Текст книги "Имена мертвых"
Автор книги: Людмила и Александр Белаш
Соавторы: Александр Белаш
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 34 страниц)
В начале очередного цикла Анику объявляют второе – и главное – условие его существования, правда, в общих чертах, не вдаваясь в детали.
Ликованию его нет предела.
«Так вот оно что! „Аник, забудь старую жизнь, начни новую – вот тебе пистолет!“ …А я-то думал, вправду человеком стану!.. Он, значит, убивать брезгует, придется мне! не привыкать, мол! Мне бы сразу догадаться, что нечистое тут дело!.. Ага, выходит, как отстреляюсь – в холодильнике забудете?»
«Очень надо в тебя такие деньги вбухивать, чтоб в холодильнике забыть. Сам подумай…»
«Не пойму я – что за бзик у шефа, чтобы киллер был с дипломом? И куда он меня прочит? в инженеры? или – ха-ха! – может, в юристы?»
«В ботаники», – вполголоса молвит Клейн, предвидя бурную реакцию. Он не ошибается.
Истошные крики разносятся по дому: «Я-a?! салат выращивать?!.»
Глава 6
«Не хочу в санаторий! я здоров!»
«Не санаторий, а спортивный лагерь. Окрепнешь, мышцы разомнешь…»
«Ума наберешься», – прибавляет Клейн.
«Можно подумать, я – парализованный дурак!.. Шеф, если надо заняться гимнастикой – пожалуйста, я по утрам гантели кидать буду… хоть через веревочку скакать. Но здесь. Ну как вы не поймете… у меня тут личные дела!»
«Обождут тебя девки, не разбегутся», – Клейн настойчивей, чем Герц. Но Герц еще не произнес последнего, решающего слова:
«Путевка оплачена. Я деньги впустую тратить не привык. Ты едешь, и точка».
Собирался Аник со злостью и досадой, но по приезде в Ирландию понял, что пребывание в лагере будет занятным. Его встретили сумрачные парни, доехали с ним в пикапчике до Слайго, а оттуда Аник отбыл морем на шхуне, в ненастную ночь. В Сан-Сильвере такую погодку звали «ночь контрабандистов». Потом от места высадки его везли в фургоне, завязав глаза, по косогорам и ухабинам.
Спортивный лагерь в долинке между невысоких безымянных гор ему очень понравился. Все спортсмены и инструкторы ходили в камуфляже, в масках с прорезями для носа, рта и глаз. Говорили по-английски, но слышались и арабская речь, и немецкая, и какие-то неведомые языки. Занятия были интересные, хотя график оказался плотным и насыщенным – стрелковая подготовка, ориентирование, рукопашный бой, диверсионные действия, радиосвязь, конспирация и прочие увлекательные дисциплины. Аник убедился, что за время, пока он дрых в могиле, убойное ремесло развилось и усовершенствовалось.
Лично его, еще двоих молодцев и молчаливую девицу с черными красивыми глазами тренировал по снайперскому делу плотно сбитый мужик, с тихим голосом и татуировкой французского Иностранного легиона на запястье, по кличке Глаз. Аником Глаз был очень доволен; у них даже сложилось что-то вроде дружбы – дружбы старшего и младшего, поскольку чувствовалась разница в годах. Но маску Глаз не снимал.
«Так надо, Моряк. Жизнь – сложная штука. Бывает, разведет людей, и окажутся двое по разные стороны линии фронта. Нельзя, чтобы один узнал другого сквозь оптический прицел».
Порассказал Глаз немало. Особенно Анику приглянулась темная история о Джоне Кеннеди, хотя Глаз полагал, что все стрелки (в Освальде Глаз сомневался) уже охотятся на золотых уточек в райских угодьях. Профессия такая – вредно много знать.
Хорошенько ознакомившись с винтовками и их возможностями (Глаз настоятельно советовал не забывать и маузер – «Чем шире твой профиль, тем больше ты стоишь, Моряк»), Аник вернулся в Дьенн в отличном настроении.
«Есть люди, Аник, которые мне задолжали и не спешат расплачиваться».
«Назовите имена, шеф, и они будут видеть травку снизу».
«Приятно слышать. Мне бы хотелось, чтоб у тебя не было колебаний и сомнений. Взгляни на фото».
Толпа в движении вокруг шикарного открытого авто довоенной постройки. Кто-то полулежит в авто, закинув голову с бородкой клинышком, его поддерживают, но по лицам судя, шансов у лежащего немного. Люди в длинных пальто крутят и гнут кого-то невдалеке от машины.
Кадр из кинохроники. Это убийство французского министра Барту и сербского короля Александра в Марселе, в 1934 году. Стрелял усташ, хорватский террорист. Из маузера. Уйти ему не удалось, стрелял почти в упор.
«Лопух, – презрительно цедит Аник. – Или косарь близорукий. В открытой машине, двоих, даже на скорости можно хлопнуть из К-96 с двухсот шагов. Сверху, как Кеннеди сделали. И уйти – как делать нечего, если загодя прикинуть на месте, где чего».
«Я рад, что ты так считаешь, Аник. Потому что ты не должен промахнуться ни одного раза. А тебе придется убрать восемь человек, в разное время и в разных местах».
«Во… восемь?!.»
«Да. Вот они. Их портреты и кое-какие сведения».
Молчание. Аник знакомится с бумагами и фотографиями.
«Нич-чего себе… такие шишки… а-а, сьер прокурор!..»
«Известное лицо?»
«Как же! сьер Леон Оверхаге – мне ль его не знать! он обвинял меня на процессе! тэк-с, а кто он теперь? Ого-го… вырос прыщ в целый волдырь… И сьер Лиардон здесь! вот кого на скамью надо было, к Марвину под бок».
«Замешан в чем-нибудь?»
«По маковку! его деньги отмыть – эшелон мыла надо! такие проворачивал дела, что Аль Капоне обзавидуется. И ведь отмазался, зараза, от суда; свидетелем прошел, как чистенький, едва не потерпевший. Ага, а это у нас – герцог Вендельский… М-м-м..»
«Ты сомневаешься?»
«Не так, чтоб очень… Шум большой поднимется. Легавые сбегутся, продыха не дадут. Умней сразу их окучить, всех одновременно. И поддержка нужна… человек восемь-десять: связь, разведка, наблюдение…»
«Увы. Нас всего трое – я, Клейн и ты. А снайпер у нас один».
«Не осилим. И браться не стоит. Или растянуть на год-другой».
«Разбегутся. И учти: весь срок охоты мне придется прятаться – исчезнуть из дома и уехать из страны. У нас туго со временем; чем скорей, тем проще будет справиться».
«Что же – я один буду работать? без прикрытия?»
«Да».
«И хочется, но не получится. Я примелькаюсь по-любому, и на третий, на четвертый раз меня повяжут. И опять в тюрягу?»
«Долго ты не просидишь, – обещает Клейн, – месяц-другой, и амба. А потом мы тебя выроем».
«Спасибо, друг, утешил».
«Ты знаешь, что с тобой бывает после цикла. То, что от тебя останется, не могут ни судить, ни допрашивать. Аник Бакар мертв».
«А Аник Дешан жив! и ловить будут его!»
«Значит, не попадайся».
«Это легче сказать, чем сделать. Я один не разорвусь – отслеживать их, валить и схрон держать…»
«Слежка за мной, – спокойно заверяет Герц. – Каждый раз ты будешь иметь точные данные о местонахождении клиента».
«…и не пойму я, как такие господа ВАМ задолжали?»
«Они с моей помощью брали чужие жизни. И вместо благодарности захотели стать вечными, жить за чужой счет – наверное, пока не устанут. А в мои планы не входит обеспечение их вечности. Тогда они стали угрожать мне. И я решил вернуть себе то, что дал им. По сути, эти восемь человек давно мертвы, а ходят, говорят и дышат благодаря моим способностям. Мне надоело присутствие этих живых трупов. Я хочу избавиться от них».
«А так – не проще?» – Аник показал ладонью, как берет что-то из воздуха.
«Это куда сложней и тяжелей, чем тебе кажется».
Аник в задумчивости перебирает бумаги и фото. Герц ждет.
«Была не была. Рискну! Тут есть и мои должники. И почем за голову?»
«Оптом, Аник. Ты будешь жить, пока жив я».
«Значит, из любви к искусству», – констатирует Аник.
Чемодан-футляр распахивается, открывая разобранную на блоки снайперскую винтовку. Аник собирает ее с наслаждением, ласкает, вскидывает к плечу – балансировка идеальная, приклад удобный, словно влит в плечо; прелесть! От полноты чувств он целует винтовку в казенную часть.
*
Воскресенье, 2 мая 1971 года.
Славное времечко между Пасхой и Троицей. Пасхальные зайцы и крашеные яйца распроданы, прокатился и стих марш левых за мир и разоружение, близится время петь на утренних концертах и украшать дома зелеными ветвями. Сочный розово-белый цвет каштанов покрывает парки и набережные Дьенна.
Густав Реглин, президент Союза предпринимателей, одетый по-домашнему в шлафрок, пьет кофе на открытой террасе четвертого этажа – его дом на набережной Рубера, невдалеке от Рестегаль. Отсюда удобно любоваться замком герцогов.
В 418 метрах от него, за рекой, на фланкирующей башне замка, молодой мужчина в комбинезоне строительно-ремонтной фирмы делает выдох и совмещает перекрестье прицела с благородным лбом Реглина.
Визжит электрическая пила, верещит циклевальная машина – идут реставрационные работы в замке-музее. Выстрелы едва слышны.
Кровь из пробитых лба и шеи Реглина смешивается с пролитым кофе.
«Скорей! скорее позвоните этому… рыжему!»
«Этого рыжего» нет в Дьенне. Он вне пределов королевства. Теперь его зовут Гуторм Йердер; он вроде бы приехал из Осло в Тронхейм, затем поездом до Стеинхьера, а остановился в «охотничьем домике» на западном берегу Тронхеймс-фьорда. Дикие скалы, девственная норвежская природа. И все блага цивилизации – свет, отопление, вода и телефон.
Он лежит пластом на койке, обливаясь липким потом, а невысокий коренастый приятель его, Боргхилль Шеберг, меняет ему компрессы на лбу и готовит густой бульон, чтоб подкормить хозяина на выходе из транса.
Герц нащупывает сквозь пространство планы и намерения следующей жертвы, а затем некий студент-ботаник в Дьенне выслушивает по телефону инструкции.
Понедельник, 3 мая.
Лорэйн Лиардон, директор Банка международных расчетов, степенно и неторопливо выходит из дома. Его чело омрачено вчерашней смертью Реглина, доброго приятеля.
В 753 метрах, на пятом этаже доходного дома, некий патлатый хиппи с бородкой а la Иисус Христос раскрывает большой ящик-этюдник – там нет ни кистей, ни красок, только металлические детали и приклад. Соединив их в устрашающее целое, он напоследок вставляет магазин и переводит затвор.
Отворяет окно. Свежесть и звонкие звуки весны врываются в пустую комнату.
Очки на лоб, чтоб не мешали. Бинокль.
«Сьер Лиардон, мы столько лет не виделись! Позвольте вам послать воздушный поцелуй…»
Полиция, вздернутая вчерашним убийством, срывается с насиженных стульев, набивается в автомобили, несется с криками сирен к нелепо лежащему на мостовой почтенному директору.
Сеансы телескопии выжимают Герца, как марафонский бег. Запавшие глаза, высохший рот, мертвенный оттенок кожи. Но он вновь погружается в забытье и посылает себя, невесомого, по астральному каналу на юг. Кто следующий?
Вторник, 4 мая.
Сигьер IV дан Андерхольм, герцог Вендельский, председатель Пенсионного и Страхового фондов, видный меценат и благотворитель. Тревоги, терзавшие аристократа высшего ранга последние двое суток, покинули его в тот миг, когда он получил проникающие огнестрельные ранения головы и грудной клетки. Две бригады хирургов пытаются спасти его, но на втором часу операции у Сигьера IV развивается злокачественный отек мозга, и дряблая багрово-серая ткань начинает выбухать в трепанационные отверстия.
«Где этот каббалист?! где Герц Вааль?!»
Верные слуги членов Клуба Бессмертных проникают в его дом, справляются в Университете.
«Сьер Вааль взял отпуск и уехал. В Данию».
Самолетом в Данию. След обрывается во Фредериксхавне, откуда рослый рыжий мужчина («Разве он не датчанин? у него типичный выговор ютландца… как его звали? Якоб Брике») на яхте «Эгир» отплыл в круиз к Фарерским островам.
Среда, 5 мая.
Селестен Дюкран, глава правления концерна «Пентакс». На повороте с Кюссетер на улицу Рождества, у Озерного парка, где его автомобиль выжидает, пока горит красный свет, кто-то из парковой. куртины делает три выстрела – и неясный силуэт исчезает за листвой. На этот раз – маузер. Наповал.
Яхта «Эгир» прибывает в порт Леруик на Шетландских островах. Ее встречают люди Клуба. Да, Якоб Брике на борту. Но он не рыжий и ростом не более 168 сантиметров.
Попытка поговорить с Бриксом плотней кончается ничем. Здесь территория Соединенного Королевства, а яхта – датская территория. Матросы обещают переломать гостям руки и челюсти, если они сделают еще одну попытку. В конце концов, в Леруике есть полиция. А у капитана – два магазинных дробовика.
*
Четверг, 6 мая.
Беренгет Ван дер Мерве, владелец компании «Онторин Менгер». Ему уже ясно, КТО методично устраняет членов Клуба. Четверо мертвы. Дьенн наводнен полицией, на вокзалах и улицах патрули, идет проверка документов. Прокуpop Оверхаге подключил все свои знакомства в столице, организует личную полицейскую охрану уважаемых людей. Но Беренгет решает бежать.
Очень ранним утром его лимузин выезжает из ворот особняка.
Молодой человек в шляпе и светлом долгополом пальто выходит из-за газетного киоска, в 172 метрах от ворот, и поднимает маузер на уровень глаз.
Лимузин оседает на переднее колесо. Беренгет в ужасе выскакивает, бежит – но пули проворней. Они догоняют его и впиваются – одна в затылок, другая между лопаткой и позвоночником.
Стрелок садится на мотороллер и покидает позицию.
*
Пятница, 7 мая.
Леон Оверхаге, генеральный королевский прокурор, верховный советник юстиции, доктор права и Кай дан Маритэн, президент концерна «Маритэн Верлиг». Возбужденно, но негромко переговариваясь, они спускаются по ступеням дворца юстиции.
«Я кое-что выяснил, Кай. В годы оккупации он состоял в ОВС, проводил акции возмездия…»
«Ублюдок!»
Стрелок – на крыше почтамта, над рычащей сотнями моторов Почтовой улицей.
Прокурор спотыкается и падает на спину. Барон дан Маритэн успевает выкрикнуть: «Господи, нет!» – и пуля пробивает ему висок.
*
Суббота, 8 мая.
Фабиан Элдер, директор Европейского Совета химической промышленности, считает, что он-то в полной безопасности. Он укрылся в своем загородном особняке. Подъезды к поместью контролируются. Проверяют всех уже третьи сутки. Почтальон; экспедитор супермаркета; развозчик продуктов; студент-ботаник, собирающий гербарий для курсовой работы; молочник; шофер, свернувший не на ту дорогу… Первый день без убийств в кровавой череде? Ближе к закату сьер Элдер осмеливается выйти в сад – тенистый, сладко цветущий. Стены давят, не дают покоя – клаустрофобия.
В 875 метрах – путепровод над кольцевой трассой. Кто-то замер в служебном решетчатом проходе – большей частью закрытом рекламными щитами – под фермой автомобильного моста. Видимо, техническая проверка.
«Хлоп! хлоп!» – кажется, камера лопнула? на скорости не станешь озираться. Машины одна за другой проносятся под мостовым пролетом.
Подняться на мост по железной лестнице. Автобусы идут точно по расписанию – через шесть минут молодой человек с чемоданом направляется к Дьенну.
Вечером его навещают в квартире. Гербарий, сорняки в кислотном эксикаторе. «Да, выходил сегодня. Был на занятиях (проверено), был в магазине („Да, я знаю этого парня“), потом был дома („Мы живем вместе уже год“)». Освобожден от службы в армии по некоей психопатии. Родом из колоний. Сирота. Студент. И его любовница, портниха. Явное не то.
Клуб Бессмертных закрыт.
*
Прогулка по Старому Городу успокоила Марсель и упорядочила растревоженные мысли. Теснины узких, извилистых улочек мешали развернуться пылкому воображению. Сердцевина Дьенна, каменный остров в ободе крепостных стен, то охристо-бурый, то изжелта-серый с золотистыми солнечными рефлексами, то пепельно-седой, со спящим бронзовым рыцарем над чашей фонтана и темным, словно пригоревший сахар, фасадом ратуши – Старый Город дышал неглубоко и медленно, рассчитывая простоять еще два-три десятка столетий. Он навевал покой, неторопливые раздумья и созерцательное настроение.
Марсель быстро привыкла к светлому ореолу над замком, перестала без конца вглядываться, будто он вот-вот погаснет. Непрямым путем, в обход, приближалась она к собору Св. Петра, и чем меньше оставалось до его арочного портала, тем больше в ее чувствах властвовала осень – листопад, первые заморозки и печаль о лете.
«Прочь! уныние – смертный грех!.. Могу ли я исповедаться? А можно ли рассказать священнику о… Он подумает, что я свихнулась. Я не сердита на отца? Нельзя давать волю гневу. Он испугался меня, он не виноват. Я хочу, ХОЧУ побыть в храме…»
Христос-Судия на тимпане, изображавшем Страшный Суд, гневно и прямо глядел куда-то вдаль; пасть дьявола заглатывала скорчившихся грешников, одесную праведники восходили в горний Иерусалим. Вскинув лицо, Марсель с замиранием сердца вздохнула – по сторонам уходили ввысь башни со стрельчатыми окнами, а вверху, над входом, вечно цвела ажурная каменная роза, огромная, как колесо судьбы.
«Где мое место? справа или слева? середины нет…»
Богородица сдерживала руку Сына, готовую подняться и обрушить гром на тех, кто обречен проклятию, – «Смилуйся!» Она сострадает всем.
Центральный неф встретил ее гулкой тишиной и беспредельной высотой колонных рядов. Витражи стрельчатых окон Главной капеллы в апсиде испускали неяркий свет, обрисовывая арку и вознесенный к цилиндрическому своду триумфальный крест. Скамьи для молящихся были заполнены на половину нефа, ближе к алтарной преграде, и по проходу между скамьями шли, рассаживаясь по сторонам, новые и новые люди.
В правом нефе чинно толпились все те же японцы; они заплатили за видеосъемку. Над ними в нише возвышалась статуя Франциска Кольберкского – брат и сподвижник короля Харальда, грузный епископ с широким лицом, казалось, старался не обращать внимания на иноверцев, но глядел неодобрительно. Почти напротив, у стены левого нефа, Марсель нашла изваяние Фелиции и села так, чтобы видеть его.
Совсем недавно, в День Всех Святых, храм был украшен хризантемами. Камень расцвел…
На колоннах, разделявших левый и центральный нефы, чередой расположились барельефные картины тайн; Марсель достались тайны скорбные – увенчание терниями, крестный путь и распятие. Грустное зрелище.
– Святая Фелиция, мать-настоятельница Милианская, – торопясь, зашептала Марсель, чтобы успеть до выхода священника, – тебе известны все пути людские, помоги мне понять, как жить. Подскажи, что меня ждет, что со мной будет…
Дряхлое, но одухотворенное лицо Фелиции глядело понимающе и кротко. По житию, ее духовных сил на многое хватило – в миру Люция, принцесса Сализийская, а затем маркграфиня Рэмская, она потеряла троих малых детей и мужа, павшего в бою с Карлом Беззаконным, но не сломалась, избрала путь подвижничества и стойкости. Она пережила и Франциска, что напротив, и могучего Харальда, повинуясь лишь Всевышнему, а больше никому.
Выговорившись, Марсель ощутила, что на душе стало свободней. Она улыбнулась.
Между тем месса началась. Единодушно с присутствующими Марсель ответила «Аминь», «И с духом твоим» и, втянувшись в обряд, внимала словам «…чтобы через воду, источник жизни и начало очищения, очищались также и души и получали дарование вечной жизни, молим Тебя…» Проходя по храму, священник кропил народ, и Марсель пела псалом: «Окропи, меня, Господи, иссопом, и буду чист. Омой меня, и буду белее снега…»
Наверное, что-то в ее жизни или в смерти было неправильно, раз она в такую круговерть попала. Надо отказаться, откреститься от этой ошибки, и, может быть, все исправится. И тогда можно выйти отсюда с отмытой душой.
Зазвучал гимн «Слава в вышних Богу». Марсель мысленно повторяла слова, глядя на алтарь, но ей стало тревожно. Там, за силуэтом триумфального креста, что-то мешало ей настроиться на нужный лад, что-то царапало взор, беспокоило…
Витражи капеллы стали резче, все цвета их ярко выделялись, но эта яркость не была торжественной. Михаил, чьи кудри рассыпались по наплечникам доспехов, выглядел озлобленным, и пальцы его сильнее сжимали рукоять лежащего на плече клинка. Попранный им змей с жарко высунутым двуострым языком поблескивал чешуей, скользко мерцая…
Миновали и молитва дня, и литургия слова; Марсель еле-еле впопад отвечала со всеми «Благодарение Богу» и не могла прислушиваться к чтению из Евангелия. Внешне собор не изменился – что-то темное происходило внутри нее самой, расширялось, искажало зрение и слух, а хуже того – отношение ко всему происходящему. По ту сторону яви священник читал проповедь, а Марсель озиралась, отмечая, как лежат тени и какие они черные, зазубренные, будто лезвия палаческих ножей. Тень крепом накрыла и спрятала понимающую полуулыбку Фелиции, превратив ее увядшее лицо в маску смерти; тень набежала на широкий лик Франциска – и дюжий епископ ощерился, готовый изрыгнуть непотребную брань на досадивших ему клюнийцев, а заодно и на японцев. Круг розы в перспективе нефа стал каменной тяжелой паутиной, хищно обвивающей пространство света. Крест на триумфальной арке навис над алтарем недоброй птицей… «Господи, что происходит? Что со мной?..»
Она надеялась, что страх уляжется за время проповеди, но напрасно, состояние не улучшалось. Когда все второй раз встали, чтобы вместе со священником произнести Credo, она потеряла равновесие и ухватилась за спинку скамьи впереди, чтоб не упасть. Казалось, пол под ногами вздрагивает и покачивается, как ночью в комнате Аны-Марии.
«…ожидаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Амен».
Надо выстоять «молитву верных». Марсель крепилась, не поддаваясь сгущающемуся вокруг страху, хоть и лица молившихся рядом, что украдкой стали на нее поглядывать, зловеще изменялись, и она старалась не смотреть по сторонам, боясь увидеть что-нибудь… и закричать от ужаса.
«Выдержать. Выдержать во что бы то ни стало. Причаститься. И кошмар прервется!»
Свод собора, простоявшего века, готов был захлопнуться, как западня; против воли, несмотря на сопротивление рассудка, Марсель понимала, что звуки органа, как тлетворный чад, подточили края свода, и он держится на честном слове; крик, колебание – и все обвалится, и похоронит ее под обломками камня.
Ее начало мелко трясти; чтоб это не было заметно, она стиснула правую кисть левой, но многоликий страх нарастал с каждым мгновением, ежесекундно меняя обличья – грозящий обвал свода уступил место боязни, что сейчас ее стошнит; затем подступила предобморочная слабость, и глазам предстало постыдное зрелище – она сама, в корчах бьющаяся на полу, с хрипом выталкивающая из горла безумные, богопротивные вопли. Она плотно прижала пальцы к зажмуренным глазам, чтобы избавиться от видения, – и услышала свой первый стон: «А-а-а-а…»
– Свят, Свят, Свят Господь Бог… – возглашали все, и настал момент встать на колени, но Марсель не могла этого сделать, не могла видеть освящения жертвы – сорвавшись с места, оттолкнув кого-то, побежала опрометью к выходу, спотыкаясь, чуть не упав на бегу, не сдерживая больше судорожного, отчаянного рыдания. Ее толкало в спину сильным ветром, в ушах грохотало и гудело.
Японец аккуратно повел видеокамерой ей вслед, запечатлевая поспешное бегство. Интересная деталь обряда. Кроме него, немногие уделили внимание Марсель – евхаристия совершалась как должно – чинно и величественно, наполняя сердца присутствующих светом и радостью.
Все было спокойно в храме – смиренно улыбалась каменная Фелиция, важно приподнимал подбородок политикан XII века Франциск, и один Христос на триумфальном кресте провожал Марсель страдальческим взором, словно просил вернуться.
*
Стина нашла Марсель в «Щите и мече» на Рейтарской, как было условлено.
Она готовилась к этой встрече, но не могла представить, что увидит милую внучатую племянницу в настолько подавленном виде, побледневшей, с глазами, полными застывших слез; Марсель, не глядя, машинально водила ложкой в вазочке с растаявшим мороженым.
Когда Стина села рядом, Марсель без слов прижалась лицом к ее воротнику, утопив горе в пышности ласкающего кожу меха; Стина обняла ее, разгладила волосы.
– Я боялась, что ты не придешь, – прошептала Марсель. – Спасибо, бабушка, хоть ты не отказалась от меня…
– Ну, Соль, перестань. Я с тобой. Почему ты так расстроена? ходила к матери?
– Нет… Бабушка, я была в церкви. – Речь Марсель стихла до горького шепота. – Меня оттуда… вынесло, я не смогла… не досидела до причастия. Словно я испорчена. Что, правда;?
– Соль, ты ни в чем не виновата, – убеждала Стина, – не казни себя.
– Я плохая, – тоскливо и обреченно выговорила Марсель. – Бог меня не принимает. Или отталкивает. Хочу – и не могу. Дело во мне, но я не понимаю, в чем причина.
– Не говори так о себе, нельзя. Я не ошибаюсь в людях, поверь мне – ты не совершила ничего, что нельзя простить. Ты не такой человек.
– Может, мне не следовало… просыпаться? – Марсель вспомнила голос, язвительный и обличающий: «А вставать из освященной земли – это по правилам?! а воскресать без спроса?!..» – Но что я могла поделать?! и как я могла помешать?
– Вот видишь, ты сама ответила. Знаешь, какой совет я могу дать?
Марсель подняла лицо, с ожиданием глядя на Стину. Она старая, опытная, знает профессора и его людей. Кто посоветует, как не она?
– Не убивайся и не плачь, тут слезы не помогут. Тебя учили испытанию совести перед исповедью?
– Да, но идти к священнику, обратно в храм…
– …когда тебе станет ясно, в чем помеха. Это как в медицине – чтобы исправить, надо знать. Не жди откровений, а ищи их, как потерянную вещь. Тогда ты сможешь смело назвать свою беду и уйти от нее.
Настойчивый тон Стины и пожатие ее сухой сильной руки укрепили Марсель; утерев глаза, она неуверенно, но с надеждой улыбнулась бабушке.
– Значит, ты думаешь, все поправимо?
– Соль, непоправимое с тобой УЖЕ произошло, и возвращаться к этому не стоит. Если тебе выпал шанс – значит, это позволено. Можно долго спорить, верно или неверно с тобой поступили, но коль скоро ты вернулась, надо вести себя, как подобает, и принимать решения обдуманно, чтоб тебя не в чем было упрекнуть.
– Бабушка, я стала видеть кое-какие вещи… – с тяжестью в голосе, но без плаксивых ноток сказала Марсель, – которых не видят другие. И странные сны – как настоящие.
Чем увереннее держалась и говорила Марсель, тем больше в Стине бодрость и решимость уступали место усталости. «Энергетический баланс, – сказал бы Герц, – определяющий жизненные силы на ощупь, даже на взгляд. Терпение, Стефания, терпение… девочка сейчас слаба, расстроена, растеряна; ей нужно продержаться до конца и не свалиться раньше времени. Она впитывает даже более жадно и быстро, чем любая из беременных, рожениц и родильниц. Не привыкать. Люди тянутся к сильным и щедрым, как ростки к солнцу. И выпивают некоторых до дна».
«У меня самые лучшие клинические результаты среди ординаторов», – хвалилась она Герцу в молодости. Он не удивлялся – а она обижалась.
«Так и должно быть. Ты донор. У тебя девять жизней, как у кошки…»
«Я очень большая кошка, Герц. Зубастая!»
Рядом с ним она испытывала прилив сил, как будто обновлялась.
Тогда сколько жизней В НЁМ? двенадцать? больше?
«Хочешь, я научу тебя? Ты сможешь. Женщины по природе более способны. Жизнь исходит от них, как свет. Запомни, есть определенные участки, индийцы называют их – чакры… Не спорь, а слушай; в медицине много чего не описано. Надо запомнить порядок и ритм действий раз и навсегда, как Pater noster. Рука направляет, пальцы регулируют ход. Не напрягай глаза, чакры ты все равно не увидишь; их надо ощущать. Запоминай расположение и то, что чувствуешь. Покалывание – предупредительный сигнал, а жжение – сигнал тревоги. Руку отнять и согнуть, сжав кулак, – все, ты закрыта».
«Герц, где ты узнал это?..»
«Мать показывала, а ей – бабушка Минде. Мать многих так спасла в концлагере… Ладно, хватит об этом».
«У Франки, будь она жива, – добавил Герц, помолчав, – это выходило бы еще лучше. Но она не успела…»
Стина выпустила руку Марсель. Та порозовела, глаза стали поблескивать.
– Ты рада, что мы встретились?
– Еще бы! мне с тобой так здорово! Аник хотел, чтобы я сразу ехала к тебе… – Марсель неловко сбилась, понимая, что сболтнула лишнее. Стина, сгибая и распрямляя пальцы, беспечно повела рукой – мол, говори.
– …но я пошла к Лоле, а потом к отцу. Наверное, не стоило так поступать.
– Я вряд ли ошибусь, Соль, если предположу, что профессор кое-что велел тебе сделать. Или попросил.
– Да… – Марсель без всякой надобности посмотрела в вазочку с мороженым, превратившемся в жидкие сладкие сливки цвета крови с молоком. – Но я… боюсь его…
– Соль, когда у тебя болит зуб, ты идешь к стоматологу. Когда болит душа, идешь в церковь или к любимому. Так вот, профессор – единственный на свете врач, который поможет тебе выжить. Как ты хотела провести оставшееся время?
– У меня дела, – увильнула Марсель от прямого ответа. – Я займусь ими, а потом… Ты можешь проводить меня? побыть рядом?
– Соль, будь взрослой. Ты все должна делать сама.
– Ну хорошо… – Марсель насытилась, хотя почти не тронула мороженое, и если огорчилась на отказ Стины, то немного. Чудно! и расставаться жаль, и тянет к новой встрече, с Тьеном. Неважно, что с ним нельзя быть откровенной.
– Я позвоню тебе, ага? увидимся?
– Как только сможешь. Я всегда помню о тебе, в любое время… вот, возьми визитку.
– Бабушка, пока ты в Дьенне – сходи в замок. Сходи, пожалуйста. Сегодня день такой хороший, ясный…
«Стина, ты переутомилась. Давай-ка прогуляемся, к замку сходим…»
«Я лучше душ приму и лягу, Герц».
«Вот увидишь – тебе станет легче. Там славное место».
– Спасибо за совет, Соль. Похоже, ты впрямь знаешь больше, чем прежде.
*
– Я слишком долго не работал в Дьенне. Здесь опасно. А профессору ты объяснил, в чем дело? Нет?! И кончен разговор. Не раньше, чем он даст «добро».
– Некогда извещать его, – напирал Клейн. – Пока он вникнет, уйдет время, а девчонку пасут без отрыва. Если ее схватят и начнут пытать, у нас забот прибавится всемеро. К тому же я обещал выручить ее.
– А кто тебя просил обещать?! Почему ты не грохнул ее на асьенде? Всего-то надо было спуск нажать!
– Потому, почему и ты. Дети ведь. А мы не из тех, кто направо-налево лупит без разбора.
– Да, и я хорош с тобой на пару. Оставили работу недоделанной – теперь замазывай огрехи… Давай ее уложим, а?
– Терминадос хоть было за что, а ее? Нет уж, сцепились – волоки. Если мы ее в живых оставили, так тому и быть.
– Понравилась, что ли? – скосился Аник.
– На женщин я не жадный. Я из принципа. Пусть живет, замуж выйдет, деток родит. Какое право мы имеем девушку судьбы и радости лишать?
– Ой, иди ты с моралью! Загвоздка ты моя… – Аник посмотрел вдоль улицы. – Надоела мне эта кровища. Не к душе. Лет бы на восемь перерыв устроить. Я бы цветами занялся… Не хочу учить Марсель стрелять. Девушка в доме появилась, а мы будем жить по-старому? И ты тоже, – вдруг озлился он, – разъехался ей про меня рассказывать! Что, в другой раз про наш туризм?!. Хреново, мон ами, если нам нечем больше хвастаться! И девушка за это нас полюбит?!
– Ну, будет, – молвил Клейн, подавляя стыд. – Зарок – больше тебя подкалывать не стану. Только тэт-а-тэт.
– И то хорошо. – Аник, нахохлившийся было, остыл. – Теперь дело. Я возьмусь, но в виде исключения, учитывая обстоятельства. Под твою ответственность, договорились? Мне нужна позиция – потише, побезлюдней, и чтобы маноанцы вышли на меня.
