Текст книги "Имена мертвых"

Автор книги: Людмила и Александр Белаш

Соавторы: Александр Белаш
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

«Эй, смотри, убегает!»

С пояса, не целясь, стрелок бьет по мечущейся фигурке.

«Эх, мимо…»

«Маз-зила», – широко улыбается огнеметчик и достает мальчонку струей; он не видит, как из окна, завешенного циновкой, выдвигается ствол дробовика.

«Мануэль, сзади!» – визжит Чико.

Поздно – ранец лопается, огнеметчика охватывает пламя.

«Командир, Мануэль сгорел».

«Как?!»

«Ему попали в ранец. Один скот там прятался с ружьем…»

«А, ч-черт… Бегите вдоль по ручью и трое – туда. Ищите, они не могли далеко уйти. И смотрите за небом – как прилетят вертушки, все назад, а то и вас выкосят».

С опозданием, но вертолеты являются – два маленьких «ОН-6 Кейюз», похожие на яйца с хвостиками; они каруселью кружат над Монтеассоно, осматриваются, потом расходятся в стороны, делают круги все шире и шире; они чуть вздергивают кверху хвостики, принюхиваясь, время от времени прощупывая пулеметами подозрительные кусты и заросшие канавы – «Ага! вот один, выскочил, побежал и – эх, как его подсекло!..»

Кое-кому из жителей Монтеассоно удается спастись.

Они уходят лесом. Добрый лес всегда выручал своих детей, своих бокаро. Вот и сегодня он укрыл их зеленым крылом от стрекочущих, плюющихся свинцом небесных хищников.

День, ночь, день, ночь, день и ночь идут уцелевшие бокаро. Погоня – хоть и опытная в таких делах – теряет след.

Наконец они приходят в деревню шонко. Шонко – это свои, тоже алуче.

Падре в деревне – тоже шонко. Он понимает, он все понимает, но – как быть? Да, надо бы сообщить властям, но власти далеко, а полковник Оливейра близко. И власти благосклонны к дону Антонио; он очень богатый человек, стоит ему захотеть…

«Я боюсь, – говорит падре, когда пятеро последних мужчин-бокаро сходятся к нему вечером. – Сила на стороне дона Антонио. Не надо надеяться на власти, они не помогут. Никто за нас не заступится. Бог сохранил вам жизнь – не отвергайте его щедрот, живите; жаловаться на дона Антонио – это гибель. Радуйтесь, что он не знает о вашем спасении».

«Я не могу радоваться, падре. Они всех убили. Из моих осталась одна Ана-Мария».

«Пусть она послужит тебе утешением».

«Я утешусь, когда убью дона Антонио».

«Ты погибнешь, сын мой».

«Я не один».

«Нас много, падре, – распаляясь, мужчины говорят наперебой. – Разве одних нас согнали с земли? сколько можно терпеть? Если и дальше так будет, нам не останется места даже для могилы! Не жаловаться надо, а защищаться».

«Вы хотите начать войну?»

«Она уже началась в Монтеассоно. И не мы ее начали».

«Одумайтесь. Вас всех перебьют».

«Пусть сначала найдут».

«У дона Антонио много людей, и у всех – скорострельные винтовки, автоматы. А что у вас? чем вы станете драться?»

«У Хуана винчестер. У меня охотничье ружье, и патроны есть. Еще были ружья, в деревне остались. Ножи есть и мачете».

«Это так мало, что можно считать – вы безоружны».

«Если даже терминадос заговоренные, их можно душить голыми руками. Еще не родился человек, которого нельзя задушить».

«Немногие пойдут за вами. Теперь алуче не те, что – прежде».

«Нас будет столько, сколько алуче осталось без земли и крова».

«Тогда власти пришлют сюда солдат из Пуэрто-Регада».

«Этим солдатам в лесу грош цена. Они с партизанами который год не могут сладить. И наконец, наша это земля или нет? Мы всегда здесь жили. Почему мы должны отдать свою землю? почему нас убивают, если мы не отдаем то, что у нас есть? А если мы говорим властям: „Нас ограбили, обобрали; пожалуйста, накажите грабителей, верните нам землю“ – нас не слышат и опять гонят, опять убивают».

«После этого – только руки на себя наложить!»

«А помните – приезжал тот сеньор, говорил: „Дадим вам землю в резервации на западе, хорошую землю, довезем вас по реке до Пуэрто-Регада, там будут ждать грузовики, чтобы ехать на запад, и все задаром“. Две деревни виера уже перебрались на запад; кто сбежал оттуда – говорят, там сплошные болота, топь, а не земля; старатели там ищут драгоценные камни, нападают, говорят: „Уходите отсюда“, крадут девушек в свои поселки. Мальчишки и женщины там вешаются от тоски».

«Что же, падре, – и нам теперь удавиться? может, и вы удавитесь вместе с нами – заранее, пока не пришли терминадос? или думаете, что дон Антонио насытился кровью в Монтеассоно и не пошлет их сюда? что вы станете делать тогда – выйдете им навстречу с крестом? разве они помилуют вас или хоть кого-то в этом селе?»

Падре сидит за столом сгорбившись, упершись сжатыми губами в ладонь, обхватившую кулак. Он молод, он стал духовным отцом недавно, он поднялся вверх по реке в надежде принести своему народу то, чего здесь так не хватает, – образование и медицинскую помощь. Терпение, настойчивость, постепенность, доброта – вот его оружие. Он не настолько наивен, чтобы рассчитывать на скорые перемены к лучшему. Он всерьез думал о будущем – десять, двадцать, тридцать лет; ведь кто-то должен заложить основы, чтобы алуче в будущем жили, как достойные люди. Епархия оценила его стремление – кому как не ему быть пастырем среди шонко; не зря же существует отлаженная система отбора кадров из индейцев – миссионерская школа, семинария и далее – до рукоположения. Послать сюда креола или метиса – ему не будет доверия, да еще занесет с собой городские идеи, станет возмущаться, конфликтовать, писать в газеты или заведет гарем из духовных дочерей, сопьется или сбежит. А индеец – он знает, как себя вести. У него в крови умение уступать силе.

Расчет оправдался, паства приняла его.

И вот – проверка на умение уступать.

«Выступить с оружием, – глухо говорит падре, – подобно смерти».

«Умереть воином легче, чем жить скотиной».

«Ты говоришь так потому, что тебе нечего терять».

«Скоро и вам нечего будет терять, падре. Не завтра, так через год».

«Подумайте о других людях – что станет с теми, кого вы позовете за собой? с их женами, детьми?»

«Я знаю, что станет с ними, если мы будем сидеть сложа руки. У терминадос не только винтовки – у них есть другое оружие, как факел на длинной ручке, оно выплескивает горящий бензин. И все горит. И люди тоже».

«Моя жена сгорела», – говорит кто-то из пятерых.

«Надо уходить», – вслух думает падре.

«На запад, в резервацию?»

«Куда угодно. Я должен увести людей отсюда».

«И вы уйдете, падре?»

«Мне верят – я смогу их увести».

«Значит, вы тоже уйдете…»

«Мой долг – спасти людей, пока это возможно. Они поймут, что здесь нельзя оставаться».

«Навряд ли. Я говорил им, что было в Монтеассоно – они верят, но уходить не спешат. Они будут ждать до последнего. Как же можно вот так уйти, бросить землю, урожай? что вы им пообещаете такого, чтобы они решились уйти?»

Падре молчит.

«Они подумают, что дон Антонио вас подговорил убедить их оставить землю».

«Я не предатель».

«Знаю, падре, вы порядочный человек. Но как люди посмотрят на ваши уговоры?.. Ничего из этого не выйдет».

Падре строит в уме какие-то сложные планы, когда его; спрашивают вновь.

«Вот они останутся – а вы, падре?»

«Не убий, – нашептывает падре знакомый голос ангела-хранителя, – не убий. Придумай что-нибудь, ты же неглупый человек. Что тебе стоит переиграть этих пятерых озлобившихся мужчин? Твои аргументы весомей, на твоей стороне страх, обычный страх, ты в состоянии запугать свою деревню, обратить плач бокаро себе на пользу, показать шонко их будущую судьбу… наконец, ты можешь – чего не сделаешь ради спасения стольких жизней? – призвать на помощь дона Антонио – да, самого полковника Оливейра, почему бы нет?! дай ему знать, что шонко колеблются, и нужно лишь слегка, для виду, показать, кто хозяин на Рио-Амарго – без жертв; достаточно вертолету пару раз пройти пониже, над крышами хижин, стегнуть пулеметной очередью по воде, бросить в реку гранату, чтобы вода поднялась столбом. Извести его о своем намерении освободить землю мирно, потихоньку – и будь уверен, он с пониманием отнесется к тебе, даже, быть может, заплатит за услугу из средств, сэкономленных на очередной истребительной акции – разве тебе не нужны деньги на учебники для детворы, на лекарства? ты одним махом и обезопасишься от дона Антонио, и сохранишь лицо пастыря, истинного пастыря, почти Моисея, уводящего страждущих из рабства в землю обетованную. Ты сумеешь организовать приход и в резервации… а впрочем, если ты избавишь деревню от резни, тебе не обязательно подражать Моисею в мелочах и тащиться вниз по реке, а потом в кузове грузовика на запад; с уходом шонко край не обезлюдеет, выше по течению есть другие деревни, где ты можешь с тем же успехом исполнять обязанности и пастыря, и платного агента полковника Оливейра – конечно, ты будешь тогда напоминать не столько Моисея, сколько крысолова из Гаммельна, но если избрать такой путь, то стоит ли терзаться по этому поводу? что же ты тянешь с отповедью этим безумным бокаро? сосредоточься и срази их словами Писания – „Мне отмщение и аз воздам“, – чтобы они оставили свою гибельную затею и уповали на иную, высшую месть, на неотвратимое воздаяние от Господа, чтобы пустая мечта выйти впятером против головорезов дона Антонио не бередила им душу и не заражала Других, тоже обездоленных алуче. Напомни им, чем кончали во все времена безрассудно отважные вожди алуче. Алуче давно мирный – нет, замиренный, нет, усмиренный – народ, пусть многочисленный, но рассеянный по карте, робкий, забитый… э-э, падре! куда это повернули твои мысли?! ты что, ничего лучше измыслить не можешь? ладно, положим, иудины сребреники тебе претят, рухнуть под пулями со словами прощения убийцам противно твоей гордости, но подумай-ка – ты ведь никогда, даже в шутку, не держал в руках ничего огнестрельного! А заповедь?! ты, христианин, забыл заповедь? – не убий!»

Все смотрят на священника.

«Как воин, – твердо говорит падре. – Приходские деньги я без согласия людей тронуть не могу, но у меня самого есть немного денег – кажется на пару винтовок хватит».

Сплюнув от досады, невидимый ангел-хранитель прощается с падре уже другим тоном.

«Был ты дикарем, язычником – так ты дикарем и остался, сколько тебя не шлифовали в семинарии. Подумать только! взяли пащенка, индейское отродье, отмыли, обстригли, кишки от глистов прочистили, грамоте обучили, Писание тебе растолковали, вроде наставили на путь истинный – так нет же, вспомнил, какого он рода-племени! тоже мне – воин шонко!.. тьфу, пропади ты пропадом! – отплевывается ангел уже не от падре, а от древнего бога-ягуара, который урчит и хищно скалится на него из угла. – Все вы тут сгинете! ой!!.» – ангел с жалким писком, отчаянно хлопая крыльями, кое-как выныривает через оконце, оставив в пасти ягуара с десяток белоснежных перьев.

Никто из присутствующих не замечает, как шла борьба за душу падре – ведь ангел и ягуар лишь тени, отражения его борьбы с самим собой; для других они – не больше, чем зыбкий отсвет керосиновой лампы на побелке дощатых стен домика.

«Полковник пожалеет, что вошел с огнем на нашу землю, – встает Хуан, отец Аны-Марии. – Война».

«Война», – повторяют за ним все бокаро.

«Благословите, падре».

«Да поможет нам Бог, – он осеняет их крестом и думает: „Мы смертники. Но другого выхода нет“».

Ночью в одной из хижин просыпается старик. Ощупью находит он кувшин, пьет, потом выходит наружу. Какая-то девочка смотрит на звезды.

«Кто ты, маленькая? я не знаю тебя».

«Я – Ана-Мария».

«Откуда ты?»

«Из Монтеассоно».

«Что ты делаешь?»

«Я смотрю, где моя мама».

«Она стала птицей, Ана-Мария».

«Я знаю, дедушка».

«Ей хорошо там, наверху».

«Да. Скоро я буду с нею».

«Тебе еще рано умирать, маленькая».

«Сюда придут терминадос, как в нашу деревню».

«Нет, не придут. Лес их не пустит».

«Они прилетят по воздуху. Если только ветер не собьет их с пути… или дождь. Я бы помолилась, но я не знаю, как молиться о сильном дожде. Я бы попросила у Иисуса Христа, чтобы он послал ураган на терминадос. Но я боюсь, что сеньор Иисус сейчас спит. И – он так далеко… он не услышит».

«Не надо тревожить его, маленькая. Он уже знает, что было в Монтеассоно. Он уже послал своих воинов».

«Правда?»

«Я видел сон. Во сне мне сказали: „Смотри, это будет завтра“».

«А что будет завтра?»

«Оттуда, – шепчет девочке старик, показывая в темноту леса, – с той стороны, где заходит солнце, идут мертвецы, чтобы мстить терминадос без пощады».

«Это святые угодники? да?»

«Они – дети горя. Они встали из земли на зов Христа. Трое ужасных, они как тени».

«Их всего трое – как же они справятся с терминадос?»

«Этих троих нельзя убить, маленькая. Пули им не страшны. Их плоть – дерево, в жилах не кровь, а пламя – если прольется, то исчезнет на глазах. Они окованы железом».

Старик тихо, монотонно рассказывает девочке сказку о мертвецах, идущих с запада; веки у девочки слипаются, она пригревается рядом и – вот уже спит.

Спит – и видит сеньора Иисуса; оказалось, на самом деле он смуглый, с гладкими черными волосами, без усов и бороды, обнажен по пояс и татуирован, как настоящий бокаро; он в белых бедняцких штанах и подпоясан ремнем с пряжкой, ноги босые. Бабочки порхают над ним и садятся ему на плечи, птицы – души умерших – слетаются к нему и стонут: «Нас убили, убили! мы веселились, мы пели, мы танцевали, мы никому не сделали ничего плохого, а нас убили! Мы – Хорхе и Конча, мы хотели пожениться! Я Маритта, мне всего пять лет было! Я Хосе! Я Пабло! А я Лусия – знаешь, как хорошо я танцевала?!. Они окружили нас и стали стрелять! за что?! мы же мирные люди! Как горько, как больно нам было прощаться с жизнью! неужели враги будут радоваться на нашей земле?!» Перед сеньором Иисусом расступается земля, и над могилой вырастают, словно дым, три образа; первый – низкий, он весь в чешуе, как броненосец-армадилло; второй бледен и строен, прекрасен лицом, он улыбается, и из пустых глазниц его, как слезы, течет кровь; третий – огромный, темный, голова в огне. «Идите, – говорит сеньор Иисус, – птицы укажут путь. Там, на Рио-Амарго, вы найдете людей без чести и совести – тех, кто не жалеет ни ребенка, ни девушку, ни женщину на сносях. Убейте их. Я так хочу. Идите!» Тени сгущаются в тяжелый мрак, оружие сверкает в их руках. «Будьте уверены, сеньор, мы их спровадим прямо в преисподнюю». – «Славная будет потеха!» – смеется тот, что плачет кровью. Птицы зовут их: «Сюда! сюда!», и мстители уходят за птицами.

Сколько-то времени спустя в столице, в министерстве, некий высокопоставленный чиновник смотрит цветные фотографии – гниющие трупы, трупы, трупы, они обезображены личинками мух, некоторые обуглены, многие, будто в насмешку над смертью, наряжены в шапочки с бубенчиками, в венки из цветов и перьев, пояса с разноцветными лентами. Ох уж эти независимые репортеры, везде-то они нос суют, все-то они унюхают…

«Почему индейцы так одеты?»

«У них был праздник».

«Быть может, это… массовое отравление?»

«Не исключено», – согласно кивает сидящий напротив сильно небритый мужчина в черных очках. Это крайне неприятный, неуютный человек, один из тех немногих людей в стране, что при отличном заработке не имеют ни дома, ни семьи, ни имени, ни внешности. Это один из следователей отдела по борьбе с организованной преступностью. Глупейшая затея – создавать такой отдел в стране, где организованная преступность является формой национального самосознания и едва ли не опорой правопорядка, но, видимо, люди вроде этого небритого типа нужны больному, пораженному коррупцией и насилием государственному организму – лихорадящее государство вырабатывает таких небритых камикадзе, как защитные антитела, заведомо обреченные пасть в противоборстве с разъедающей страну ползучей язвой преступности, но не дать злодеяниям превысить меру. Этих резких мужчин любят женщины и недолюбливают власть имущие Большие Люди. Если бы они еще не лезли в политику, эти стражи порядка…

Но быть следователем такого разряда и при этом не влезть в политику – немыслимо; ведь нынешнее правительство, как и ряд предыдущих, – высшая, рафинированная форма братства гангстерских кланов, и следователь знает, что беседует сейчас с членом клана или с пособником. Это опасно, но он свыкся с опасностью и знает себе цену. Кольт у него засунут за пояс спереди и чуть слева – из кобуры под мышкой его дольше доставать, а жизнь слишком коротка, чтобы медлить с оружием.

«Помните, в Африке был такой случай? – предлагает чиновник свой вариант, – в Камеруне, кажется… из вулканического озера вырвался ядовитый газ – погибло сразу несколько деревень…»

«Бывает и так… Но тут одна деталь – кадры четкие и, если приглядеться, можно рассмотреть множество гильз на земле. И потом – вся деревня сгорела… Странное отравление, не правда ли?»

Чиновник перебирает фотографии словно в надежде найти оправдание случившемуся.

«Теперь эти земли собирается приобрести дон Антонио Оливейра, – наливая себе содовой из сифона, добавляет следователь. – То есть он уже осваивает их, идет разметка леса под вырубку; дело за признанием земли его собственностью».

«Н-да… Как-то все это…»

«…впечатляет, сеньор советник?»

«Слишком заметное… происшествие».

«Пожалуй; случай не рядовой. Ну, не хотели алуче уходить с земли – припугнуть их как следует, и они ушли бы. Но такое устроить… ведь не голые дикари, более-менее очеловеченный народец… мне это напоминает обычай скифских царей: перед концом взять с собой в загробный мир побольше людей, чтобы они там служили царю. Или вождей скифов просто бесило, что другие будут радоваться жизни, когда они уже перестанут».

«А что, полковник Оливейра в самом деле так плох?»

«Поговаривают, у него рак. Вроде бы он оперировался в Штатах, но безуспешно. Из этого я готов сделать предположение, что Бог все-таки есть».

«Что известно о репортере, сделавшем снимки?»

«Он собирался снять сюжет об индейском празднике. Арендовал вертолет – он имел диплом летчика, – кто-то подсказал ему, примерно где и примерно когда можно увидеть что-то стоящее; он туда прилетел и отснял это. Зря он понадеялся заработать, а говорят – умница был».

«БЫЛ?»

«У себя в номере, в гостинице, он случайно разрезал себе горло электробритвой. Прямо до позвоночника. А перед этим он что-то искал в своих вещах – все перерыл и разбросал».

«Не пленку ли, с которой сделаны отпечатки?»

«А ее там не было. Когда он так неосторожно порезался, пленка находилась в корпункте „Ассошиэйтед Пресс“. Вместе с его впечатлениями о Монтеассоно, которые он наговорил на диктофон».

Сеньору советнику остается проглотить эту новость молча. Увы, информация о резне стала неуправляемой.

Следователь раскланивается. Правда, служебный долг велит ему сообщить советнику еще одну, последнюю, самую скверную новость – но уже с порога, полуобернувшись, как бы внезапно вспомнив:

«Да, чуть не забыл… я не успел проверить, но, если меня не обманули, алуче выбрали военного вождя. И он из Монтеассоно».

«Этого быть не может».

«Чего не может быть – так это чтобы Папа Римский принял ислам; все остальное вполне возможно».

«Откуда вы это знаете?»

«Мне сказал таксист, когда я ехал сюда», – нагло врет следователь; своих осведомителей он не раскрыл бы и министру внутренних дел.

«Боюсь, у вас неверные сведения».

«А я боюсь того, что они верные, сеньор советник. Вам приходилось подниматься по реке выше Пуэрто-Регада?»

«Нет».

«Напрасно. Там есть что посмотреть. Я имел счастье бывать там не однажды и видел, как алуче охотятся. По бедности они приучены беречь боеприпасы, и неплохим стрелком у них считается тот, кто попадает в глаз во-от такой обезьянке, – следователь разводит ладони сантиметров на сорок. – Я не завидую нашим парням, если им придется без прикрытия высаживаться с катера на берег, где засели хотя бы трое охотников алуче».

Оставив сеньора советника наедине с его новыми проблемами, следователь выходит из здания министерства на шумную улицу.

У него самого забот по горло.

Пока он находит у подъезда свою машину, заводит ее и выруливает со стоянки, в порту Сан-Фермина грузчики-индейцы ставят на автоплатформу контейнер, принадлежащий этнографической экспедиции. Глава экспедиции, похожий на техасского скотовода, и двое его помощников – все с фальшивыми паспортами, неотличимыми от настоящих – садятся во взятый напрокат «лендровер».

Небритый следователь нам еще понадобится, поэтому запомним его имя, фамилию и чин – комиссар Марио Мартинес де Кордова.

Глава 12

Кое в чем Аник был прав: неожиданная стычка в прихожей позволила войти к Долорес без долгих разговоров, но это не значило, что появление Марсель прошло, как нечто само собой разумеющееся. Как только за вооруженными гостями закрылась дверь, все попрятавшиеся сомнения и страхи выползли из укрытий и стали подкрадываться к Долорес.

Откровенно говоря, Долорес растерялась. Пока Ана-Мария убиралась в прихожей, они с Марсель вдвоем наводили порядок в опустошенном стенном шкафу, и общая работа до поры не давала прозвучать вслух неизбежным вопросам; Марсель, как могла, оттягивала то, что должно было случиться, пыталась сохранить самый естественный тон и старалась, чтобы ни одна реплика не заходила дальше дела, которым они сейчас занимались. «Это куда повесить?» – «Сюда». – «Дай мне плечики…» – «Слушай, а это где лежало?..» Они разбирали вещи вместе, их руки и глаза встречались, но если руки Долорес были так же нежны, как и минуту назад, то в глазах усиливалось тревожное недоверие; она первая не выдержала – собралась аккуратно расправить блузку, но вдруг отбросила ее.

– Послушай!..

– Что? – Марсель улыбнулась, чувствуя, что пришло время для серьезной беседы; когда речь заходит о важном, улыбнуться – самое верное средство. Китайцы говорят: «Кулак не бьет по улыбке».

– Дай мне руку.

Долорес взяла руку так резко, что не сразу смогла найти у Марсель пульс.

Живая, теплая рука; пульс часто, но ровно толкается в подушечки пальцев.

– Перекрестись.

Марсель охотно перекрестилась – и как она сама не догадалась, ведь простейший тест, чтобы убедиться, что ты не во власти нечистого.

– Читай «Отче наш».

И это у Марсель получилось без запинки.

Неизвестно, каких результатов ожидала Долорес, – что Марсель исчезнет с воем в клубах серного дыма? что провалится сквозь все этажи в геенну огненную? согласитесь, подобная феерия под занавес выглядела бы как дурная комедия даже в квартире, где час тому назад одинокая женщина читала свежее барселонское издание «Пополь Вух», а полчаса назад в прихожей палили из бесшумных пистолетов и истекал кровью совершенно незнакомый мужчина. Но Долорес было не до смеха. Внешне она прямо-таки с научной строгостью стремилась выявить и, если удастся, посрамить Врага рода человеческого, однако, к счастью Марсель, Долорес мало что смыслила в мистике и демонологии и без внимания проходила мимо магазинов, где торгуют соответствующей литературой.

В глубине души Марсель побаивалась, что ее по недомыслию или в переполохе ткнут чем-нибудь патентованным, но среди действительно близких ей людей никто не был всерьез одержим оккультными науками. И поэтому, когда Марсель бойко отбарабанила «Отче наш», Долорес поняла, что ей нечем больше испытывать гостью из небытия. Святой водой окропить? применить святые дары? – как-то не запаслась заранее. Крестное знамение выполняет правильно… Да незачем это – и не нужно… эти пробы дремучие – откуда вырвались? Католическая автоматика в мозгу сработала.

Хочешь – верь, хочешь – нет, но это Марсель.

Положение – хоть из дома беги. А куда? к психиатру – «Доктор, у меня галлюцинации: пришла одна старая знакомая, ныне покойная, а выгнать ее сил нет, у нее, представляете, глаза такие умоляющие; и дайте таблеток, чтобы простреленный телефон сам починился и вскочил назад на тумбочку…»

Но надо что-то делать с Марсель. Она ведь настоящая, из плоти и крови, даже пульс есть. Стоит и грустнеет, как осенний вечер. Она пронзительно реальна, как загадочный ларец с секретным замком; бросишь ларец в море – всю жизнь будешь жалеть, а открыть страшно – вдруг умрешь на месте?

Скрепя сердце, Долорес спросила ее сухим тоном, будто свою дочь, без спроса и назло маме укатившую с дружком-молокососом на курорт, где их обоих застукали, – его на том, что машина краденая, а ее – со шприцом в вене:

– Теперь скажи, зачем ты явилась.

– Я по тебе соскучилась.

– Я тебя не звала…

– Ты не хочешь меня видеть?., я уйду.

– Нет, – Долорес опять взяла ее за руку, но иначе – почти бережно. – Не уходи… кто ты ни есть, останься.

– Я Марсель – твоя Марсель. Зови меня Соль, как раньше.

– Соль… я не могу не верить глазам, но я же видела, что тебя похоронили. Приходила на твою могилу. Мне… как-то страшно немного.

– Я тебя напугала – прости, пожалуйста.

– Напугала – не то слово. Но если ты побудешь со мной и никуда не… девочка моя, пойми, я пока боюсь радоваться, просто боюсь, что ты зашла на минуту и снова уйдешь.

– Нет, я насовсем вернулась. Я сразу тебе позвонила, как толь… – Тут Марсель прикусила язык, боясь сболтнуть лишнее.

– Как только – что?

Марсель поняла, что может сейчас плести какие угодно небылицы и морочить Лолиту, сколько ей вздумается; она догадалась, что и Лолита, и Ана-Мария должны молчать о перестрелке в их доме, потому что могут быть неприятности, если полиция узнает о револьвере Аны-Марии. Иметь оружие без лицензии – большая беда для эмигранта. Своим-то гражданам лицензии дают не чаще, чем медали за отвагу на пожаре – здесь вам не Штаты, – а приезжим и того реже. Суд, штраф, тюрьма, вышлют из страны. И к тому же – из них никто не пострадал, а вот Клейн ранен, и тяжело; она представила его частным детективом – но похоже, что, на взгляд Лолиты, он в этой роли все больше не смотрится. Надо, очень надо как-нибудь извернуться… или не надо?

– Лолита, может, сядем?

Сели, но соблюдая дистанцию – пусть маленькую, но дистанцию.

– Знаешь, мне и смешно, и плакать хочется… но, честное слово, я жива. Ну, как тебе доказать… Булавка есть? дай, я себе палец уколю – и кровь выступит, я уже пробовала.

– Нет, Соль, ты погоди, – Долорес жестом предупредила ее порыв. – Что жива – это я вижу, очень хорошо вижу, но давай по порядку. Ана-Мария тоже тебя видит, это факт; значит, мы с ней не рехнулись. А разбираться мы начнем с того, что тебя НЕ СТАЛО уже как три года с лишним. Это было?

– Было. И документ есть – свидетельство о смерти, – с готовностью подтвердила Марсель.

– И три года ты НЕ ЖИЛА. Совсем. Лежала в земле.

– Похоже на то.

– Но тем не менее, – Долорес старательно продвигалась от факта к факту, – ты сидишь передо мной. Да? Как будто живая и от мира сего.

– На «как будто» я могу и обидеться…

– Не обижайся, Соль. Со мной еще не случалось, чтобы ко мне приходили те, кого уже нет. А я насмотрелась всякого, но такого – ни разу. Я вижу, понимаю, чувствую, что это ты. Но в голове никак не укладывается. Ну а ты сама – ты в курсе… то есть знаешь, КАК вышло, что ты снова здесь?

– Я здесь недавно, Лолита… – жалобно покаялась Марсель. – В общем, я догадываюсь, как это могло случиться, но, по-моему, здесь рассудок не вытянет, надо чуть-чуть сойти с ума – и тогда все станет на свои места, и бояться ты не будешь.

– «Путь разума увлек меня в беду…» – Долорес улыбнулась влажными глазами.

– «…теперь путем безумия пойду», – докончила строфу Марсель, мигом вспомнив тот персидский стих, и рассмеялась.

Так, смеющихся вполголоса, застала их Ана-Мария, проходя мимо двери гостиной.

– Теперь точно вижу – ты. Ну-ка, давай еще попробуем, из «Комде и Модана»: «Ум помутился в царских черепах…

– …и человечьей кровью мир запах».

– Молодец! все помнишь.

– До последней запятой!

– Но, – посуровела оттаявшая было Долорес, – от рассудка я отказаться не могу. Он меня кормит как-никак. А у тебя с головой все в порядке?

– Да вроде бы.

– Сама себе ты можешь объяснить, как ты вернулась?

– Но ведь ты хочешь, чтобы я ТЕБЕ объяснила, да?

– Очень хочу, если это вообще можно сделать.

Марсель вспомнила обещание, добровольно данное профессору, и ей стало неловко.

– Лолита, тебе я не могу лгать. Мы же друзья…

«Сама, сама полезла с обещаниями, – пилила себя Марсель, – как будто за язык тебя кто тянул, ведь он поставил только три условия… два я пока выполняю честно. А как сказал Аник? – шеф всегда выражается точно, по-аптекарски; а как профессор сказал? никому, кроме отца, о том, что я была у него, и плюс моя отсебятина: „Буду молчать“. Та-ак, буду молчать ПРО НЕГО, то есть именно про него, конкретно про него – вот где лазейка. И про ребят конкретно – тоже».

Ребятами она незаметно для себя назвала Клейна и Аника, соучастников от слова «участь».

«Ребят они видели, видели обе. Ну и что из того? Это зрелище останется между нами… ой, как же Клейну досталось! – Марсель поежилась, пробуя представить себе удар пули в руку и боль – нет, не представляется. – У него должно скоро зажить, наверное – он заряжен. Хорошо бы зажило…»

– …поэтому я скажу тебе. Но не все. Не подумай, на мне нет никакого заклятия; я обещала не говорить. Может быть, от этого зависит моя жизнь.

– Если настолько серьезно, – обеспокоилась Долорес, – то лучше не говорить совсем.

– Нет, тебе… – тебе можно.

– Соль, я не стану выпытывать. Скажи то, что считаешь нужным.

– Ну так вот, – Марсель, как бывало – а потому привычно и легко, – забралась с ногами на софу, отметив этим начало рассказа, – воскресла я сегодня, ночью, где-то часов около двух. Потом я спала до половины девятого… тебе позвонила – глупо вышло, ты прости, но тогда я думала, что меня напичкали снотворными или вроде того…

Ана-Мария, на цыпочках подобравшись к полуоткрытой двери, слушала вместе с Долорес, но не высовывалась – еще бы немного и она, вся превратившись в слух, перестала бы дышать. Ей мнилось, что рубашка шуршит по телу, что мышцы гудят, что в ушах стучит кровь – ну все, решительно все мешает слушать!

А рассказ был такой, что прислушаться стоило.

– Минутку, Соль, – остановила рассказчицу Долорес, – я тебя перебью… Скажи, те двое, что пришли с тобой, как-то связаны с возвращением? они знают, что было сегодня ночью?

– Еще как знают!

«Интересная история, – подумала Долорес, – сидишь, занимаешься своим искусствоведением, а где-то рядом преспокойно воскресают покойники и ходят по городу… ну нет, я буду не я, если я тебя не разгадаю, девочка моя, сердечко мое, я должна тебя разгадать, даже если мне это недешево обойдется», – Долорес нюхом дипломированного архивариуса и старого музейного червя почуяла настоящую, хитро запутанную тайну, раскрыть которую – такое же наслаждение, как с точностью до года, месяца и дня датировать манускрипт без начала и конца, или установить его авторство, или сложить из истлевших клочков лист рукописи. Детективы музейных фондов и хранилищ – не меньшие детективы, чем их тезки из сыскной полиции, а внимания и терпения архивариусам не занимать.