Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

И снова Конрад Симонсен прервал его. На сей раз выставив перед собой ладони, точно защищаясь:

– Что касается последнего вопроса, то понятия не имею!

– Прекрасный ответ! Это ведь Планк придумал, разве нет?

– Да, в основном.

– Но это же нелогично, даже скорее глупо!

Интуиция подсказывает ему, что это может нам помочь. – Конрад Симонсен понизил голос: – Я проработал с Каспером Планком более двадцати лет и с ходу могу сейчас привести два примера, когда предпринятые им нелогичные и дурацкие шаги, подсказанные интуицией, спасли человеческую жизнь. Не упоминая уже те многочисленные случаи, когда предпринятые им нелогичные и дурацкие ходы, опять же подсказанные интуицией, помогали раскрыть дело. Но ты, разумеется, можешь выйти из игры, если тебе не…

На сей раз пришел черед Арне Педерсена прервать собеседника:

– Да нет, все в порядке. Я только хотел проинформировать тебя.

Арне Педерсен отступил в сторону, и его место тут же занял Мальте Боруп.

Конрад Симонсен развернул листок, который парень протянул ему, взглянул на него и спросил:

– Ну и что мне со всем этим делать?

– Он повсюду. Его разместили везде, где только можно. В блогах, в группах новостей, на сайтах, в том числе и самых крупных. FOX TV дает его как самую важную новость и MTV – тоже. Это словно супервирус, но люди сами вызывают его на свои адреса и пересылают дальше, и уже можно купить футболку с…

Конрад Симонсен слушал, с трудом сдерживая нетерпение. Во время расследования сложных дел у него развилась дурная привычка чувствовать себя будто загнанным в угол, но Боруп, работающий с ним совсем недавно, еще не научился угадывать его мысли. В любом случае, когда он выуживал какую-нибудь новость, его просто распирало от желания незамедлительно передать ее начальству. Симонсен снова посмотрел на листок. От него было трудно оторваться.

Рисунок привлекал простотой исполнения: несколькими штрихами, словно всего лишь набрасывая эскиз, художник точно изобразил зловещую суть происходящего. Перспектива открывалась с того угла зрения, под которым мог бы наблюдать эту сцену один из стоявших в заднем ряду повешенных перед тем, как под ним открылся люк. Так что человек, глядящий на рисунок, видел общую картину глазами преступника. Наискосок перед ним и чуть ниже видны были затылки казненных сообщников. Намеченная быстрыми штрихами шведская стенка справа говорила о том, что дело происходит в спортивном зале, но центром композиции, сразу притягивающим взгляд, были судьи. Наверху на троне восседал старец, словно отец нации, полубог, а возле его вяло опущенной руки лежали атрибуты судебной власти: свод законов, молния Зевса-громовержца и весы. Пустые глаза статуи, осыпающиеся с парика дохлые мухи. А внизу, на полу, перед эшафотом сидели дети, рассматривая приговоренных. Нынешние дети, настоящие, терпеливые, справедливые, беспощадные. Конрад Симонсен съежился, словно почувствовал, что на шее у него затягивается веревка. У рисунка была подпись: Too late. Слишком поздно.

Глава 26

– Многие из вас знают меня довольно хорошо. Но случились в моей жизни обстоятельства, о которых вам ничего не известно. А мне от этих воспоминаний не избавиться.

Эрик Мёрк нервничал. Вступление прозвучало невнятно и неубедительно, и незнакомое ему доселе ощущение потери контроля над ситуацией тянуло душу. Но несмотря на запинки, он с первых же слов приковал к себе внимание присутствующих. Большинство составляли сотрудники его фирмы, некоторые приходились ему близкими друзьями, а остальные были ему незнакомы, их пригласил Пер Клаусен. Откуда и каким образом, он не ведал, знал только, что они на сто процентов лояльны по отношению к нему. Но именно пристальный и дружелюбный взгляд одной из незнакомок – удивительно красивой девушки с длинными светлыми локонами – помог ему собраться с силами и продолжить. Он чуть повысил голос, набрал побольше воздуху и как в омут бросился.

– Когда мне было пять лет, умер мой отец. Через какое-то время у меня появился отчим. С тех пор и до того времени, когда я в десятилетнем возрасте очутился в детском доме, он насиловал меня три, четыре, пять раз в неделю. Зимой и летом, в выходные и праздники, утром и вечером – и так год за годом… год за годом… Насилие настолько плотно вошло в мою детскую жизнь, что я думал, так оно и должно быть, я думал, то же происходит и с другими детьми. Вот только никто об этом не говорил. Молчал и я. Став взрослым, я понял, что в детстве был прав и неправ – прав в том, что люди об этом не говорили. И неправ в том, что насилие над ребенком – нормальное явление. Увы, оно встречается гораздо чаще, чем многие себе представляют.

Он не употреблял таких заезженных слов, как табуированный и чувство вины по очень простой и понятной причине: пичкать аудиторию психологическими терминами было бы ошибкой.

– В десять лет я попытался убить мать. Нелогично, правда? Почему ее, а не отчима? Ведь это он был моим мучителем, он, не она. Напротив, она предупреждала меня: включала телевизор на полную мощность, когда он ко мне направлялся. Я попытался размозжить ей голову чугунком, бросил его из окна своей комнаты, когда во дворе она развешивала выстиранное белье… Мы жили на четвертом этаже, и я промахнулся, сильно промахнулся, но я именно хотел попасть точно в цель, вот и очутился в детском доме на Императорской улице. В первый же день меня там жестоко поколотили. Так по традиции встречали новичков. Но когда вечером, весь избитый, в синяках, с расквашенным носом, оказался в своей новой постели, я почувствовал себя самым счастливым ребенком на свете.

Он окинул взглядом слушателей. Люди перестали жевать, переговариваться. Каждый смотрел на него во все глаза, словно именно ему исповедовался Эрик Мёрк. Он почувствовал, что плачет. Но не из-за мучительных воспоминаний, а потому, что его слушали, слушали с уважением и сочувствием, и были с ним солидарны. Тем не менее он справился с собой, а когда продолжил, голос его не дрожал.

– Не я один подвергался насилию, мне еще повезло. Судьба моей сестренки куда трагичнее. Она заменила меня отчиму, когда я оказался в детдоме, и так никогда не оправилась от полученной психической травмы. Как-то утром, накинув на голову шаль, она спустилась к рельсам и бросилась под поезд. Ей было двадцать два года.

Двумя пальцами он смахнул с глаз слезы.

– Я часто пытался представить себе, о чем она думала, когда лежала на рельсах и слышала скрежет выжатых до упора тормозов. О нашем отчиме? О себе? Обо мне? Вообще ни о чем? Ответа я никогда не получу, но буду снова и снова задавать себе этот вопрос. В день ее смерти я пообещал, что когда у меня будет возможность и наступит нужный момент времени, я напишу некролог. Но это будет не рассказ о том, что с ней произошло, поскольку история эта банальна и ее скоро позабудут, нет, я просто поставлю ряд вопросов. Сегодня наступил нужный момент. Правильный момент. Все пятеро казненных в Багсвэрде были активными педофилами, у каждого из них на совести огромное число изнасилований. Как вам известно, слухи об этом уже распространяются, и, по словам моего источника в убойном отделе, полиция подтвердит их в течение нескольких дней, но пока информация временно придерживается. Нет никаких сомнений, что тема педофилии станет вскоре доминирующей в средствах массовой информации. Мои вопросы упадут на добрую почву, они покажут людям правду, откроют перед ними иные перспективы.

Он включил проектор и перемотал запись, стараясь не привлекать большого внимания к убитым. Зрители смотрели на экран.

– Это обращение будет опубликовано завтра во всех крупных ежедневных и всех бесплатных газетах.

Он дал им минуту, пока они с изумлением читали текст, а потом рассказал о своих подсчетах:

– Цифры, разумеется, приблизительные, но многие эксперты полагают, что от одного до двух процентов населения в детстве подвергаются сексуальному насилию, а это значит, что в настоящий момент речь идет примерно о пяти тысячах малолетних жертв в возрасте от пяти до десяти лет. Я сам в детстве подвергался насилию около восьмисот раз – это я подсчитал приблизительно, но, возможно, я представляю собой самое несчастное исключение. Мне представляется, что в среднем ребенок этой возрастной группы подвергается насилию двести раз. Каждый из вас может взять в руки калькулятор, но я хочу избавить вас от подсчетов и сообщить, что каждый день в Дании насилуют примерно пятьсот детей. Если я прав, скажите мне, какова сейчас наша основная проблема? Дома для престарелых? Школы? Импорт? Или же это пять сотен детей, которых изнасилуют завтра?!

Как это всегда бывает, статистика немного разрядила атмосферу, люди начали шевелиться и переговариваться. Пора было закругляться.

– Я призываю всех произвести собственные подсчеты, мне нужна ваша помощь. Впрочем, окажете вы ее или нет, решать, разумеется, вам. Мои сотрудники тоже имеют право выбора. Вы можете взять отпуск на следующие три недели, отпуск с сохранением содержания и не взамен вашего очередного отпуска, или же остаться и помочь мне. Отдохните, поговорите друг с другом, обдумайте мое предложение и сообщите мне о вашем выборе.

Он выключил проектор.

– Позвольте мне в конце выступления сказать, что я в свое время знал одного умного человека. К сожалению, он уже умер. Он как-то спросил, верю ли я, что горстка людей может изменить мир, отстаивая свои убеждения, и сам же дал ответ – только такие люди и меняют мир.

Эрик Мёрк напряженно ждал реакции аудитории, бессонными ночами он проигрывал разные варианты сценария. Но того, что произошло сейчас, он никак не ожидал. Строгого вида дама поднялась с места, явно желая говорить от лица большинства. Когда во время своего выступления он смотрел на нее и видел ее непроницаемое лицо, ему казалось, что пробудить в ней сочувствие невозможно.

Она спокойно произнесла:

– Мне отдых не нужен. Скажите, что надо делать.

Глава 27

Ночь выдалась холодной, и Ползунок, проводивший ее на площади в Аллереслеве, замерз.

Время от времени он принимался размахивать руками, но согреться ему не удавалось. Вообще-то он привык работать на свежем воздухе и одеваться по погоде, но в этот раз дул пронизывающий северный ветер, и вскоре у Ползунка зуб на зуб не попадал. Он взглянул на мощную крону бука, особо величественную в прозрачном лунном свете. Ствол был уже подпилен, и если ветер усилится – дерево может не устоять. «Продержись еще полчаса», – взмолился он. Утро на подходе, магазины вот-вот откроются, и можно будет приступить. Перед сосисочной лавкой уже свалили кипы газет, в которые продавец заворачивал товар. Подняв воротник куртки и засунув руки в карманы, Ползунок спрятался за ствол, стараясь лишний раз к нему не прикасаться.

Внезапно он увидел мужчину с бутылкой пива в руке, нетвердой походкой пересекавшего площадь в направлении дерева. Он отодвинулся еще дальше в тень. И тут же ему в нос ударили пары мочи. Он услышал, как мужчина пробормотал что-то неразборчивое. Ползунок осторожно натянул маску, чтобы по крайней мере не показать лица в случае, если его обнаружат. Потом беззвучно произнес:

– Погоди, погоди, Аллан, таких везунчиков не бывает.

Обращался он к владельцу сосисочного киоска. И в тот же момент в палатке зажегся свет, разогнавший темноту. На пару секунд Ползунок задержал дыхание, но потом с облегчением услышал шаги мужчины, удалявшегося прочь от дерева. Он осторожно проследил за пьянчугой, пока тот не повернул за угол здания. Тогда он взял свою палку и направился через площадь к киоску.

Сосисочник сидел на корточках и разбирал газеты. Сперва он даже не почувствовал, что к нему пожаловал гость. Но голос, хорошо знакомый голос, которого он никак не ожидал здесь услышать, заставил его подпрыгнуть:

– Доброе утро, Аллан, передай привет брату.

Огромной палкой, вырезанной им из ветки того же бука, Ползунок ударил жертву по голове. Аллан, обмякнув всем телом, растянулся на земле, а головой уткнулся в газетную пачку. Кровь хлынула у него из носа, заливая новости. Палач отошел на шаг влево и вложил в следующий удар всю свою силу. Он всегда ловко управлялся с топором, и теперь ему не составило труда нанести удар точно по затылку. Через десять секунд он вернулся к дереву и, не заботясь больше о шуме, включил бензопилу.

Оглушительный грохот разорвал утреннюю тишину. Звуковая волна прокатилась по улицам, отражаясь от стен домов, сотрясла землю и пробудила городок ото сна.

Ползунок улыбнулся в темноту и, прежде чем исчезнуть с места событий, некоторое время наслаждался видом казненных бука и человека.

Глава 28

На площади в Аллерслеве, где примерно пять часов назад Ползунок свалил дерево, фотограф-полицейский подняла газету. Ее внимание привлекло то самое «Обращение». Ветер чуть не вырвал газету у нее из рук, и она сложила ее пополам, так, что «обращение» смотрело прямо на нее. Девушка быстро просмотрела его, по ее спине пробежала дрожь. В голове возникли кое-какие вопросы. Спасатель из Фалька[16]16
  Фальк – датский аналог российского МЧС.


[Закрыть], подойдя сзади, положил ей руку на плечо.

– Милочка, вам бы отойти на пару метров назад.

Девушка резко обернулась, готовая дать за «милочку» в глаз, но, узнав парня, только фыркнула. Тот расхохотался.

– Прости, не мог не подколоть. Но ты и правда как-то нехорошо стоишь. Учти, поваленные деревья такого размера очень опасны. Оно лежит нестабильно и, если вдруг сдвинется с места, – ветка может проткнуть тебя, как игла – бабочку. Хватит с нас одного трупа…

Девушка поглядела на огромный бук, чья крона занимала большую часть площади. Пятеро спасателей, вооружившись бензопилами, осторожно продвигались к разбитому вдребезги киоску. Фотограф скомкала газету и швырнула на землю. Здесь и так бедлам, так что одна бумажка ничего к нему не добавит. Газеты и без того разлетелись по всей площади.

– Вид у тебя усталый, – произнес спасатель.

– Устала черт знает как. Всю ночь вкалывала, мне бы сейчас в койку часов на десять. Когда вы закончите? Хочу побыстрее все отснять.

– Минут десять, не больше. А где ж тебя ночью припахали?

– В Институте судебно-медицинской экспертизы в Копенгагене. Было тяжело. Страшно даже! Зато ужасно интересно. Со мной в команде пластические хирурги, скульпторы, судмедэксперты и специалисты по компьютерной графике. Некоторые приехали из-за границы. Нами руководит милый старикан-самодержец, вот он-то как раз и считает, что спать ночью и отдыхать вообще – страшная глупость. Я вернулась из Копенгагена в десять утра, и меня почти сразу же вызвали сюда.

– Речь об этих педофилах из Багсвэрда?

– Именно. Правда, я не знаю, педофилы они или нет. Я ведь только трупы видела, как тут определить…

Ее позвал полицейский эксперт. У подножия дерева стояла полупустая бутылка пива, на которую он ей показывал. Она вопросительно поглядела на спасателя и подошла к эксперту только тогда, когда спасатель кивком дал понять, что это безопасно. Девушка сняла крышку с объектива, готовясь заснять бутылку из-под крепкого пива «Элефант». Она присела на корточки перед ней и тут же почувствовала зловонный запах мочи. Стараясь не дышать, девушка быстро сфотографировала бутылку, рывком поднялась и глубоко вдохнула свежий ветер. Почти в то же мгновение кто-то крикнул, что проход к киоску открыт.

Эксперт, указавший ей на бутылку, провел ее к убитому. Он лежал на животе, лицо повернуто в сторону. Мощная буковая ветвь прошила его насквозь в районе поясницы, пригвоздив к полу. Выглядело это так, словно древний скандинавский бог поразил его огромной стрелой. Девушка склонилась к лицу погибшего и ахнула от изумления. Спасатель, неверно истолковав ее реакцию, обнял ее за плечи и попытался отвести в сторону, но она нетерпеливо высвободилась и вновь принялась разглядывать лицо мертвеца. Сомнений не оставалось.

Сегодня ночью она его уже фотографировала.

Глава 29

«Обращение» занимало половину газетной полосы. Оно была напечатано в цвете, что стоило немалых денег.

Сверху помещалась фотография восьмилетнего мальчика. Качество изображения, прическа – длинные светлые волосы закрывали уши – свидетельствовали о том, что фото было сделано в семидесятые или восьмидесятые годы. В остальном же ничего особенного в снимке не наблюдалось. Мальчик со смущенной улыбкой смотрел в объектив, и читателю представлялось, что тому хочется поскорее закончить нудную съемку и бежать на футбольное поле. Внизу был напечатан еще один портрет – на сей раз респектабельного мужчины лет тридцати пяти, с твердым решительным взглядом и серьезным выражением лица, которое не выражало ни радости, ни гнева. Читателям, по-видимому, предлагалось сравнить мальчика и мужчину. Неопытному глазу вряд ли удалось бы уловить в них существенное сходство.

Текст, размещенный между двумя фотографиями, был набран старыми машинописными буквами, словно для того чтобы подчеркнуть жесткий и прямой смысл Обращения. Четыре коротких абзаца. Автор рассказывал читателям, что он – будучи тем самым светловолосым мальчишкой с первой фотографии – много лет подвергался сексуальному насилию. Что те, кому полагалось заботиться о нем, предали его, что с тех пор он стыдится себя. До сегодняшнего дня он ни с кем не делился своей бедой. Последний абзац состоял из вопросов. Сколько детей растут в таких же условиях, как я? Сколько детей изнасилуют в Дании сегодня вечером? 10? 100? 300? 1000? Каково твое мнение на этот счет? Или тебе все равно?

Старший класс гимназии на Роскиллевай прочитал Обращение. Одна из учениц раздала копии своим одноклассникам, поскольку собиралась посвятить свое выступление поднятой в нем теме насилия над детьми. Она стояла возле кафедры и ждала, пока учитель усядется на стул в углу и стихнут разговоры. Девочка числилась среди его любимчиков, и ей стоило всего пару раз мило улыбнуться учителю, чтобы он выделил ей первые десять минут своего урока для доклада. Девочке повезло: она была не просто умницей, а и прехорошенькой. Учитель украдкой посматривал на нее взглядом, который выдавал нечто большее, нежели только педагогический интерес.

Когда все одноклассники прочитали Обращение, девушка принялась рассказывать о своем детстве – ровным, безмятежным голосом, в котором не слышалось ни ненависти, ни страха. Ее история захватила присутствующих: никогда класс не вел себя на уроках так тихо. Каждое слово падало в души учеников и давало росток; каждое новое предложение еще больше их объединяло. Рассказ, способный выжать слезу даже из камня, зажигал сердца, и вскоре стало ясно, что у класса появилось свое дело. Ее дело. Их дело. Их общее дело. Каждый из одноклассников ощутил это – впервые в жизни.

Но никто из них не ведал, что девушка тщательно подготовилась к выступлению. Она-то знала, что Обращение в какой-то момент будет опубликовано, и к тому времени ей надо быть в полной готовности. Сколько раз, стоя перед зеркалом, она отрабатывала все свои приемчики: тон, построение фраз, комок в горле, внезапное появление краски на лице и даже то, как в какой-то момент прядь волос случайно падает ей на глаза. Эмоций она не испытывала – только жгучее желание достоверно сыграть свою роль. Роль поджигателя. И она справилась блестяще – хоть и знала, что сейчас ей предстоит лишь генеральная репетиция, а выход на большую сцену состоится позднее.

Через десять минут она закончила выступление просьбой к одноклассникам помочь ей распространить рассказ о том, что ей довелось пережить, – чтобы он стал предостережением, окликом, оплеухой сонным обывателям… В глазах у нее впервые сверкнули слезы. Она хочет поступить так же, как этот мужчина, написавший Обращение в газету – вот только денег у нее не хватает… Одноклассники живо разослали по знакомым ее страшную историю. Две подружки, у которых имелись планы пойти по магазинам, решили, что покупку джинсов можно отложить. На кафедру легло несколько бумажек – карманные деньги. Их примеру последовали другие. Поджигательница славно сработала: из искры возгорелось пламя, пожар гудел. Новые и новые ученики датских гимназий оказались готовы к исповеди о своем недетском детстве…

Глава 30

Конрад Симонсен рассматривал гостиную Хельмера Хаммера. После ремонта она похорошела, особенно привлекали внимание высокие настенные панели красного дерева и прекрасно выполненная лепнина на потолке. Полы отциклеваны и оттерты добела мягкой глиной. Конрад подошел к окну, но ему совсем не понравилось то, что он увидел: по набережной совершал утреннюю пробежку мужчина примерно его возраста и комплекции. При виде этого зрелища совесть Симонсена необыкновенно оживилась и принялась его изводить. Он резко отвернулся от окна и принялся рассматривать картины, развешанные на противоположной стене гостиной, среди которых увидел четыре литографии Ханса Шерфига[17]17
  Ханс Шерфиг (1905–1979) – один из самых известных датских писателей и художников XX века. Член ЦК компартии Дании.


[Закрыть]. На них в типичной для художника примитивистской манере были изображены слоны. Замечательные литографии, к тому же весьма подходящие к обстановке.

– А вы знаете, что он был коммунист?

От неожиданности он подпрыгнул. Обернувшись, увидел девушку-подростка лет шестнадцати с темными спутанными волосами, в потертых джинсах, с колечком в носу и ногтями, покрашенными ярко-красным лаком. Один рукав вязаной кофты протерся, на ногах красовались два разных, донельзя истоптанных кеда. На одном из них шнурки вообще отсутствовали, на другом – не были завязаны. Зато во взгляде ясных светлых глаз читались ум и одаренность.

– У отца есть все его книги, даже ежегодные сборники статей из «Ланд ог Фольк»[18]18
  «Страна и народ», орган ЦК КПД, газета выходила до 1991 г.


[Закрыть]. Он их собирал, когда сам был красным.

Конрад Симонсен никак не мог сообразить, что ему следует сказать, и довольствовался преувеличенно любезной улыбкой:

– Отец оставил тебя одну?

– Ему позвонили, наверное, что-то важное… так всю дорогу – всегда что-то важное, меня это жутко раздражает. Это вы разыскиваете тех, кто казнил пятерых мужчин в Багсвэрде?

– Да, я и еще многие другие.

– Надеюсь, вы их не найдете.

В голосе ее не было агрессии, она просто высказала свою точку зрения. Нехотя Конрад Симонсен признался себе, что ему импонирует ее самоуверенность.

– И почему же?

– Потому что казненные – педофилы.

По меньшей мере десять раз за вчерашний день ему пришлось опровергать этот слух. Помимо всего прочего, был опубликован специальный пресс-релиз – случай на его памяти беспрецедентный. Личности убитых еще не установлены, об их сексуальных наклонностях можно только догадываться, хотя последние сообщения, к его удивлению, говорили о том, что слухи верны. Тем не менее ему вовсе не хотелось начинать сегодняшний день с того, чем закончился вчерашний, и он не стал ей перечить. Да и очевидно, что приводимые им факты ни в коей мере не разубедят девушку. С какой стати, если они не разубеждают других? Он решил зайти с другого конца.

– Когда я в последний раз заглядывал в Уголовный кодекс, ничего о том, что можно убивать педофилов, там не нашел.

Девчонка весьма дерзко взглянула на него и ответила терпеливо и чуть насмешливо, словно объясняя что-то не шибко смышленому младшему брату:

– Уголовный кодекс не то место, где следует это искать.

Спас ситуацию отец девушки, который наконец закончил телефонный разговор.

– У тебя есть минута, выметайся в школу, быстро. Не то пойдешь газеты по домам разносить, чтобы иметь карманные деньги.

Гнев Хельмера Хаммера был напускным. Его гордость независимой и умной дочерью – очевидна.

– Конечно, папуля.

Она мимоходом поцеловала его в щеку и направилась к выходу. В дверях обернулась с такой улыбкой, которая могла бы разморозить промышленную холодильную камеру, и поглядела на Симонсена.

– Отец всегда хорошо о вас отзывается, он вас любит, только скрывает это. Вот в чем одна из его слабых сторон.

И она исчезла за порогом. Шнурок левой кеды весело болтался на ходу.

Завтрак выдался на славу, а вот последовавшая за ним беседа получилась удручающей. Новости из Института судмедэкспертизы поступили как обнадеживающие, так и не очень. Конрад Симонсен начал с позитива.

– Сегодня я получу фотографии двух жертв. Мне сказали, что лица на них вполне узнаваемы, чтобы их разместить в СМИ, это поможет нам их идентифицировать.

– Отлично. Я вчера позволил себе позвонить профессору, и э-э… – Шеф отдела помедлил: —…он сказал, что меня не существует, и только мне одному это неизвестно.

– Да, он может выдать нечто в таком роде.

– Душа-человек.

– Надо бы как-нибудь нам вместе встретиться, у меня хороший контакт со стариком.

Он солгал. Никто не мог похвастать тем, что у него хорошие отношения с Артуром Эльвангом, тем более Конрад Симонсен. Просто он больше других привык к его издевкам и был поэтому лучше подготовлен.

Хельмер Хаммер кивнул и сменил тему.

– Что ж, моя работа научила меня не судить поспешно и не обижаться на ерунду. Самое главное – выполнить задание. Мне поручили составить повестку дня, успокоить общественность, создать тебе условия для спокойной работы, но не знаю, получилось у меня или не очень… – На пару секунд он замолчал, а потом продолжил: – Если и есть что-то, что политики ненавидят, так это вопросы по существу, на которые они не знают ответа.

– Но ты же не волшебник. Каким образом ты можешь проконтролировать появление всевозможных слухов, большинство из которых ложны, а некоторые явно глупы?

Хаммер меланхолично покачал головой.

– МИД информирует, что наши зарубежные представительства буквально бомбардируют электронными посланиями, в которых утверждается, будто датские власти замалчивают тот факт, что убитые являлись педофилами. Журналисты упражняются в сочинении небылиц на эту тему. Кроме того, появляется все больше протестов против политики laissez fair[19]19
  Невмешательство (фр.) – букв.: «Пусть идет как идет».


[Закрыть] по отношению к сексуальному насилию над детьми. В первую очередь речь идет о курсах по подготовке к поступлению в высшие учебные заведения и гимназиях. Ко всему прочему министр юстиции где-то затаился – ни одного комментария на тему.

– Боюсь, будет еще хуже.

– Что такое?

Он пояснил, что вчера поздно вечером ему позвонил Артур Эльванг и, сдерживая нервный смех, сообщил, что, кажется, г-на Центра убили дважды. Черты лица владельца сосисочного киоска на Фюне и жертвы, находившейся в спортзале в середине «эшафота», оказались столь схожи, что речи о случайном совпадении быть не может.

Хельмер Хаммер слушал с лицом мученика:

– Еще одно убийство?

– Похоже, многое за это говорит. Профессор редко ошибается, но, как уже сказано, точный ответ мы получим сегодня. Я, разумеется, позвоню.

– У тебя есть что-то еще?

– Да. Владельца сосисочного киоска звали Аллан Дитлевсен, ему было сорок девять лет. Дважды судим за преступления на сексуальной почве. В первый раз – за непристойное поведение в отношении двенадцатилетнего мальчика, во второй – за изнасилование восьмилетней девочки, отец которой отдал ее ему напрокат, поскольку сам на нее не посягал. В последнем случае он получил полтора года тюрьмы.

– Итак, речь идет о педофилии…

– Верно. Более того, выявилось еще одно обстоятельство, которое ведет нас в том же направлении. Некая жительница Орхуса обратилась вчера в местное отделение полиции и заявила, что в Багсвэрде убит ее супруг Йенс Аллан Карлсен. У нее нет доказательств, но она «чувствует», что это так. Ее супруг уехал в Таиланд и так и не позвонил домой, хотя и обещал. Следователи взялись за дело и выяснили, что его ухо на семейной фотографии идентично уху г-на Юго-Запада. Но окончательный ответ нам даст сегодня анализ ДНК, взятый у его брата.

– Йенсен Аллан Карлсен был педофилом?

– Йенсен Аллан любил «полежать с детьми» – так утверждает его супруга, которой вообще-то запрещалось совать нос в такого рода дела. Но поскольку он мертв, она решила помочь полиции. Женщина, по-моему, заслуживает доверия – я сам разговаривал с ней по телефону.

Он не стал рассказывать, в каких условиях Хелена Клаусен росла в Швеции, поскольку счел бесполезным дальнейшие рассуждения на эту тему.

– Итак, ты говоришь, что слухи о педофилах верны?

Конрад Симонсен задумался. Он мог бы привести немало оговорок и неотработанных фактов, но отбросил их и просто ответил:

– Да.

Лицо Хельмера Хаммера еще больше помрачнело.

– Сигареты есть?

– Нет.

– Врешь.

– Вру. Есть, но тебе не дам.

Они оба рассмеялись, и обстановка вдруг разрядилась, им стало легко, словно удалось выбраться из водоворота.

Голос Хаммера заметно повеселел.

– Но если ты прав, получается, что нас как будто вынудили сказать правду. Это неприятно, и в первую очередь для тебя.

– Для меня? – Конрад Симонсен искренне удивился. – Почему это неприятно именно для меня?

– Ты только что общался с моей дочкой. Она совершенно нормальная девчонка, хотя и делает все, чтобы таковой не казаться, и ты сам слышал, что она думает о расследовании этого дела. Представь себе, так думает не только она, но и все ее школьные товарищи!

– Да ведь никому из находящихся в трезвом уме и здравой памяти и в голову не придет, что можно уничтожить педофилию, убивая педофилов!

– Ну, нет, в такой ультимативной форме вопрос не ставится. Но молчаливое признание общества… Это плохо для твоего расследования, очень плохо! Конрад, тебе не кажется, что этот процесс кто-то направляет?

Конрад Симонсен почувствовал, что ему стало жарко. Причиной тому была отнюдь не тема беседы, просто его внутренний термометр время от временя стал давать сбои, особенно в последние месяцы. Он ослабил узел галстука и вытер лоб салфеткой:

– В каком смысле «направляет»?

– В том, что акция тщательно спланирована, и все ходы в ней заранее предусмотрены.

– И кто же они, направляющие?

– Пока не могу сказать. Но если в письмах есть хоть доля правды, мы обязаны тщательно их проверить. Да ты и сам небось думал об этом.

Думал, конечно, и прогнал эту мысль от себя. Гадание на кофейной гуще – пустая трата времени. Но если до вчерашнего вечера в его распоряжении времени было много, то «казнь педофилов» и нарисованная Хаммером картина враждебно настроенной по отношению к следствию общественности изменили положения вещей. Что дошло до него только сейчас.

Конрад Симонсен сунул руку в нагрудный карман, достал сигареты, взял одну и протянул пачку Хаммеру.