Текст книги "Имена мертвых"
Автор книги: Людмила и Александр Белаш
Соавторы: Александр Белаш
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)
Пули уходят редкой стайкой. Одну отбивает в сторону лопастью, другая проходит мимо, третья тоже, четвертая пробивает пилоту горло.
И все оборачивается хуже некуда! так всегда – хотел убить свой страх, а убил – летчика!..
«Юнкерс» врезается в опору.
В расширяющемся облаке огня видно, как П-образная вышка начинает рушиться, разваливаться; изувеченное тело самолета обрывает тросы, и висячая ферма колеблется, лишенная поддержки.
Аник бежит, что есть сил, к середине моста.
Буксир и две баржи прошли мост; проходит третья.
Перекинувшись через парапет, Аник примеривается – и прыгает.
Он летит в холодной пустоте, слыша, как нарастают за спиной грохот и скрежет.
Баржа нагружена песком. Его бьет о песок с размаха, ногу пронзает острая боль, лицо разбито, окровавлено. Кровь заливает нос и рот, вывихнутая рука не держит маузер. Когда он приподнимается, раздается громадный, гулкий плеск – висячая ферма упала в реку позади баржи, взметнув высокую волну.
Сплюнув кровь пополам с песком, он кричит оставшимся на обломках моста:
«Ну, все! Между нами – вода! Воду вы перейти не сможете!»
В ответ – тоскливый, злобный вой на много голосов: воет судья; волками воют эсэсовцы; воет клыкастый О’Коннор.
«Передайте хозяйке – я выиграл! Отныне и всегда все выигрыши – мои!»
Слабо освещенные фигуры на мосту уже совсем не похожи на человеческие. Некоторые стреляют по уходящей барже, но – тщетно.
«И запомните – меня зовут Аник!»
Обессилев, он садится на песок.
Ветер с моря гладит его волосы.
Боль стихает, она все слабее.
Караван барж выходит из устья Вагеля; над удаляющимся берегом разгорается рассвет.
Вскарабкавшись на верх песчаного гребня, Аник глядит вперед. Там из-за окоема спокойного моря величаво встают вершины островов, которых нет на карте, – то Лебединая Земля, последнее пристанище всех моряков.
Глава 8
Не прошло и четверти часа после выстрелов, как переулок Белер был отрезан от площади Аркераль и улицы Меллери яркими лентами полицейского ограждения, а люди в лиловом скопились так густо, как никогда здесь не бывало. За лентой возбужденно гомонили зеваки, сновали операторы TV с видеокамерами, репортеры поспешно и внятно наговаривали в микрофоны самую жаркую новость воскресного дня, ослепительно хлопали вспышки фотокамер, фиксируя безжизненные позы тел на тротуаре и в машине. Под лентой, проблескивая синими огнями, прополз микроавтобус «неотложки», чтобы сразу набрать скорость и понестись к клинике на Дредейн, где уже изготовились к срочной работе нейрохирурги и бригада торакальной хирургии.
– Труповозку в «Азию», на Белер. Два мертвяка. И в Институт судебной медицины, побыстрей.
–. Ну, что там этот третий? – спросил мимоходом старший инспектор «убойного» отдела.
– Плох. Дай бог, чтоб живым довезли.
– Били с позиции выше роста, одиночными. Оттуда, – указал криминалист. – Приличная дистанция, метров сто семьдесят.
– Осмотрите офис. Особенно крышу над входом.
– Кое-что есть, сьер инспектор, – сержант протянул прозрачный пакетик с тремя гильзами.
– Не автомат и не винтовка, – внимательно присмотрелся криминалист.
– Быстро отвезите оружейникам, пусть определятся, какой ствол.
– Старая школа, – умилился криминалист, сам далеко не юноша. – Нынешние и оружие бросят, и за гильзами им лень нагнуться…
– Латиноамериканцы, из Маноа, – докладывал старший инспектор начальнику отдела. – Мы поставили в известность «имми». Обнаружены средства связи и оружие. Работал снайпер с козырька над подъездом «Дьеннских электросетей». Третий умер минут пять назад на операционном столе от шока. Предварительное заключение – пистолет маузер калибра 7,63 миллиметра…
– Повторите – хиппи?! – шеф «убойной» конторы напрягся, вспоминая.
– Да, хиппи с этюдником. Длинные светлые волосы, усы, круглые очки. Одет в голубую блузу и джинсы. Лет тридцати или чуть старше. Рост около 180 сантиметров.
Глава отдела шумно выдохнул. Опять! в голове не помещается! и снова маузер.
– Сосредоточьте поиск на этой фигуре. Вызовите Веге, – бросил он помощнику. – Отправьте за ним машину, он мне нужен.
15.07
Веге только что возвратился с длительной прогулки – надо было дать нервам и сердцу время успокоиться, чтобы супруга, бдительная, как и он сам, не заметила, что он взволнован, и не привязалась с расспросами – отчего да почему? А тут звонок из управления – срочно!
– У нас форс-мажор, – пояснил шофер-капрал дорогой, – В «Азии» убили троих «латинос», вся управа ходит ходуном. Убийца скрылся, шеф затребовал вас. С возвращением, сьер комиссар!
Веге затаил улыбку.
– Сьер Веге, – подал руку шеф «убойного», пригласил сесть, – примите мои извинения, что вынужден тревожить вас в выходной день. Кажется, всплыло одно старое дельце, надо поднять материалы и перетряхнуть память. Не исключено, что и столичных ветеранов придется привлечь. Ознакомьтесь, сводка по происшествию. Я выделил главное.
Едва Веге прочитал строк двадцать, как понял, что гулял и отдыхал напрасно.
Хиппи с этюдником. Маузер 7,63 миллиметра. Восемь попаданий по трем целям без единого промаха с расстояния в 177 метров. Голова, шея, грудь – уверенные смертельные поражения.
Он вернулся глазами к отметкам времени. Первый звонок в полицию поступил в 14.15. Выстрелы прозвучали раньше. Сейчас – 15.32.
– Мне надо позвонить. Кое-что выяснить… Я буду говорить из приемной.
«Выйдите», – жестом показал он помощнику шефа.
Взвинченный Аник примчался домой в 14.46, сменив на извилистом пути внешность и одежду, а заодно спрятав оружие. Действовал он несуетливо, хотя внутри все пело злым и пронзительным голосом; не ослабло воинственное пение и по возвращении на Леикен-парк – лишь крепкий контрастный душ слегка утихомирил его, но возбуждение сохранилось даже после обтирания жестким полотенцем. Собранный и точный на акции, он почти всегда после дела чувствовал прилив энергии. Требовалось несколько часов, чтоб улеглось кипение души.
Иногда помогал бокал вина. Алкоголем Аник не злоупотреблял, а наркотиков даже не пробовал никогда. Убийство само по себе – наркотик, и порой Аник боялся ощущений, приходящих вслед за ним, но не было случая, когда вновь и вновь хотелось насыщения.
Повалившись на диван, он закрыл глаза и прислушивался к себе, закинув руки за голову. «Работа выполнена. Работа для себя, ради себя. Это необходимо было сделать. Теперь пора отдаться невидимым успокаивающим волнам и позволить им охладить воспламенившееся тело…»
Из неподвижности его поднял звонок.
– А вот и дедушка с попреками, – сладко жмурясь, Аник взял трубку.
– Алло, Аник Дешан слушает.
– Аник! – Знакомый голос скрежетал. Он предвещал неприятности. – Тебе известно, что случилось в переулке Белер полтора часа назад?
– Алло, с кем я говорю?
– Комиссар Веге. Там убили троих приезжих.
– Какой ужас! Троих!..
– Их убили из маузера, Аник.
– Кошмар! это будет в газетах? я сейчас включу телевизор…
– Где ты был в 14.10?
– Дома. На диване. – Аник перелег со спины на живот.
– Не лги. Ты собирался уехать, якобы к подружке. Я жду ответа.
– Комиссар, почему вы так говорите со мной?
– Ты был в переулке Белер, в наряде хиппи.
– Не люблю хиппи. И вообще у меня стопроцентное алиби.
– Какое у тебя может быть алиби?! – загремел комиссар. – Опять думаешь бабой прикрыться?! На сей раз не выйдет!
– У меня алиби, – ласково настаивал на своем Аник. – Как же вы не помните? В это самое время мы с вами занимались любовью, комиссар.
Из телефонной трубки послышался необычный звук – словно маленькая обезьяна душила большого попугая, тот ей раздирал живот когтями, а верещание и хрип сливались в унисон.
Веге понял, что прогулкой напрочь лишил алиби самого себя. Так вот зачем цветовод дразнил его и издевался!
– Разве вы забыли? Вы набросились на меня из кустиков с криком: «Аник, я так хотел тебя увидеть!» Это записано на пленку. Остальное я стер, оно слишком непристойно. Потом вы уляпали своими отпечатками диплом и кофейную ложечку. Я сохранил предметы в сейфе, как нетленное сокровище. А потом… потом… ваши слюнявые поцелуи, мерзкие старческие объятия… – Аник стонал, готовясь пустить слезу.
– Ложь! это ложь! – заквохтал попугай, случайно высвободив горло из пальцев обезьяны.
– Я вынужден буду обратиться к правосудию, – всхлипнул Аник. – Престарелый полицейский надругался над одиноким цветоводом, застращав его компроматом на отца… Вас будут фотографировать со спущенными портками и предъявлять мне эти органы на опознание – вы думаете, не узнаю? Мне приятно будет видеть, как вы краснеете, бледнеете и заикаетесь – или разучились на собачьей работе?..
Изнеженные нотки исчезли из голоса Аника, как по волшебству:
– А еще я вытащу на свет записки моего папаши. Он их тайком строчил в замке Граудин и по листочку отправлял на волю. Почерк подлинный, не сомневайтесь! Там много интересного о вас, сьер Веге. И как вы помогали гестапо, и как ловили партизан из ОВС, и как накладывали лапу на имущество подследственных. Золотишко, антиквариат, камешки… забыли молодость? придется вспомнить. Гарантирую аршинные заголовки в «Дьенн Вахтин»: «Пособник нацистов. Он подвел под расстрел отца и растлил сына».
Попугай, вновь придушенный обезьяной, умолк.
– Да, мелкая деталь – вы с папой спали с одними и теми же девчонками. Он – по любви, а ты – вроде взятки натурой. Общественность должна это узнать.
Комиссар схватился за сердце. Давящая боль за грудиной не давала вдохнуть, раскаленным буравом ввинчивалась в плечо; левая рука онемела.
– Трухлявый пень, гриб червивый, и он еще угрожать мне вздумал! я тебе расскажу о моем отце! я тебе устрою торжественные проводы на пенсию – только попробуй пасть разинуть! Понял?!
Попугай и обезьяна с грохотом упали с дерева – это комиссар бросил трубку.
– Врача, – просипел он; лицо его внезапно посерело, лоб намок холодным потом, рот рывками заглатывал воздух. – Вызовите…
Безумный страх смерти вырвался из горла истошным криком. Кто-то быстро вошел – мутное лицо, провалы вместо глаз, оскал зубов…
– Сьер комиссар, вам плохо? Я помогу вам…
Приемная перекосилась, свет в окнах стал меркнуть. В комиссара вцепилось несколько рук; он забился, стараясь вырваться из тисков боли, но выхода не было.
– Дайте нашатырь. Расстегните ему воротник.
Он видел: с потолка, будто снег, сыпались листки рукописи, и на каждом выделялось – «Веге», «Веге», «Веге».
– Встать, суд идет! – раздалось за стеной. В сгущающейся тьме Веге понял, что судить будут его. Он принялся уверять всех, что неподсуден по сроку давности, но его не слушали.
В липком полумраке он отважился открыть глаза. Над ним плавали головы в форменных кепи.
– Признаки ишемии сердечной мышцы, – бубнил гулкий голос прокурора. – Пульс сто двадцать в минуту. Давление…
– Я должен молчать, – зашептал Веге, одурманенный инъекцией наркотика. – Тс-с-с, ни слова никому. Куда мы едем?
– Лежите спокойно. Все будет в порядке.
– Во Дворец юстиции? – засыпая, бормотал Веге, – Я буду молчать…
Его раздевали, готовили инструменты. Звякало железо. Резкий свет ослеплял.
– Я невиновен…
Его не слушали.
– Считайте до десяти.
– Раз… два… три… че…
Люк под ногами открылся, и Веге полетел во тьму с петлей на шее.
До пенсии ему оставалось совсем недолго – столько, сколько нужно провести в больнице после операции коронарного шунтирования. Хирургическое лечение инфаркта миокарда ныне на высоте.
Жаль, никто не научился оперативным путем удалять страх. Он останется с тобой до конца дней.
*
Дома и стены лечат. Людвик, с тревогой думавший о своих перспективах в больнице, оказавшись дома, понял, что не все так страшно, как ему представлялось. В знакомой обстановке он стал бодрее, голос его звучал увереннее, слабость уменьшилась, а тяжелый туман одури растворялся час от часу. Но как только закрылась дверь за коллегами и Людвик остался в одиночестве, тревога возвратилась.
Дом, прежде такой крепкий и надежный, прочно отгораживающий от внешнего мира личную жизнь, укрывающий семейные тайны и душевные переживания, стал прозрачным и хрупким, как стеклянный аквариум. Может быть, здесь установлено прослушивание?.. Может быть. Может быть, они узнали, что он остался один?.. Может быть. Может быть, кто-то уже идет сюда, неслышным шагом крадется по саду?.. Может быть.
Тишина уплотнилась, сгустилась, и в ее безгласности таилась угроза. Людвик прошелся по комнатам, но ему казалось что-то чуждое в знакомой обстановке, и это чуждое было внутри, в нем самом что-то изменилось, сломалось, он уже не был ни в чем уверен, как раньше. Ни в своем рассудке, ни в науке, даже в себе.
Марсель умерла. Это было ужасно. Ее похоронили. Это было больно, но понятно. А теперь она воскресла и в печали, неприкаянная, бродит по Дьенну. Это и непонятно, и неестественно. А за ней – человек в маске, с пистолетом в руке…
Людвик с особой силой вдруг ощутил свою уязвимость и беззащитность. Устои, на которые опиралась уверенность, стали шаткими. Надо вновь обрести силу, обрести себя.
Людвик собрал бумаги, вошел в комнату Марсель, посидел там, взял с полки из ряда пушистых зверей одного, самого любимого, осиротевшего без хозяйки, сложил все в пакет и вызвал такси.
Чем ждать неизвестно чего, надо немедленно переговорить с Герцем Ваалем и потребовать объяснений.
Герц, как только разглядел на экране видеосистемы, что за гость явился, тотчас отправился навстречу. Пусть лучше сюда, чем в полицию.
Вид у посетителя был не скандальный, настрой не агрессивный, скорее наоборот – весьма кислый, обмякший, лицо какое-то одутловатое, кожа потеряла цвет и упругость. И нелепый пакет. Зачем пакет? что в нем?..
Раскланявшись на пороге, Герц проводил Людвика в гостиную, оставив в прихожей записку, чтобы – боже упаси! – Клейн не вошел в самый разгар беседы. Некоторое время Людвик отдыхал в мягком кресле; Герц терпеливо выжидал.
– Надеюсь, вы догадываетесь о цели моего визита? – тихим, но твердым голосом начал Людвик.
– Да, – играть в молчанку теперь не имело смысла, и Герц решил идти в открытую.
– Меня допрашивал следователь. Но прежде чем я выскажу свои соображения официальным лицам, я решил побеседовать с вами.
– Вы поступили очень благоразумно, – Герц был на редкость корректен, потому что знал за собой вину. Сонные веки Людвика на мгновение открыли блеснувшие белки глаз. Он нагнулся, и вынув из пакета бумаги, протянул их.
– Это счета за лечение. Я не по своей воле попал в больницу; вам это известно.
Герц принял бумаги, быстро пробежал их глазами и положил счета на стол:
– Я оплачу их.
– Это еще не все. Возможно, мне предстоит лечение и в дальнейшем.
– Я возмещу вам все расходы, если вы откажетесь от дальнейшего разбирательства.
Оба вели себя так, будто не смогли разъехаться на перекрестке, и их авто врезались, помяв друг другу бамперы. Главная причина оставалась скрытой в тени недомолвок. Людвик, видя, что Герц соглашается с ним, но раскрываться не спешит и, принимая на себя выплаты по счетам, словно делает ему, Людвику, подарок или одолжение, пошел ва-банк.
– Я человек не бедный, но это дело принципа. Однако пришел я не за этим. Я хочу, чтобы вы, профессор, объяснили мне, что вы сделали с могилой и с телом моей дочери. Девушка, встретившаяся со мной, утверждала, что она – моя дочь, Марсель, а Стефания Ларсен – да, моя тетка – убеждена, что вы способны совершить такое. Я не стал ни разубеждать ее, ни рассказывать, на что еще вы способны, а сейчас хотел бы выслушать вас.
Главная причина, приняв облик юной девушки, вышла из тени на свет. Герц, чтобы отвлечься, выбрал в ящичке сигару, но взглянув на бледное лицо Людвика, положил ее назад. Он шел на большой риск, решившись воплотить молоденькую, глупую девчонку прямо здесь, под боком у родни. Да еще какой родни. Неприятности были обеспечены заранее. Надо было отвезти ее подальше и там… и что там?.. воплотить на час, на два?.. Нет, пусть лучше со скандалом, зато с гарантией. Но платить по счетам придется, и не только по бумажным. Есть еще счета чести и совести. Есть долг ученого и ответственность за свои деяния. «Сделал добро – не кайся», – как говорит Клейн. «И не зарекайся на будущее», – прибавил профессор.
– Да, – подтвердил Герц. – Эта девушка – действительно Марсель Фальта, ваша дочь.
– Которая умерла и была похоронена три года назад?
– Да, она умерла и была похоронена. Но я смог вернуть ее к жизни в ходе научного эксперимента.
– Никто не давал вам права и разрешения на подобные опыты.
– Я руководствовался вашим пожеланием, высказанным лично.
– Я отозвал свои слова, причем сделал это сразу и недвусмысленно.
– Наши слова и наши чувства порой противоречат друг другу. Чувства всегда подлинны, искренни, а в словах часто скрыта ложь. Вы мне не поверили в начале осени, но ваше желание было горячо и глубоко, иначе бы Марсель не вернулась в наш мир. Это такая же ваша заслуга, как и моя. Я запустил прибор, но вызвали дочь к жизни именно вы.
– Профессор Вааль, в первую очередь вы – ученый. Вы знаете процедуру проведения опытов на волонтерах – ни одного пункта вы не выполнили, – Людвик начал раздражаться, но держался в рамках цивилизованного спора. – Вы не объяснили мне цель и суть эксперимента, согласия я не давал и во время проведения его не присутствовал. Вы просто поставили меня перед фактом, смысл которого я до сих пор не постиг.
– А что бы это изменило? – Герц сложил руки в «замок», разглядывая узор паркета. «Ёлочка» из сцеплявшихся друг с другом пластин, ломаные зигзаги… «Странно, – пришло на ум Герцу, – таким узором изображалась вода на росписях в древнеегипетских гробницах…» – Вы бы мне все равно не поверили. Подумали бы, в лучшем случае, что я предаюсь неким обрядам или просто сошел с ума от старости. Чем больше бы я настаивал, тем сильнее проявлялся бы ваш негативизм. Я бы мог показать видеозапись, но вы бы и ее отвергли под предлогом, что это трюк, фальшивка, видеоэффекты. Даже представь я вам реально вашу дочь – и тогда вы были бы убеждены, что это мистификация.
– Я и сейчас в этом убежден. Дождь не падает вверх, а мертвые не возвращаются. Тем более так, посреди улицы.
– Поверьте мне, именно ТАК они и возвращаются.
– Я не то имел в виду, – Людвик, как бы отстраняясь, провел ладонью в воздухе. – Если бы вы не скрывались, а проводили свои опыты открыто, с освещением в печати, имели бы работы, посвященные данной теме, устойчивую репутацию, продемонстрировали успешные результаты на животных, я бы вам поверил и сам бы согласился. Но так, как поступили вы, – сначала странное предложение на кладбище, потом еще более странное «возвращение»… У вас засекреченная тема? тогда почему вы отпустили Марсель ко мне? или вы ее специально сориентировали на меня?..
Герц погружался в нелегкие думы:
– И да, и нет. Лабораторию я засекретил сам, столкнувшись с тем, что люди не готовы принять мое открытие – и более того, могут использовать его во вред. От обнародования меня удержали сложные этические аспекты, которые мораль нашего общества не вместит. Бросить дело, которому я посвятил жизнь, я тоже не мог – в итоге мое открытие породило проблемы лично у меня. Но малым злом устраняется большое. Я не могу изменить ни мир, ни людей в нем, я боюсь подарить им мое открытие, потому что это может вызвать непредсказуемые последствия – так пытались создать источник энергии, а создали атомную бомбу; но я сам, лично могу исправить несправедливость в отдельном случае, скажем – вернуть одинокому отцу его умершую дочь. Это ответ на первый ваш вопрос. Я не всемогущ – я не могу повернуть время вспять, и я не могу возвратить вам прежнюю Марсель. Она теперь иная и живет по своим законам. В любом случае она обязательно пришла бы в свой дом, а значит – к вам. Я это знал заранее, я рисковал, но поверьте, я не подговаривал Марсель нанести вам визит. Она очень молода, импульсивна, удержать ее от этого шага было бы невозможно, я просто позволил ему случиться. ОНИ всегда возвращаются в свой дом и навещают своих близких, тех, кто им особенно дорог, кто их больше всего любил и кто безутешно скорбит о них.
– Кто – ОНИ? – напрягся Людвик, и его голос дрогнул.
– Мертвые, – вкрадчиво ответил Герц, проводя взглядом по зигзагам паркета. – Духи, призраки, мертвецы. Об этом неоднократно повторяется в легендах и преданиях.
– Так то сказки, – пожал плечами Людвик.
– Вот-вот, – Герц поднял глаза. Он не был смущен ответом Людвика. Черные зрачки его чуть вздрогнули, фокусируясь на Людвике, и тот уже не мог оторваться от созерцания их глубины. Льдистые глаза притягивали, держали цепко. – А что такое сказки? Вы не задумывались об этом? У нас считается: сказки – это занимательные истории для детей, но это далеко не так. В легендах, преданиях, сказках аккумулировано огромное знание того периода, когда люди не знали письменности, полный мировоззренческий базис, особое видение мира и энергетических потоков, запечатленное в иносказательной форме.
– Вы говорите о мифах. Это осколки прежних, ныне исчезнувших религиозных систем, не более.
– В таком случае Библия является сборником мифов. Позвольте, я не узнал о вашем отношении к религии. Может быть, вы – убежденный атеист?
– Нет, я католик. Итак, Библия. Кажется, во Франции объявили о премии: предлагается большая сумма денег тому, кто найдет в Библии хоть одну цитату о бессмертии души. Масса народа кинулась читать Писание, полагая поиск легким делом. Уж в Библии-то, о бессмертии души… Премия так и не была востребована. «Ибо прах ты и в прах возвратишься…»
Глаза Герца сверкнули хрусталем, насмешливо и гордо.
– Читал, причем в подлиннике, на «языке святости», лашон гакодеш. А как вы думаете, кого призовет Господь в день Страшного Суда? Прах?., дух?.. Любое изображение сцены Страшного Суда даст вам ответ – мертвые восстанут и обретут плоть. Самые глубокие истины лежат у нас перед глазами. Это было самое сильное потрясение моего детства, которое во многом определило мой дальнейший поиск. Я изучал Танах, который вы называете Ветхим Заветом; однажды в парке – помню, стоял чудесный теплый день – я сел почитать на скамейке, ко мне подошли двое: «Молодой человек, можно побеседовать с вами о Боге?» Мне польстило обращение, а тема показалась достойной. Мы говорили долго, я узнал массу нового, мне дали кучу брошюрок, которые я тут же с жадностью прочитал. Как вы поняли, это были Свидетели Иеговы…
Людвик слушал с любопытством.
– …распираемый восторгом, что я знаю то, чего даже сам законоучитель не знает, я вихрем ворвался в дом и закричал: «Мама, мама! Я знаю имя Бога! Его зовут…», и тут моя кроткая почтенная мать ударила меня по губам. Имя Бога запретно. Мифы не исчезли и не прекратились. Они живут с нами до сих пор, в сознании. В них сохраняется обряд, ритуал, позволяющий человеку общаться с неизмеримо большим энергетическим континуумом, который персонифицируется в понятии Бога. В одной из книжек иеговистов я и прочел, что Бог воссоздаст праведников после смерти заново. Это стало моей ведущей идеей. Мертвые восстанут телесно. Не реанимация, не борьба с агонией, а воскрешение в прежнем теле. То, что у меня удалось в итоге, – вы видели.
– Да. Положение нелепое и вульгарное… Вы… вам, конечно же, рассказали, что произошло. Вы специально создали такую ситуацию?
– Предполагал ее, так будет точнее. Она обязательно бы пошла к вам или к матери. Даже лучше, что она выбрала вас, там бы шума было еще больше. Видимо, Ортанс заслонил новый ребенок.
– Вы меня осуждаете. – Людвик никак не мог отделаться от стыда за случившееся.
– Отнюдь нет. – Герц был невозмутим. – Люди и к более сильным методам прибегают в подобных случаях. Вы поступили еще очень деликатно.
Людвик вгляделся в черты лица Вааля, выискивая скрытую иронию, но иронии не было и следа. Или Герц превосходно владел собой.
– Не хотите кофе или чаю? – предложил Герц. – Может быть, вы проголодались?
– Нет, – Людвик быстро опустил взгляд, – я не совсем в форме, меня тошнит. Врач советовал поголодать денек, но от некрепкого чая с сахаром я бы не отказался.
Людвик взял в руки горячую чашку, вдохнул терпкий струящийся пар и ослабел.
– Вы правильно поступили, что выгнали ее вон, – исподволь заметил Герц, помешивая ложечкой сахар. – Снотворные, конечно, сильные, но вам не только поэтому плохо.
– На что вы намекаете?
– Приход мертвого не может действовать благоприятно. У южных славян существовало поверье о мертвецах, пьющих кровь у близких, пока те сами не становились такими же. И целые селения превращались в упырей.
– Вы говорите о вампирах? Это несерьезно и, по меньшей мере, ненаучно. Литературные фантазии.
– Графа Дракулу не Брэм Стокер выдумал. Он обработал легенды, бытовавшие в народе. Простые люди встречали таких выходцев из иного мира в колья.
– Вы утверждали, что вернули Марсель, сочувствуя моим переживаниям, а теперь делаете все, чтобы не допустить нашего сближения и примирения. Но я отец Марсель, и я не оставлю ее.
– Надеюсь, вы понимаете, коллега, что возврата к прежней жизни не будет: ей придется сменить имя, она не сможет жить с вами вместе – ее же могут опознать соседи; пойдут пересуды, кривотолки…
– Я не боюсь сплетен. О бумагах придется позаботиться вам, профессор, – у меня нет необходимых знакомств, а вот на встречах я буду настаивать.
– Поймите, сейчас она для вас опасна. Может быть, потом…
– Что значит «может быть»? а может и не быть?
– Я не хочу открывать все мои достижения. Достаточно сказать, что эксперимент не завершен. Воплощение – не единовременный акт, у них другое тело, они живут периодами… Это только начало, и порой очень трудно предугадать результат…
– Профессор, – голос Людвика окреп и прозвучал довольно резко, – вы хотите украсть мою дочь, создать себе семью; вы не учитывали ни моих чувств, ни интересов. На старости лет…
– У меня есть семья, – надменно ответил Герц, – но в силу целого ряда причин я вынужден жить отдельно от нее. Мой работе помогал мой талант, дар, полученный от предков, и я прожил бы жизнь зря, если бы не передал его. Я не мог допустить прекращения рода. Дети – наше семя, которым мы засеваем ниву жизни. Поэтому вы так боретесь за свою дочь. Не я, а вы стали одиноки. Должен вас огорчить – внуков вы не увидите. Воскресшие бесплодны.
– Значит, Марсель будет жить у вас.
– Пока – да.
– Я не позволю отнять у меня дочь!
– Кажется, я сказал даже больше, чем достаточно. Будьте разумны и терпеливы, как подобает взрослому человеку. Выждем время. Наши дети покидают нас и уходят в большой мир, чтобы потом вернуться другими, самостоятельными людьми. Дайте ей стать собой – не держите ее. Она научится правильно распределять силы, обретет уверенность, и вы сможете с ней общаться без вреда для вас обоих. Поверьте мне – она придет. И я не буду удерживать ее.
– Тогда, – по-деловому заговорил Людвик, – позвольте предложить соглашение. Я не буду настаивать на личных встречах, но как отец я не хочу оставаться в стороне. Я намерен принять участие в судьбе Марсель. Я не стану контролировать ваш эксперимент и требовать от вас отчетов, пусть порукой будет ваша научная этика. Также я не буду вмешиваться в вопрос… э-э… натурализации Марсель. Но образование ее оплачу я. И еще – Марсель была наследницей деда Джакомо. После ее смерти доля перешла ко мне. Когда Марсель получит документы и обретет официальный статус, я передам ей эти деньги. Я не допущу, чтобы она была зависимой и чувствовала себя обязанной вам и только вам. И при этом я буду присутствовать лично.
– Будем считать, что мы договорились. – Вааль снова прикрылся отчуждением, как улитка – створками раковины.
Они встали. Но что-то еще, невысказанное, витало в воздухе.
– Я могу увидеть Марсель?
– Это невозможно.
– Тогда скажите ей, что я… – Людвик замялся. Нелегко говорить о своих чувствах через посредника, – что я люблю ее. Люблю и жду по-прежнему. И вот еще…
Людвик нагнулся и вынул из пакета смешную игрушку – потертую розовую пантеру. Длинные лапки развернулись и повисли. Одно ухо у зверушки было оторвано и потеряно.
– …передайте ей. Она не расставалась с ней – это память о детстве.
– Спасибо, – серьезно ответил Герц. – Я уверен, мы сможем понять друг друга.
Они молча обменялись рукопожатием. Слабая кисть Людвика утонула в мощной ладони Герца. Когда соединенные пальцы разомкнулись, с ладони Герца сорвалась искра и больно уколола Людвика. Он невольно отдернул руку.
– У вас сильный потенциал…
– Статическое электричество. – Герц спрятал улыбку.
*
Едва отоспавшись и не отдохнув как следует, Тьен с утра опять впрягся за срочную почту. Поездок было немало, но больше коротких, не дальше Баллера. Нос как заложило со вчера, после прогона в Хоннавер и обратно, так и сегодня не расклинило – когда ты не в закрытом шлеме, волей-неволей таранишь носом встречный воздух, а он то сырой, то холодный. Им же, носом, и дышать приходится, шарфом до бровей не обмотаешься.
Потратился на флакон капель от насморка, в передышке залил в обе ноздри побольше – и забеспокоился: «А это не допинг?» Так и казалось, что нос побелеет и отсохнет. Почитал прилагавшуюся к каплям бумажку – жуть чего! может быть жжение, раздражение, одышка, сыпь, отек, тошнота, головная боль, расстройство зрения и спутанность сознания. И это отпускают без рецепта!
На некоторое время страх покрыться сыпью (Боже, только не лицо!..) и увидеть зеленого марсианина вытеснил мысли о загадочной Марте Деблер, но несколько раз потрогав нос, Тьен убедился, что тот на месте. В глазах не двоилось. Вновь можно думать о Марте.
Чем заманчивей о ней мечталось, тем больше накапливалось трудных вопросов. Например, где взять деньжат, чтоб не ударить в грязь лицом. На кармане лежало двадцать талеров (заначка на дискотеку), дома еще десятка… если не считать полтинника чаевых – в прошлый выходной их Тьену отстегнул на радостях солидный дядя, получив письмо от девушки. Или он откупался, чтоб черт не перебежал дорогу счастью.
Может, она, Марта, – совершеннолетняя. Захочет в бар сходить. Она к большим деньгам привычная – вчера стольник выложила, не моргнув, лишь потому, что захотелось тетушке отправить письмецо по-быстрому.
И тетушка солидная. Свой очень хороший дом, бронзовая дощечка на двери – «Стефания Ларсен, доктор». Немолодая, а держится прямо, даже красивая.
Да и прочие родственники не простые. Один, Садовник, на машине принца ездит. А эта вилла «Эммеранс», где Марта обитает – чья? Такой домик с землей о-го-го сколько стоит.
И вот надо Марту гулять, на какие шиши? позавчера четвертной ушел, как не был, из-за гонора Вальдо. Ему-то что, у него папа – Ван дер Мерве, потомственный магнат, а у тебя – бухгалтер Шильдер.
Проколесив смену почти без роздыха, Тьен ворвался домой, наскоро выхлебал горячий чай и в лихорадке начал приводить себя в порядок. В голову толчками лез давешний сумбурный сон, где Марта признавалась, что она – Марсель. Приснится же чудь! Ага, и она вчера над ним мудрила – «Я вам снилась!» В самом деле, надо выяснить – кто кому снился и что за этим кроется.
