлого сквера с фонтаном на дрожжах послевоенного промышленного подъема, – темный, краснокирпичный, с мрачноватыми подъездами, где холодные серые лестницы обвивались вокруг закрытых железной сеткой лифтовых шахт; высокие узкие двери – прямоугольный выпуклый узор делал их похожими на шоколадки; ступени лестниц – бетонные, а площадки этажей – из мягких, уже немного вытертых крупчато-белых плит. Раньше здесь жили служащие и высококлассные рабочие локомотивного завода, потом дома перестали быть для них престижными, и понемногу Кирпичник – так звался квартал – заселили эмигранты из тех, что посостоятельней, но не настолько, чтобы снять особняк. Эмигрантский ил, по-немецки «гастарбайтеры», оседал где-то гораздо ниже, в Бетонниках и Старых Казармах, а сюда стекались те, кто имел основания рассчитывать на лучшее, нежели место у конвейера или совок с метлой. Отсюда они растекались, судя по участи, – кто в Бетонники, кто в «Азию», кто в респектабельный «Париж». Лолита осталась здесь – со своими «латинос», с запахом перца, с общей памятью о горячем солнце, разноцветных праздниках и смертельно черных ночах.
Лифт остановился. Они вышли; Клейн стал перед зрачком дверного глаза, чтобы Лолита видела – пришел тот, кого ждут.
«Клак, ш-шик, чак» – сработали дверные затворы; дверь у Лолиты двойная, на всякий случай.
Долорес открыла; Клейн отодвинулся, уступая место.
И на пороге оказалась Марсель.
Долорес была в халате поверх свитера – и топят неплохо, а ей все зябко; волосы забраны назад.
Лицо ее – мягкое, плавное, милое – дернулось от страха, посерело в секунду; она сжала халат на груди, отшатнулась.
Перед ней стояла Марсель. Как живая. Не улыбаясь. С робкой надеждой в глазах. Она быстро сказала:
– Лолита, это я, здравствуй. Я тебе звонила…
Сзади маячил борцовского сложения коротыш – тот, что назвался младшим инспектором Лозовским; Долорес его почти не заметила.
Пятясь, отыскивая опору, она вскрикнула – вырвался ужас, зажатый в горле.
*
Ана-Мария слышала – пришли к Лоле из «имми». Не вовремя как-то пришли, «имми» обычно являются до ужина; там – чтобы зря не говорить плохого – деликатные люди работают. К Лоле редко ходили, и ходил всегда один и тот же, кто принял ее под наблюдение. Этот, что пришел, – другой.
И, сидя над книгами, Ана-Мария инстинктивно, как лесной зверек, навострила уши.
«Клак, ш-шик, чак» – дверь открывается…
Лола вскрикнула.
«Так не кричат при обычном визите.
Это – от вида того, кто в дверях.
Это не к Лоле – а к ней, Ане-Марии.
Убийцы. Добрались. Нашли».
Ана-Мария выхватила револьвер из-под подушки, пружиной прыгнула в коридор.
– Лола, от двери!!!
В проеме двое: чуть впереди девушка в пальто и беретике, а сзади, глубже, – приземистая фигура мужчины. Коренастый убийца кинулся вперед, на ходу правой рукой доставая оружие, а левой отбросив девушку к Лоле, в нишу-вешалку, прочь с линии огня.
В глазах Аны-Марии что-то сломалось, и все потекло медленно, как густой мед, – девушка, сбив телом Лолу, валится с ней во вздымающуюся пышным ворохом одежду, а этот, уже на мушке, в броске ныряет вниз и влево, поворачивая корпус правым плечом к ней, чтобы не подставиться всей грудью; рука с пистолетом вписалась в силуэт туловища, а левая еще идет взмахом назад и вверх.
«На, получай».
*
Крик. Быстрая возня – выметнулась смуглая девушка, уже присев и обеими руками держа тяжелый револьвер с набалдашником: «Лола, от двери!!!». Клейн сильно и больно толкнул Марсель в бок, она налетела на Лолиту, они вместе вмялись в нишу, обрывая вещи с вешалки – и раздался будто бы смачный плевок.
Клейна тряхнуло, как от удара дубиной.
– Мама дорогая, – он ахнул, приваливаясь плечом к стене. – Как больно-то…
Левая рука его повисла, из разорванного рукава полилась кровь, марая пол яркими кляксами; потекло по браслету часов, по удостоверению; правую он держал, полусогнув, стволом вверх, дулом на Ану-Марию.
– Ну и встреча, – выдавил Клейн. – Так ведь убить можно.
Он бледнел на глазах. И сползал, обтирая стену плечом.
«Пресвятая Дева, – Ана-Мария похолодела, – Дева-заступница… я офицера убила».
– Брось… оружие. – Он сел в кровяную лужу. – Закройте… дверь закройте, кто-нибудь. Помогите мне.
Долорес и Марсель, не сговариваясь, кинулись из ниши в суматохе, толкаясь, мешая друг другу, закрыли входную дверь; Ана-Мария, со стуком выронив револьвер, опустилась перед ним на колени:
– Сеньор, – губы у нее тряслись, – сеньор, простите, бога ради… что я натворила… я не хотела в вас стрелять! ну простите меня!
– Врешь, хотела. – Клейн припал к стене головой. – Куртку стяни… осторожней! – прорычал он.
– Лола! – закричала Ана-Мария. – Скорее бинт, санитарный пакет мне, сюда. Жгут не надо. – Смятым платком она хотела зажать рану и почувствовала, как мелкими камешками сдвигается под пальцами разбитая кость; Клейн взвыл сквозь зубы.
– Я позвоню в полицию и в «скорую помощь», – пробормотала Долорес, оглядываясь, словно забыла, где телефон.
– Не звони никуда, – выдохнул Клейн. – Слышишь – не бери трубку! ах ты…
Приподнявшись, он через плечо Аны-Марии всадил пулю в телефон на тумбочке – выстрел был не громче поцелуя, телефон подскочил и, разбитый, повис на шнуре. Ана-Мария поняла, что ошиблась, – это не штатное полицейское оружие, а заказное изделие, со стволом-глушителем, сразу и не поймешь, не приглядевшись – ствол толстоват.
– Пожалуйста, не звони! – Марсель повисла на Лолите. – Я прошу тебя!
– Что вы топчетесь?! – огрызнулась Ана-Мария. – Живее, дайте мне бинт!
Они засуетились; одна Ана-Мария сохраняла чуть больше спокойствия. Говорили все одновременно и на разных языках:
– Бинт сюда. А если зажать кровь? вроде под мышкой?.. Прижать не к чему, кость пополам. Клейн, тебе плохо? плохо, да? милый, потерпи, пожалуйста! Стягивай, стягивай туже… ох, мама!., кто тебя стрелять учил? еще туже, мотай, мотай.
– Давайте я вызову «скорую»?
– Сказано – не надо. Ты – залезь мне в карман. Внутри, справа. Там шприц-тюбики.
Эти тюбики Ана-Мария хорошо знала – наркотик, средство от боли и шока. Вколола, как умела, все три штуки.
– Надо шину наложить. Что-нибудь твердое, не короче руки. Ищите. Марсель, открой дверь внизу. Ты знаешь как.
– Кому открыть?
– Она знает кому.
– Я сбегаю за ним?
– Сам прибежит. Вас надо в больницу, сеньор. У вас пульс еле слышен, вы можете потерять сознание.
– Невелика потеря. Кровь не течет?
– Нет…
– Лола, он умрет от шока.
– Прямо здесь?!
– Он не из полиции, ты понимаешь?
– О… нет, я с ума сойду – все в крови, а если кто войдет?!
Вошел Аник, слегка запыхавшийся:
– Добрый вечер. Извините, что не стучусь.
Он был в белесо-серых, тоньше паутины, перчатках и поигрывал пластмассовой коробочкой вроде портсигара.
– Вы кто? – Долорес обняла Марсель, чтобы за что-то держаться; Ана-Мария все еще стояла на коленях рядом с Клейном, она в смятении повернулась к вошедшему. Дверь за собою он запер.
– Покойник с того света, – обронил Аник. – Ты что лежишь?
– Устал. Ты аптечку принес?
– Само собой.
– Слава богу. А я было в обморок собрался.
– Чья работа?
– Да этой, – Клейн вяло мотнул головой, – безобидной студентки. Вон ее пушка лежит – подбери; смотри, отпечатки не смажь.
Ана-Мария украдкой потянулась к оружию Клейна, но замерла, встретив цепенящий зрачок пистолета. Реакция у гостей была отменная, почти рефлекс, позавидовать можно; диво, что коренастый боевик не чмокнул ее первым.
– Цыц. Не дергаться. На-ка, впрысни ему, – Аник бросил ей коробочку. – Две ампулы… – Он обвел одним движением глаз хаос в прихожей, не отрывая прицела от головы Аны-Марии. – Сьорэ Мендоса, поверьте, мы очень сожалеем о случившемся. Нам нужен только плащ… и брюки, – скосился он на Клейна, – чтобы уйти отсюда.
– Но… этот человек, он ранен…
– Не будем спорить, сьорэ Мендоса.
Где-то в комнатах зазвенел телефон.
– Это соседи, – негромко сказала Долорес, не отпуская Марсель. – Они слышали шум…
– Скажите, что ничего не произошло. Но лишнего не говорите, прошу вас, сьорэ. Мы сейчас исчезнем и оставим вас в покое. Марсель…
– Она не скажет, – поспешно заверила Марсель, – ничего не скажет. Идем, Лолита.
Они ушли; проводив их взглядом, Аник спрятал пистолет под куртку.
– Эскуча ми, Ана-Мари. – Он обратился к ней на скверном испанском и для верности повторил: – Экутэ муа. Будет очень хорошо, если ты нас забудешь. Ты ждала кого-то другого и немного ошиблась…
– Совсем чуть-чуть, – отдуваясь, промямлил Клейн. – На десять дюймов.
– Надеюсь, ты рада, что мой коллега не ответил тебе тем же приветом? у него привычка – при виде дула стрелять, чтобы убить; тебя выручила жгучая красота – он просто не мог остаться равнодушным и помедлил нажать спуск…
– Кхм, – Клейн кашлянул, что значило: «Заткнулся бы ты, что ли?»
– Мы не станем путаться в твои дела. А ты не мешай нам делать наши. Мы с тобой не встречались и не общались. Забито?
– Забито, – сумрачно кивнула Ана-Мария. – Могу я встать, сеньор?..
– Что я – держу тебя?
– Я руки помою и поищу, из чего сделать шину.
– Только револьвер не трогай. А шину…
– К черту шину, – Клейн попробовал встать, – косынку найди или платок побольше…
Подхватив праздно лежащий револьвер, Аник опустил его в прозрачный пакет, и «троупер» тоже растворился у него за пазухой; он нетопырем порхнул в комнаты следом за Аной-Марией, и ей пришлось молча лицезреть, как с ловкостью картежного шулера и легкостью сквозняка он пробегает пальцами по тумбочкам, ее столу, кровати, полкам – прочесал все быстро, без слов, нашел патроны – не взял… чиркнул ногтем по корешкам ее книг – «Тяжелые фракции нефти сорта „Дубай“», «Основы технологии производства дизельного топлива», «Крекинг-процесс», – задержал взгляд на географической карте, набивных рисунках по ткани, глиняных куколках – и исчез, унося в памяти важнейшие мелочи, например написанные фломастером на карте названия племен, треугольные флажки, звезды и могильные крестики с датами, фотографии разновозрастных мужчин и женщин – больше молодых, широколицых, слегка раскосых, с гладкими черными, будто намасленными, волосами, очень похожих на Ану-Марию. После него в комнате осталось еще кое-что, кроме впечатления от стремительного обыска, – бляшка на липучке, приклеенная снизу к столешнице, – миниатюрное радиоухо; отправляясь по делам, Аник всегда брал с собой пяток «клопов», вдруг захочется незаметно подарить кому-нибудь.
Марсель не замечала, что ее колотит нервная дрожь, плохо видела даже Лолиту; ее мутило – прямо перед ней, в двух шагах, разорвало кровавыми брызгами руку Клейна, и Клейн, оседая, покрывался цементной пылью по коже, а смуглые пальцы Аны-Марии уминали в рану белую пену бинта, бинт слипался и намокал кровью, льющейся толчками из только что сильного, но мигом обмякшего, внезапно выдохшегося тела. Долорес гладила ее лицо, руки, наконец привлекла к себе, головой на плечо.
– Успокойся, мое сердечко, успокойся. Я с тобой, девочка моя.
– Лола, – в гостиную шмыгнула Ана-Мария, – у меня есть брюки, но он в них не влезет. Слушай, если он к ТЕБЕ пришел, может, ТЫ найдешь для него брюки?
– Он жив? – спросила Марсель, пряча нос в вороте свитера Лолиты.
– Уже на ногах. – Ана-Мария растерянно потерла за ухом. – Вы меня простите, сьорэнн, пожалуйста. Он ваш друг? я не знала… Понимаете, Лола кричит – она не кричала никогда, – я решила, что это терминадос, кончатели… кто убивает. Меня хотели убивать дома, на родине. Я их жду все время.
– Девочка моя, кто эти люди?
– Не спрашивай. – Марсель глубже зарылась в теплый козий пух. – Я не скажу. Они вам ничего не сделают, они охраняют меня.
– Да, – согласилась Ана-Мария, – он вас выручил. Я думала – вы терминадо, девушки тоже служат убийцами. А он не стал стрелять. Терминадос стреляют сразу…
– Он не из полиции, Соль?
Марсель вздохнула – трепет души и тела поулегся, она еще вздрагивала, но реже и реже; подняла лицо:
– Нет, не оттуда. Они… – что бы сказать? – они из частного агентства.
– Лучше бы они заявили на меня. – Ана-Мария села, как рухнула. – Лола, сколько лет мне дадут?
– О чем ты говоришь?!
– Не хочу, чтобы меня шантажировали. Они забрали мой «троупер», завернули в пакет. Станут требовать деньги – какие у меня деньги? Я сама заявлю, что стреляла в агента…
– Не вздумай!
– Не делайте этого! – хоть и по разным причинам, но в один голос воскликнули Долорес и Марсель.
– Почему? Я виновата, – недоумевая, уставилась на них Ана-Мария.
– Это я виновата, все из-за меня.
– Не говори глупостей, детка, ты тут ни при чем, кричала я, а не ты, и я думаю – хватит того, что в доме был револьвер, а я этого не знала.
– Что же, по-твоему, мне отбиваться сумкой с учебниками? – Глаза Аны-Марии сделались из темно-карих угольными и полыхнули огнем. – Или прыскать на терминадос аэрозолью?
– Могла купить газовый пистолет!
– Скажи еще – привезти с собой мачете, самое подходящее!
– Тогда почему «троупер»? почему не базуку?!
– От базуки уши закладывает, – пояснил Аник, входя в гостиную. – Я по поводу брюк; сьорэ Мендоса, сьорэнн Тойя, извините за настойчивость, но мы вынуждены торопиться…
– Сейчас! – схватилась Долорес. – Сейчас, сеньор… – Она бурей влетела в шкаф и в секунду там все перемешала; у ее ног вырос порядочный сугроб вещей, пока она нашла что-то подходящее. – Вот! это годится?
– Пожалуй, да… – прикинул Аник на глаз.
– Я помогу. – Ана-Мария отняла у Долорес протянутые брюки и решительно пошла в прихожую, за ней – Марсель. Окутанный шалью Клейн поднялся с табурета, пьяно улыбаясь, – его повело; Ана-Мария и Аник подхватили, выровняли его.
– Ох. Я немножко не в себе. Прошу прощения, Марсель. Вы вроде собрались меня раздеть…
– Скажите, Клейн, с вами все в порядке? – крутилась и совалась между ними Марсель, пока его наряжали в брюки Долорес. – Вы сами сможете дойти?
– Я постараюсь, – засыпая, бурчал Клейн, – Ф-фу… голова кругом идет… Барышня… Марсель, я хотел… у вас часов нет, а мне их с рукой забинтовали. Слушай… ты ей свои отдай.
– Отдам, отдам. – Аник набросил на него длинный плащ, задрапировав Клейна, чтобы не было видно крови.
– Клейн… большое спа… я не знаю, как сказать…
– М-м… ой, не жмите меня…
– Я больно сделала? это нечаянно, извините…
– Удивительно, – грустно улыбнулся Аник, расстегивая браслет на запястье, – пока полруки не оторвет, черта с два кто поцелует…
– А вы еще не заслужили, граф.
– Каюсь. Но в следующий раз под обстрел вы пойдете со мной, мадемуазель. Это решено.
– Договорились, – Клейн кивнул отяжелевшей головой. – И чтоб тебе башку оторвало.
– Марсель, эти часы – отныне ваши. Наш общий подарок.
– Благодарю.
Ана-Мария взирала на этот обмен любезностями, и ей казалось, что она бредит; но она не забыла, что ее роль в этой истории – не последняя, и что для нее, может быть, история только начинается и с самого начала не сулит ничего хорошего. За все надо платить, за ошибки – втрое, если не больше.
– Сеньор Клейн…
– Мы же забыли, – напомнил Аник, – что вы нас забыли…
– Да… Сеньор Не-знаю-вы-кто, выслушайте меня. Я ошиблась, приняла вас за убийцу…
– Не вы первая, – утешил Аник, пока Клейн собирался отвечать.
– …и надо ли мне теперь оправдываться? Это моя вина. Чудо, что я вас не убила…
Клейн широко зевнул:
– Х-ха-а… с пяти шагов промазать – это не чудо, а плохая стрелковая подготовка.
Ана-Мария мысленно утерлась.
– Сеньор, я хочу уладить дело по-хорошему. Я буду платить вам за лечение, сколько понадобится, и за ущерб. Я честно рассчитаюсь с вами, не надо из меня вымогать, а иначе мы будем враги.
– Ого… – неискренне удивился Аник.
– Да, сеньор. Я вам зла не желаю, а то, что сделала, постараюсь воз… мстить… нет…
– …местить, – подсказал Аник.
– …возместить, да.
– Ты кого ждала? – спросил Клейн.
– Терминадос, – ответил за Ану-Марию Аник. – Ты алуче?
– Да, алуче, – Ана-Мария поглядела на него с осторожным недоумением.
– Она алуче? – Клейн, сомневаясь, покосился на Аника. – Это правда?
Глава 11
Десять лет тому назад.
Корабль.
Атлантический океан.
Аник, натершись лосьоном от ожогов, прокаливает тело под солнцем южных широт. День за днем. У него уже довольно приятный курортный оттенок кожи. Он равномерно поджаривается в шезлонге, как рождественская индейка. В ушах у него микротелефоны, под боком плеер с записанным на пленку испанским разговорником. Он шепчет, повторяя: «Адиос, сеньор. Адьос… Адиос. Буэнас. диас, сеньор. Диас…»
«Буэнос диас, сеньор Копман!»
«Грасиас, сеньор Люмерт. – У Клейна плеер пристегнут к пояску шорт. – Пойдем искупаемся».
Положив локти на край бассейна, они откупоривают по банке пива; Аник подмигивает попутчице: «Где она села?» В Фуншале – «какая козочка… ваше здоровье, сеньорита! здесь в баре делают превосходные коктейли, как вы собираетесь провести вечер?., будем знакомы – Клаус Люмерт, это – Вилли Копман». – «Аугуста Симойнс, очень приятно». – «Мы едем в Сан-Фермин». – «Я – в Рио».
На этот случай кассеты-разговорника у друзей нет, и разговор идет по-английски.
Таково требование профессора – худо ли, бедно ли, но надо уметь говорить на самых общеупотребительных языках Европы.
По-каковски Аник (согласно паспорту, в данный момент он Клаус Люмерт) беседует с сеньоритой Симойнс в ее каюте – одному Богу известно, но судя по истоме, с которой он потягивается, общий язык они нашли.
«О Вилли, ты не представляешь, что за прелесть эта бразильянка!.. если там хоть каждая десятая так хороша, считай, что мы плывем прямо в рай».
«Эль параисо».
«М..?»
«По-испански „рай“ – „эль параисо“. Приплывем – увидим».
Порт Сан-Фермин.
Разгрузка.
Кран поднимает из палубного люка контейнер, принадлежащий этнографической экспедиции. Глава экспедиции – с виду техасский скотовод, в светлой шляпе с загнутыми на ковбойский манер полями, в зеркальных очках, в белом льняном костюме тропического фасона и «джангл-бутс»; огромный, тяжелый, широкий, он стоит на пирсе, жует сигару и глядит, как плывет по воздуху контейнер. Гринго – мигом определяет бригадир докеров. Рыжий – ну ясно, гринго, а род его берет начало где-нибудь в Ирландии. И вырастают же громилы на хорошей жратве… там, в Эстадиос Унидос, все такие, разве только итальянцы помельче. Наши – те у него под мышкой пройдут, не заденут.
«Эй, индиос! – орет-надрывается бригадир так, что его слышно и без „уоки-токи“. – Туда-сюда, давай цепляй, вира, майна, драть-разодрать!..» – работа, как всегда, горит, в порту с работой вечный пожар; бригадир скачет кузнечиком, несмотря на объемистое пузо, а раскосые смуглые грузчики – один к одному подобраны – работают размеренно и несуетливо, как часовой механизм.
«Обратите внимание, – замечает Герц, – вот пример того, как не следует себя вести. Он называет их „индиос“ – индейцы; привык ли он так к ним обращаться или забывается в горячке – все равно для них это звучит оскорбительно. Если хотите произвести впечатление воспитанных людей, сначала узнайте, к какому народу или племени они принадлежат, и запомните название. Сейчас вы убедитесь, насколько это лучше… Сеньор, на два слова!»
Бригадир подходит. Ему кажется, что его позвали на родном языке – такое заблуждение бывает у всех, с кем бы Герц не заговорил; Герц старается, чтобы это не было слишком заметно, но сейчас не тот случай, когда надо скрывать свои способности.
«Из какого племени ваши рабочие?»
«Эти? они алуче, сеньор, но зачем… а! вы, должно быть, приехали изучать индейцев».
«В некотором роде – да… Спасибо. Извините, что оторвал вас от дела».
«Итак, алуче, – Герц будто читает лекцию студентам. – Самоназвание группы племен, включающей алуче-виера, бокаро, шонко и амаконас. Их земли – север и северо-восток страны».
«Там и наш район…» – припоминает Аник.
«Вероятно, мы еще встретимся с алуче. Поэтому нам не мешает с ними познакомиться. Идемте».
Герц сдвигает шляпу на затылок:
«Алуче!»
Грузчики – все как один – оборачиваются к нему, чего редко удавалось добиться бригадиру.
«Добрый день».
«Буэнос диас, сеньор», – отвечают некоторые; вся команда разглядывает гринго, который так неожиданно вежлив с людьми. Впрочем, никто из алуче не обольщается. Не горюй, если белый назвал тебя псом, но и не радуйся, если назвал другом. Свинью тоже любят, прежде чем зарезать.
*
– Я алуче, – сказала Ана-Мария, – От своего народа не отрекаются.
– М-м-м… не все так считают. – Клейн сдержал зевоту.
– Да точно, алуче. Алуче-амаконас, – убежденно сказал Аник, надеясь на поправку Аны-Марии, – и не ошибся.
– Нет, сеньор, – бокаро.
– Вон что – бокаро… Хм… – Клейн дернул бровями. – Не знал. Это меняет дело. У нас мир с бокаро.
– Мир с бокаро – у ВАС? с каких пор? – Ана-Мария немного опешила.
– Уже давно. Отдай ей «троупер». Адьос, сеньорита.
– До встречи, Марсель.
И они ушли, впопыхах забыв на тумбочке несколько мятых сотенных купюр; еще пару таких бумажек Аник «забыл» в кармане Марсель – да так ловко, что она и не заметила. Но окровавленные брюки они унесли с собой.
Дорогой они молчали, но где-то на середине пути Клейна прорвало:
– Разведчик хренов…
– Знаешь, – невинным голосом ответил Аник, – я с ней не спал, чтобы узнать, какая у нее татуировка – бокаро или амаконас… и в щелочку не подглядывал, пока она переодевалась.
– Следопыт Кожаный Чулок, – гудел Клейн себе под нос, – Зоркий Сокол, твою мать… Студенточка, смугляночка – ага, и с пушкой…
– Ты тоже молодец – что ты бросился на нее?
– Сам говоришь – привычка… она наметилась стрелять в Марсель.
– Как ты-то не выстрелил…
– Вот и я удивляюсь. Наверное, подумал: «Ну, хлопну я ее, а что потом?»
– Это верно… Как рука – ничего?
– Заживает уже.
Две ампулы из аптечки Аника здорово подхлестнули в Клейне процессы регенерации, и без того довольно быстрые у воплощенных; не окажись у Аника аптечки – впрочем, у него карманы всегда набиты предметами первой необходимости, – он бы промаялся с рукой до завтра. А так – глядишь, к полуночи и затянется. Клейн за какой-нибудь час сильно осунулся; в первую очередь восстанавливалась потерянная кровь, а раньше того – объем крови, для чего организм спешно гнал в кровеносное русло всю не слишком нужную жидкость из тканей. Неповрежденной рукой Клейн опрокинул в себя несколько банок тоника – жаль, напиток без соли.
– Что это? гнильем пахнет…
– А ты забыл про мышку?
– Разрядилась, бедная…
«Прокол, – думал Аник, – прокол капитальнейший… Достанется нам от шефа. Но кто мог знать?! из какого она племени – в документах не указано. Ана-Мария Тойя – возраст, подданство, все. Студентка нефтехимического коллежа. Ну даже если бы я выяснил, что она алуче… а что алуче четыре племени, это есть лишь в справочниках, мелким шрифтом. И не все алуче боевые; надо знать район и с кем район враждует – с правительством, с наркосиндикатом или с землевладельцами… Нет, моя совесть чиста. Я и в компьютер „имми“ проник, чтобы собрать о ней сведения – ни слова об алуче, одно участие в запрещенном студенческом движении… Одно кстати – за пальбой Марсель в дом без мыла проскочила. Это хорошо. Все остальное плохо».
Уже почти у дома Аник еще раз включил радар на поиск объекта Радио-3. Дисплей быстро выдал результат локации: «Объект в секторе север-восток-восток на отметке 68 градусов, дистанция около 18 километров».
Объектом Радио-3 были часы Аника. Раз в секунду они подавали сигнал, позволявший их запеленговать; перемещая радар, легко было вычислить, где находится объект, а дисплей показывал положение его на карте.
Пока часы на руке Марсель, найти ее будет несложно. Плохо, если она снимет их и забудет надеть; правда, локатор улавливал пульсацию заряда Марсель, но на дистанции десяти – двенадцати километров бледное свечение заряда терялось в океане радиопомех – у нее очень слабый заряд.
Где-то внутри пульта на пленку ложилась запись разговоров в квартире Долорес.
Марсель оставалось жить чуть меньше пятидесяти четырех часов.
*
Ана-Мария набрала в таз теплой воды, зажала под мышкой большую губку и вышла в прихожую – надо смыть кровь; после можно подумать, как заделать следы пуль в дверном косяке и в стене над тумбочкой.
Вышла – и остановилась.
Кровь выглядела очень странно.
Ана-Мария видела много крови. Обычно кровь через три, может, через пять минут начинает свертываться, понемногу становясь студенистой, а потом высыхает.
Эта кровь вела себя иначе. Она УЖЕ высохла так, будто оставалась на полу неделю-две – от крови остались тонкие, мелко растрескавшиеся темно-бурые корочки. Поскрести, подмести – вовсе ничего не будет.
И крови стало меньше – она словно таяла или испарялась. Или обесцвечивалась – неясно, что с ней происходило, но кровь исчезала, исчезала почти на глазах с еле слышным сухим потрескиванием.
Ана-Мария поставила таз, присела на корточки у стены; она не сразу осознала, что покусывает край пахнущей пенным гелем губки.
Она уже слышала однажды про быстро сохнущую кровь, исчезающую кровь.
*
Десять лет тому назад.
По ту сторону океана. Почти на краю света.
Департамент Чикуаман, район Рио-Амарго.
Деревня Монтеассоно.
То, что здесь происходит, поздней будет названо «Резней в Монтеассоно», и Ана-Мария, повзрослев, отметит родную деревню на карте крестом с траурной датой.
Но Монтеассоно так далеко от столицы, от центра департамента, от редакций газет, от радиостанций и телестудий, что случившееся здесь станет известно миру лишь через пару недель.
Впрочем, одна радиостанция в этот день работает. Радист передает приказ полковника Оливейра.
«Дон Антонио приказал – залить этот муравейник огнем. Смотрите, чтобы никто не удрал».
«Где вертолеты?!. Мне не хватает людей оцепить деревню! – злится командир терминадос, – индейцы просачиваются через цепь! поторопи вертушки, пусть прочешут все кругом!»
«Они заблудились над лесом».
«Идиоты! что они, сверху дыма не видят?!»
В деревне продолжается автоматная стрельба. Воплей уже не слышно. Люди дона Антонио работают умело, уверенно, не суетясь. Делается это так: ногой выбиваешь дверь, прошиваешь очередью все живое и те места, где можно спрятаться, для гарантии можно еще бросить гранату. Следом шагают двое с ранцевыми огнеметами, метят хижины шипящими струями пламени, оставляя за собой треск пожара. Последним, приплясывая, идет отрядный полудурок Чико – он обеими руками придерживает на голове «шарп», как индианка – корзину с бельем; из динамиков рвется «Кисс ми гудбай» в исполнении Челентано. Чико блаженно жмурится от бьющей в голову музыки, он счастлив.
