Текст книги "Имена мертвых"
Автор книги: Людмила и Александр Белаш
Соавторы: Александр Белаш
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)
«Знаешь – и заткнись, мурло поганое! Еще раз вякнешь или Эмми тронешь, – у Аника шевелятся ноздри, – тебе не жить. Припорю. Выйдешь за вином – и не вернешься. И хоронить будет некого».
Бартель понимает, что его время прошло. Ни слова не сказав в ответ, он отворачивается и уходит. Его бесит, что он слаб против молодого парня – но ничего не поделаешь.
«Ворюга… до тюрьмы два шага…» – скрипит он от бессилия.
Денег Аника хватает на отличный платный санаторий. Организм у Эмми сильный, до горба дело не доходит, но распрямиться после излечения не удается.
Кособокая.
Она угрюмо изучает себя в зеркале. Заметно? не заметно?.. Видно, что не прямая. Чтобы не затосковать, она налегает на учебу – надо стать самостоятельной, зарабатывать, уйти от матери.
Братик дома появляется редко, но присылает деньги и букеты чайных роз в корзинах.
«Аника арестовали!» – вскрикивает мать с порога и начинает реветь.
В зале суда она держится замкнуто, даже надменно. На нее поглядывают, шепчутся. Старая проститутка… и сынок – убийца. Вырядилась – таких платьев, шляпок и вуалей давно никто не носит.
Вокруг Эмми в коллеже образуется пустота. Сестра убийцы. Спина искривлена, но Эмми не склоняет головы, стойко встречая косые взгляды и презирая сплетни.
«Так вышло, – невесело улыбается ей Аник на последнем свидании. – Не плачь слишком много. Вспоминай иногда. Я тебя люблю, Эмми».
Целуя его на прощание, она старается запомнить, каким был ее брат. И долго не уходит. Ее приходится вывести силой.
Фрэн сильно сдает после казни Аника. Бартель ее бросил. Филип так и не вернулся – выйдя из тюрьмы в Ресифи, он нанимался на разные суда с такой же репутацией, как у него самого, пока не умер на Барбадосе. Потеряв привлекательность, она не пользуется спросом у мужчин, делит время между кухней, меланхолией и церковью, а живет на содержании у Эмми. Однажды ночью она видит во сне трезвого, чисто одетого и строгого Филипа – он то ли зовет, то ли манит ее, потом берет за руку. Она не просыпается.
Эмми перебирается в Мэль-Марри, в городок своего подлинного детства. Стрептомицин уже доступен, вошли в практику препараты изоникотиновой кислоты, а швед Леман в 1954-м синтезировал ПАСК, так что прогноз при туберкулезе стал выглядеть оптимистичней, но роль санаторного лечения не уменьшилась.
Эммеранс Бакар на хорошем счету. Она старшая сестра отделения, это ответственная должность, и она уверенно с ней справляется. Но личной жизни у нее нет, только чтение и переписка с Министерством полиции и тюрем о выдаче останков Аника. Да, и еще церковь – она регулярно заказывает службы за упокой его души.
Она уже внутренне согласилась с тем, что останется старой девой, когда ей присылает визитку сьер Небекур, железнодорожный мастер, лечившийся в отделении два года назад.
«Не откажите поужинать со мной, сестра Бакар».
«Как ваше здоровье?»
«Благодаря вам, сестра Бакар. Я вижу, вы не забыли меня. Палата № 11. Тогда я не был расположен к личным разговорам…»
Он вдовец, непьющий, домовитый человек. Сыну десять лет. Одинокая жизнь тягостна – ни привета, ни уюта, ни тепла. Мальчик растет, ему нужна мать.
«Не уверена, создана ли я для семейной жизни, сьер Небекур. Я должна подумать».
В феврале 1964-го у супругов Небекур рождается девочка, Оливия. Примерно тогда Жонатан Бакар – теперь он пишется «Джонатан», он подданный Соединенных Штатов, имеет дом в калифорнийском порту Юрика, жену-гавайку и троих детей – пишет на адрес матери: «Я жив, мама». Письмо возвращается с пометкой «Адресат умер».
В Иране о подобном говорят: «Слон вспомнил Индию». Да поздно.
Вторник, 24 июня 1975 года.
Чудесное лето в Мэль-Марри.
У Олив каникулы, она играет возле дома. Все готово к маминому празднику; осталось дождаться, когда она придет из больницы. Олив приготовила подарок – косметический набор с зеркальцем. Ее сводный брат, Дамьен – взрослый парень, учится и подрабатывает, – подарит кофейный сервиз, а папа – превосходный льняной комплект постельного белья.
Подходит стройный мужчина с низкой корзиной – это скорее плетеный вазон, заполненный землей; под изогнутой ручкой вздрагивает кустик чайных роз.
«Девочка, сьорэ Небекур здесь живет?»
«Да. Это моя мама. Она сейчас на работе».
«Передай ей, пожалуйста, эти цветы».
«Спасибо, сьер. А откуда вы знаете, что у нее день рождения?»
«Да уж знаю».
«А что сказать ей, кто прислал?»
«Дядя. Просто дядя. Если высадить розу в грунт, она будет расти и цвести. Это моя благодарность твоей маме».
«Она скоро придет, подождите ее».
«Извини, некогда. Я спешу».
«Мама, только что приходил какой-то человек, он тебе принес…»
«Олив, я сколько раз говорила – не разговаривай с незнакомыми мужчинами. Это опасно».
«Наверное, это твой бывший больной. Он благодарил тебя. А вот его подарок. Правда, красотища? Он говорил, можно посадить розу…»
«Жаль, что он не назвался, – Эммеранс со смешанным чувством печали и нежности вдыхает знакомый аромат. – „Дядя“, так он и сказал?..»
«Ма, я вспомнила! он похож вот на эту фотографию, – Олив показывает раскрытый семейный альбом. – Очень-очень похож!»
Эмми птицей вылетает из дома на крыльцо.
«Аник! Ани-и-ик!»
И осекается. Ей стыдно своего крика. При соседях…
«Не зря, не зря я просила Бога».
«Сестра Венеранда – надо навестить ее и рассказать ей! – говорила сущую правду. Покинув чистилище, мертвые на прощание посещают тех, кто за них молился».
Он искупил вину страданием – и он спасен.
Эмми плачет, но это светлые слезы.
*
Герца не следует беспокоить – он в прихожей оставил записку: «Я занят». Клейн спустился в подземный этаж – и по пению без слов и шуршанию догадался, где Аник.
В помещении, где громоздились инкарнаторы, витала пыль, а в проход между кожухами машин был сметен сор – пустые банки из-под пива, пакетики от соленых орешков, мятые бумажки с масляными пятнами. Аник возился в зазоре между машиной и стеной.
– Ты оставил свою девушку?! – воскликнул он, высунувшись над кожухом. – Увы – я обречен жить с нравственным человеком!..
– Отлепись от меня. Что ты за раскардаш устроил?
– Как! У нас теперь леди в доме, надо ей соответствовать. Выпивку, курево – побоку, будем вести здоровый образ жизни. Смотри, это мерзость – жестянка с окурками! понюхай, как противно. Представь, что мы ей будем говорить: «Мартина, не пей, не кури» – а у самих в одной руке сигара, а в другой бутылка. Да, надо шефу вежливо заметить, чтоб не смолил при ней свои гаванские. Заодно и ты вылечишься от привычки тушить бычки в канифоли.
– Хм-м… Как знать, вдруг ты и прав. Пойду-ка я за пылесосом.
– Мартина будет нам как сестра, – язык Аника работал усердней помела. – У тебя была сестра?
– Я же рассказывал.
– А, да. За сестру я кого угодно пришибу. Если за какую-то твою едва знакомую я так старался, то Мартину будем на руках носить.
– Угу. Не поздней, чем часов через семь. Холодильник проверил?
– Ждет. Весь инеем покрылся – бр-р-р-р. Меня прямо грусть прохватила – а шеф-то наш стареет!
– Ничего; еще какого-нибудь людоеда обработаем – и он подзарядится.
– Но жизнь не бесконечная! Ты не задумывался, каково нам придется, когда он в ящик сыграет? Давай устроим групповое харакири на могиле сюзерена!..
Приоткрыв рот, Аник прислушался.
– Идет. Сюда. Шаги сердитые. Сейчас нам будет абзац и холокост. Вы о чем думали, когда закладывали этот склеп?! хоть бы сьера Родерика почитали – у него всегда был запасной тайный выход! А тут бежать некуда…
Герц вошел – и в подвале потемнело.
– Аник!
– Да? – Тот приподнял руки с метелкой и совком.
– Я посмотрел телевизионные новости.
– Что-то случилось?
– Убили троих маноанцев в «Азии».
– Боже, какая трагедия!
– Их убил снайпер. Почти с двухсот метров.
– Надо же!
– Из маузера, Аник!
– А я здесь при чем?
– При том, что в радиусе пятисот километров нет такого маэстро, как ты! а стрелки из частей спецназначения маузерами не пользуются!
Аник покаянно свесил голову, а Герц вырастал с каждым словом, наполняясь холодным огнем трезво осмысленного раздражения; видеть его рассерженным было очень боязно. Будет расплата? или гроза пройдет стороной? не угадаешь, вот что тяжелей всего. Жди и терзайся молча.
– Трех месяцев прожить не можешь, чтобы кого-нибудь не укокошить! как маньяк! Когда это кончится?!
– Это я его подговорил, – вымолвил Клейн, шагнув вперед. – Он не хотел, но я настаивал.
– Ты?! Клейн, я от тебя не ожидал такого!
– Дело в сыне дона Оливейра, – поспешил прикрыть друга Аник. – Эта история с Васта Алегре тянется – вспомните, шеф, мы вам докладывали про девчонку из квартиры Долорес. Она была на асьенде в заложниках и… мы ей дали убежать.
– Я ее отпустил, – сознался Клейн.
– Жалостливый, – Аник кивнул на Клейна, как бы поясняя: «Ну что с него взять?..» – Рядом с ней стоял, облучил малютку, ей в память и врезалось. Но отпустил не он, а комиссар де Кордова, сказал: «Бегите».
– Почему во множественном числе?
– Их было шестеро, – припомнил Клейн.
– Вот, а у дона Антонио был сын – такая же, должно быть, гадина. И у него взыграло через десять лет, что папа неотмщенный! Или ему попенял кто папой, стыдно стало. Принялся шарить, как-то вышел на эту Ану-Марию – а она как раз с нами пересеклась. Так бы и до нас докопался.
– И мы решили это обрубить, – закончил Клейн.
– Мы там все трудились – пот ручьем, – Аник продолжал оправдывать давнюю оплошность. – Устали, вымотались. На детей рука не поднималась… Сакко Оливейра мог бы и не лезть к нам в гости. Другой бы, умный, понял, что после такого представления на бис не вызывают, а его, видите ли, все жаба гнетет – даже на толчке сидит и думает: «И кто же замочил маво любимого папашу?»…
– Может, ты перестанешь упражняться в остроумии? – Герцу почему-то неприятно было слушать намеки на себя.
– Все. Я молчу.
– Насколько чисто это сделано?
– Концы попрятаны, и черт не сыщет. Шеф, неужели вы в нас сомневаетесь?! когда мы вас подводили?
– В следующий раз…
– Доложим раньше, чем начнем. Слово даю!
– Профессор, – вмешался Клейн, – девушка сказала… В сельве нам поклоняются, как святым. Имена нам придумали – Пламенный, Железный и Кровавый. Нас колдун из племени шонко загодя во сне увидел.
– Сильный был колдунище, должно быть, – задним числом похвалил старика Аник.
– И еще. В Маноа, в том районе, все считают, что дона Антонио уволок в пекло сам Рогатый, за великие грехи. А мы как бы исполняли приговор. У Сакко Оливейра неприятности – все думают, что Оливейра прокляты. Правда, заранее не узнаешь, как что отзовется…
– Поклоняются?.. – задумчиво переспросил Герц. – Занятно. Проконтролируйте эту девицу. Что касается сеньора Сакко… я приму меры. Где Мартина?
– Крутится на дискотеке. По данным локации, заряд и маркер – в «Арсенале». Обещала прийти в полвосьмого, но… – Аник пожал плечами, – Время подходит, а она в нашу сторону не только не смещается, но, кажется, и не глядит. Пора бы…
– Приберетесь – и готовьтесь взять ее оттуда. Если она слишком долго задержится – начнется критическая централизация заряда в чакрах; нельзя допустить, чтобы она ТАК закончила цикл.
Поднявшись в кабинет, Герц хорошенько поразмыслил, сел за компьютер, набрал и распечатал короткий текст:
Многоуважаемый сеньор Сакко!
Если Вы еще раз побеспокоите Меня, Я нанесу Вам ответный визит, и род Оливейра угаснет.
Искренне Ваш – Рогатый.
Это можно будет отправить авиапочтой из любой соседней страны. Нежелательно, чтобы на конверте стоял штемпель Дьенна.
20.09.
Марсель оставалось жить 346 минут.
*
Сумерки, как часто бывает поздней осенью, сгустились быстро и незаметно. Людвик долго не включал свет, наблюдая, как комнату заполняет тьма. Глаза привыкли к потемкам, и Людвик видел очертания предметов в зыбком сером мареве, как во сне. Порой он смыкал веки и спустя длительное время раскрывал их вновь. Иногда ему казалось, что он и впрямь засыпал, и мягкая тишина вокруг незаметно перетекала в теплую истому безвременья.
После визита к Герцу многое прояснилось, дурман раздражения рассеялся, и Людвик начал мыслить более ясно и здраво.
Сказанного не воротишь, сделанного – тем более.
Давал о себе знать голод, жажда сушила рот, но вставать не хотелось, и Людвик, помня о том, как длинны бывают осенние вечера и как обманчиво тянется время, заставил себя подняться. Выспишься раньше срока, а потом всю ночь будешь моргать вытаращенными глазами, как сова.
Дойдя до кухни, Людвик понял, что устал; хотелось снова лечь в кровать, в нагретые подушки, и лежать без движения. С недовольством он оглядел содержимое холодильника: хотя и надо поесть, но ничто не нравилось Людвику, опять к горлу подступила легкая волна тошноты. Выпив сока, Людвик прошел в спальню. Явь почти не отличалась от странного навеянного сна – тоскливая, тянущаяся, как этот бесконечный день, бессмысленная.
Голову стоячей водой заливала дремота, веки опять опускались, но что-то тревожило, волновало.
Тишина. Тишина в доме. В его спокойствии, в его бездействии тишина уплотнялась, обступала со всех сторон, отдавалась неясным гулом на улице, за окном, шорохом в коридоре, ударами капель об эмаль раковины, заставляла прислушиваться, настороженно поднимать голову, чего-то ждать.
Долго я веселился в неведенье сладком
и гордился удачей своей и достатком.
Долго я веселился. Мне все были рады,
и желанья мои не встречали преграды.
Долго я веселился. Мне жизнь улыбалась.
Все прошло. На губах только горечь осталась.
Настало время подводить итоги.
Вчера черная пустота небытия опрокинула и охватила его. На время. Инъекция сильнодействующего средства показала, как хрупок этот мир, как тонка и ненадежна связь сознания с бытием. Сколько времени он пробыл в этом густом, насильственном сне, что произошло за это время? Многое… Он понял, что достаточно минуты, болезни, травмы, несчастного случая – и его, Людвика Фальта, не станет. Свет просто погаснет, чтобы никогда не вспыхнуть вновь, сознание исчезнет в надвигающейся тьме и – ничего, пустота. Ни мысли, ни движения, ни звука. Тишина. Что он оставит после себя? Имущество поделят родственники, научные работы истлеют в библиотеке… Марсель вернулась, но другая, чужая…
Время нельзя повернуть вспять. Стрелки на часах идут только в одну сторону. Кто вспомнит о тебе через сто, двести лет?
Тишина каменела, стук сердца отдавался в ушах. Оно пульсировало, разрасталось, наполняло собой весь дом. Сердце – часы нашего организма, его стук отсчитывает горе и радость, встречи и расставания, победы и неудачи; эти часы всегда с нами, стоит им остановиться, прекратить ход – и время исчезнет навсегда, навеки.
Людвик понял, что задыхается от тоски, от тягостного ощущения темноты, от этой тишины и пустоты вокруг. Он боялся надвигающейся ночи и сна, того ощущения провала, которое он испытал. Сон – репетиция смерти. Но как легко мы отдаемся ему в юности, когда он несет долгожданный покой и усладу, и как коварен он становится под старость. Не потому ли старики страдают бессонницей?..
«Я еще не стар, – сжавшись и сцепив пальцы, думал Людвик. – Я могу, я смею начать жить сначала. Мы продолжаемся в своих детях. Наша кровь, сила, разум передаются в генах. Наше бессмертие скрыто в дискретности жизни, в том, что через века родится мой потомок и заговорит моим голосом, у него будут мои черты – и это буду я. Мне казалось, что я занимался делом – но как я ошибался!., это труха, сор, хлам, недостойный внимания. Мужчина рождает вещи, дела, идеи, а женщина – жизнь. Вещный мир рушится, исчезает, а жизнь существует вечно. Нельзя хоронить себя раньше срока, нельзя из года в год справлять панихиду… Неважно, сколько лет мужчине, когда рядом с ним молодая женщина!..»
И Людвик решительно снял трубку телефона и набрал номер, сверяясь с визиткой.
– Адель, вы не могли бы приехать ко мне? Я не вполне здоров, и мне было бы спокойней, если кто-то будет рядом…
И добавил после паузы:
– Я хочу, чтобы вы стали матерью моих детей.
Глава 10
«Кто она? Что за девчонка привалила с Тьеном?»
«С чего Тьен весь растопорщенный?»
«Ну еще бы. С виду не нахальная, но яркая такая, мало что не светится – лицо сияющее, блеск в больших темных глазищах, губы кармином полыхают, кожа золотится, и кажется – взмахнет рукой, и искорки посыплются, как блестки».
Явление Тьена с незнакомкой компания у Берты Шнайдер встретила молча – с одной стороны, парней придавило, что Тьен тайком завел такую кралю, с другой – девчата принялись придирчиво оценивать ее. Они-то уже выше тем, что собрались у Берты – а каковы шансы у новенькой? тут держи своего кота за хвост – парни, сколько б ни клялись в верности, готовы скакнуть в сторону за приключениями.
Девушкам стало скучно – они как бы посерели на фоне пришедшей. Чем она – фосфорным кремом намазалась, что ли?.. А держится как! словно одолжение им делает, зайдя сюда.
Перси, со Дня Всех Святых охваченный мистическим восторгом, глядел на гостью тупо, но увидел больше всех – указав на нее всей ладонью с расставленными пальцами, изрек тревожно:
– Она! это она… чужая…
К пророчествам Перси не очень прислушивались и часто советовали бедолаге не играть в Нострадамуса, особенно перед экзаменами, чтоб не накаркал; вот и теперь он смуту внес.
– А это Перси, не в своем уме, – представил его Тьен.
– Познакомь, – предложил Вальдо, свойски обхвативший маленькую Рамбур.
– Мартина, – назвалась для всех Марсель, глядя на Вальдо. Ага, вожак. Именно этот здоровенный «боец» задирал Клейна. А Перси со взглядом каменной ящерицы тогда стоял от него слева. Кто был четвертым?.. Наивно ждать, что кто-нибудь откроет свое имя. Здесь могут быть приняты не имена, а прозвища.
– Руку… поцеловать, – не мигая, потянулся к ней Перси; Тьен дружелюбно подставил свою:
– Целуй.
Компания захохотала; смех оборвал смущение недоуменной паузы, и Марсель с Тьеном погрузились в круг с плеском веселых голосов.
– А вы знакомы, – Тьен улыбнулся Вальдо. – Мы позавчера встречались. На заправке.
Вальдо проглотил новость бестрепетно, как истый самурай – только кивнул. Да, Тьен пришел во славе! А врал-то, врал – «Я не знаю ее». Нарочно притащил эту Мартину, чтоб похвалиться.
Тьен сообразил, что фамилия новой знакомой не «Деблер», если имя – не «Марта». Все же она пошутила над ним. Хорошо, хоть не успел ее представить.
– Как погода в Маэлдоне? – мимолетно спросил Вальдо. Надо показать пришлой, что тут сходка непростых ребят, и то, что она разъезжает на автомобиле Леонида, – еще не повод для гордости. Давай-ка, признавайся, что резиденция принца для тебя закрыта…
– Холодно, ветер с гор. Его высочество велел развести камин в рыцарском зале… там так славно греться. И бокал «императора» из погребов принца.
– Потанцуем? – ди-джей после глухих плывущих завываний, переплетавшихся со звоном колокольчиков, запустил могучий, захватывающий ритм; от трибуны, как от камня, брошенного в воду, побежали упругие, почти осязаемые волны звука, и замерцал стробоскоп, выхватывая из черно-красного полумрака белые изломанные позы мятущихся танцоров. Тьен, увлекая Марсель в гикающее, вопящее месиво танца, с состраданием подмигнул Вальдо – «Что делать, сегодня не твой день, капитан!»
Марсель втянулась не сразу. Компании давешних гонщиков она ничуть не боялась, сейчас они были безвредны, и все опасные порывы вырабатывали в танце. А вопросики, чреватые издевкой – пусть. Она умела ответить так, чтоб не дать противнику простора для подначек.
В первые минуты под сводами «Арсенала» она вела себя скованно. Оглядывая неприступные камни стен, перекрытия под потолком и до стона сжатые цилиндрические тела колонн, она пыталась понять, что было раньше на месте этого огромного цейхгауза, ЧТО потребовалось пробить шипами свай, замостить гробовой плитой фундамента и обложить неживой массой бурого известняка. Нет сомнений, что в таком месте дома отсыревали, торговля не ладилась, работа не спорилась, и архитекторы, по роду занятий состоящие в не чуждом таинствам обществе франкмасонов, путем проб и ошибок пришли к мысли забить несытую невидимую пасть земли каменным кляпом. Удалось ли им это? прекратилось ли поглощение?..
Но сила ритмичного звука и живые голоса избавили ее от первого – пугающего – впечатления об Арсенале. Пришло и буйно расцвело другое чувство – я жи-ва-я! я тан-цу-ю! Она сразу переняла новый стиль движения – и так лихо, что Тьен совсем очаровался.
Лавина сошла, камнепад прекратился, отзываясь слабеющим эхом грохота в ушах и стенах – и публика в зале протяжно визжала и улюлюкала, подпрыгивая все реже; музыкальная буря смолкла.
– Это был Вальдо, – пояснял слегка оглохший Тьен. – С ним Рамбур, не связывайся с ней. Перси – он придуривается, что верит в черта и во все такое. Просто парень головой обмяк. Вальдо у нас знаток, везде принят. А ты правда была в Маэлдоне? а еще где?
– В Рэмском замке есть алтарь Дракона, – взвинченный музыкой, горячо бредил Перси, цепляясь за Дафну. – Я прикоснулся к нему в полночь…
– Кто тебя пустил туда ночью? – смеялась Даф, отдирая пальцы мистика от рукава.
– Марти! – помахал Вальдо, будто век знаком с Марсель.
– Не зови ее, – ущипнула Рамбур его в бок.
– Отгоните сумасшедшего! – кричала Даф.
– Пошли в бар, – возник на пути Кирен – тот, что сменил Тьена в «феррари». Пока Рамбур держит Вальдо, самый момент утащить новенькую, и предлог хороший, чтобы наговорить кучу с верхом о гонке, повыспрашивать, а там, глядишь, и стрелку ее компаса перевести на себя. Что такое Тьен?
– У меня нет метки, – показала Марсель. – Извини.
«Совсем молоденькая! – возликовал Кирен. – Осталось узнать телефончик…»
– Тогда, может, по пиву?
– Что-то не хочется.
Перси, обиженный Дафной, зашел за Берту Шнайдер и достал фляжечку, плоскую, как записная книжка. Ха-ха, сейчас мне будет весело!
– Дай, – шмыгнув следом, перехватила его руку Гизела. – Не дашь – я закричу. Что у тебя там?
– Зелье, – утробным голосом ответил Перси, – лютое зелье!
– Хочу, – капризно требовала Гизела царапаясь.
Строптивая Мартина под охраной Тьена сблизилась с духовным лидером «бойцов» – не как просительница, а в достойной роли уважаемой высокой гостьи.
– Неплохо покатались. – Вальдо наступил на свою гордыню, чтобы писком не мешала разговору. – Одному гонять – что толку? надо с кем-то. Скоро Садовника увидишь?
– О, не знаю, – Марсель поглядела на Тьена, но Вальдо взгляду не поверил. Чтобы сразу так у парня с девкой сладилось – оба должны быть подкурены или пьяны. – На днях.
Дни впереди казались ей долгими-предолгими.
– Передавай привет от Вальдо Ван дер Мерве, – вожак козырнул своей знаменитой фамилией. Мол, пусть знает, что не с мелкими людишками гонялись, а равные – с равными. – И скажи, что тарантас он классно переоборудовал. Думаю, тысяч в сто ему влетело.
«Ах, пустяк!» – повела глазками Марсель.
– Можно и встретиться. Пешком, – миролюбиво улыбнулся Вальдо. – Я б не отказался выйти на ту мастерскую, где перестроили «лендокс». Так и говори – Ван дер Мерве шлет привет и лучшие пожелания.
Возник рядом Перси, сдавленно дыша зельем, с ним Гизела, издающая диковинные горловые звуки, – поперхнулась от жадности.
– Прет от вас, – поморщился Вальдо. – Охрана вычислит. Шли бы в сортир, прополоскались.
Гизела рисковала, разделив с ним фляжку, – Перси лично варил эту бурду. По науке, состав должен был вызывать любовное влечение, но вызывал только отрыжку и желание запить томатным соком.
– Ты отравил меня, урод! – От ненависти, а может, от зелья у Гизелы расширились зрачки.
– Два пальца в рот, – равнодушно посоветовала Рамбур. – Нашла, из чьей бутылки пить. Ты еще покури, чем он сигареты набивает, вообще на метле в трубу вылетишь.
Испившие любовного напитка удалились, и Гизела зло тыкала кулачком в спину сомлевшего Перси. Ди-джей, перекурив, выкрикнул название нового хита – и зал заполыхал белыми вспышками, а компания влилась в дружное биение тел; кое-кто, держа во рту свистки, вторил музыке пронзительными звуками.
«Бом-бом-дага-дах! Бом-бом-дага-дага-дах!»
– Вы с ним родственники, да?!! – заорал Вальдо в ухо Марсель, тоже оставшейся у Берты.
Марсель порывисто кивнула.
– Я так и думал! – ревел Вальдо. Рамбур, устав дергать его, незаметно пнула друга коленом ниже спины. – Идем танцевать!
«Бом-бом-дага-дах!» Казалось, потолок приподнимается и опускается в такт оглушительным раскатам музыки и на финальном взрыве ударника зависает прямо над головами; дискотека становилась смятением живых молекул, мечущихся под титаническим поршнем. Марсель заставила себя сделать шаг, другой – и близость множества энергично движущихся тел передалась ей, словно резонанс; секундный страх исчез, стало легче дышать, и ритм – «пля-ши, пля-ши» – начал овладевать ею. «Раз-два, прыг-скок, впе-ред, на-зад, делаемпрыжок, этохорошо. Вверх-вниз, все-вдрызг, сна-нет, сон-бред!»
В рисунок царящей над залом музыки расплывчатыми пятнами, неясным вибрирующим эхом проникал второй, ведущий, главный звук – мягкие, гигантские удары молота, нет – пресса, выжимающего крики изо ртов, искры из глаз, мысли из голов. Под это непрерывное уханье Марсель не думалось, не помнилось – где раньше она слышала такое?..
«На-го-ре! на-го-ре!»
Она пошатнулась, схватившись за лоб, словно почувствовала прилив жара – где?..
Огляделась – стробоскоп дробил единое и слитное движение на сияющие стоп-кадры. Звуки разбивались на отрывочные ноты, жесты – на мгновенные окаменевшие фигуры. Вспышки прекратились – зал ожил, загудел, зашевелился. Подскочил Тьен, широко и радостно улыбаясь:
– Здорово, я весь пою! выпьешь воды?
Исчезло ощущение того, что ее перемалывают в трепещущую пыль. Остановились стены, замер потолок – «Арсенал» переводил дух, как обжора над следующим блюдом.
Танец за танцем. Марсель наслаждалась, стараясь отдаться ритму без остатка, упиваясь тем, что она может неистовствовать, а потом болтать в компании – о чем? а, просто ни о чем, о первом, что придет в голову. Эти разговоры, то и дело разрывавшиеся смехом, возникали без труда и прекращались сами собой. И Марсель сердилась, что неизвестно отчего порой нападает тошная слабость, совсем неуместная в этом омуте веселья.
«Это простуда. Бывает – жарко без причины, а потом зябнешь и слабеешь.
Это простуда. Начинает колотиться сердце, не унимаясь после танца, и кажется, что не хватает воздуха.
Это пройдет. Ничего страшного… не гляди вверх, а то увидишь, что потолок приближается.
Лучше смотреть на тех, кто рядом – теплые, живые лица, разговор без умолку о музыке – какая самая отбойная, от какой в тряску впадаешь о звездах – какие они наркоманы и талантливые, как подружкам счет теряют и какую дрянь поют; о том о сем – так занятно! забываешь обо всем. Надо только держаться в тесноте компании, не отводить взгляда от глаз собеседников, потому что за пределами их круга свет меркнет, пульсирующими наплывами сгущается темнота… что это? неполадки с электричеством? И отопление, похоже, увернули – холодней становится…»
– Нельзя больше ждать, – встал Клейн. – Едем. Уже сорок минут десятого!
– И начал граф на битву собираться! – заговорил Аник напевно, натягивая синие джинсы. – Надел рубаху он, окрашенную в пурпур, надел он сапоги кордовской кожи и начал примерять доспех тяжелый. Кольчуга – крепче не было и нету! – колечками блестит, как чешуею; не прорубить ее клинкам неверных! Шишак надежный с кованым навершьем, с наносьем, изукрашенным на диво – ударов булавы он не боится! Щит, пояс, рукавицы боевые – над ними, Бог свидетель, потрудились на славу щитники, швецы и кожемяки…
– И не забыл набор он джентльменский – платок для носа, запасную челюсть, – прибавил Клейн, надевая свои темно-синие и более просторные джинсы – затычки для ушей и глаз протезный, костыль, бандаж…
– …лорнет и зубочистки…
– …без коих в бой идти – одно расстройство.
– Я без оружия иду на дискотеку, – Аник вжикнул «молнией», застегивая черную «косуху», – а ты, мой верный Клейн, – ужели ныне идешь на танцы с голыми руками?
Клейн молча предъявил гвоздь сантиметров на пятнадцать и убрал его во врезной карман своей кожанки.
У зеркала они, не сговариваясь, встали плечом к плечу – иначе оба в нем не помещались. Аник – кожаная кепочка, отложной воротник, пояс в талию, охряно-желтые сапожки со скошенными каблуками и заостренными носами, по-ковбойски. Клейн – черная вязаная шапочка албанского сепаратиста, куртка пошире, по фигуре, на застежке-планке, аскетический воротник-стойка, ботинки с рубчатой подошвой; все кожаное на обоих, черное, включая перчатки.
– А мы еще ничего! Мы можем нравиться не только падшим женщинам! – воскликнул радостно Аник и поковылял к выходу на полусогнутых, слегка расставляя колени, вихляясь и гнусаво припевая:
Когда мы с другом выходили,
Все лярвы пялили глаза!
Клейн еле сдержался, чтоб не отвесить ему пинка для скорости.
По пути проверили – не помешает – положение заряда и маркера. Все там же. С микрофона часов на руке Марсель шел галдеж и гогот молодых голосов.
– Вспоминаю юность, – Аник жадно втянул ноздрями воздух. – Я молодею! Я уже совсем как мальчик!
Когда запарковали «вольво» на стоянке «Арсенала», Клейн законопослушно направился к воротам, но Аник перехватил его и поволок в обход:
– Там есть окошки. Ты что, никогда не лазил на танцульки через сортирное окно?! Тебя с гвоздем не пустят.
Окна были не сказать, чтоб низко. Клейн ощупал кладку стены, поковырял пальцем в перчатке по швам между камнями.
– Залезть можно.
– Не можно, а должно! Становись в позу атланта, я полезу по тебе. Ну не ты же по мне! ты весишь, как борец сумо!
Перси было худо. От зелья его так расквадратило, что он топал мимо унитазов и писсуаров, сталкивая удивленных парней с дороги, пока не уперся в тупик последней секции многокомнатного туалета и стал по-звериному озираться, отыскивая раковину. Присутствующим показалось, что он ищет, на кого наброситься, и они понемногу усочились от греха; Перси прихлопнул дверь секции и принялся сосать из крана холодную струю, временами отрываясь, чтобы сплюнуть и вдохнуть со всхлипом. Умылся. В ушах тонко звенело, секция мутилась и колебалась в глазах. Он прислонился к плиточной стене, иногда потряхивая головой и бормоча что-то. Заглянувшие к нему поспешно прикрывали дверь.
Потом – он вскинулся на звук – из стены полезли голова и руки, затем плечи. Черный человек.
«Черные люди явились за мной», – ужас чуть не подрубил Перси колени.
Черный согнулся, взявшись за раму, и выкатился из окна изящным сальто, приземлившись на ноги.
– Ага, привет, – кивнул Перси; колени окрепли. Рогов у черного не было. – Я думал – молодняк пробирается. А ты вроде не пацан. Чего, пять талеров на вход нету?
– Я из принципа. Клятву на мече дал – пока не поседею и не трахнет паралич, на танцы ходить без билета, – черный отряхнулся и брезгливо осмотрел перчатки со следами пыли. – Подсоби, там еще приятель карабкается. Большущий кабан; я один не втащу.
