Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Глава 55

Как и все медсестры в доме для престарелых, Хелле Смит Йоргенсен прекрасно разбиралась в таблетках. Она выложила перед собой в линию десять штук, семь из обычных пузырьков с пластиковой крышечкой, а три – из блистеров. Указав пальцем на последние, она пояснила:

– Ты такие возненавидишь: намаешься выдавливать, большой палец на правой руке будет постоянно болеть.

Девушка посмотрела на свой большой палец, будто прощаясь с ним, Хелле устало добавила:

– Ну это же не сразу произойдет. А теперь слушай. Перво-наперво снимаешь крышечки с упаковок, которые рассчитаны на четырнадцать дней. Потом откладываешь те, что назначены на утро, затем – те, что на обед и, соответственно, на вечер, а в конце – снотворное. Всего 22 таблетки в день для Сигне Петерсен, только вот видишь, если она пока еще здорова, таблетки эти наверняка доведут ее до болезни.

Сама она между тем чувствовала себя все хуже. Очертания палаты расплылись у нее перед глазами, а речь стала невнятной:

– …снотворное и психотропные средства… и так продолжалось годами. Опасно употреблять алкоголь наряду с таблетками, но иначе я день не протяну. Раньше такое бывало только по ночам, а теперь и днем я слышу голоса в коридоре, то есть, думаю, не полицейские ли это?

Она посмотрела на сестру, слушавшую ее с недоумевающим взглядом. Что же делать, никто ничего не понимает. Она терпеливо разъяснила:

– Пульс учащается, руки дрожат. Это гормон стресса адреналин, он действует на симпатическую нервную систему, когда тебя преследуют сутки напролет. То есть буквально сутки напролет, сутки напролет. Дядюшка по ночам, полиция днем, понимаешь? Рюмашка шнапса и лишняя таблетка стезолида – и дело с концом. Сутки напролет.

Что-то с ней не так, но что именно Хелле Смит Йоргенсен понять не могла. Она вышла из кабинета, на ватных ногах прошла по коридору и присела на ступеньку перед задним входом в дом престарелых. Там она сможет перевести дух. Прохладный ветерок приятно обвевал лицо, а прорвавшийся сквозь плотные серые облака лучик солнца осветил ее. Она пару раз глубоко вздохнула и почувствовала, будто мир съежился и осталось только одно – сидеть здесь на ступеньке. Все остальное ее не интересовало. Ее охватило непривычное ощущение, которое она когда-то утратила, а теперь вновь обрела. Она ребенок, она играет в мяч, и это важно. Карен, Марен, Мете, бум. Анни, Анне, Аннете, бум, Кюлле, Пюлле, Рюлле, бум, Бенте, бум. Считалка легкая, как и новая – Аллекто, Мегера, Тисифона[36]36
  Древнегреческие фурии, богини мщения, соответственно: Непрощающая, Завистница и Мстящая за убийство.


[Закрыть], Немезида[37]37
  Древнегреческая богиня судьбы, воздающая людям, сообразно их вине, наказание за гордыню и несправедливость.


[Закрыть], бум, а вот с мячами управляться сложнее. Время от времени она теряет мяч, и ей приходится начинать с самого начала. Таковы правила. Она так и делает, твердо решив научиться играть так же хорошо, как и большие девочки. Но мячик отлетает далеко, ей приходится напрячься, чтобы найти его, а когда открывает глаза, она видит вокруг себя людей, которые хотят ей только хорошего.

Она говорит, что им не стоит огорчаться, ведь скоро все опять пойдет на лад. И они соглашаются с ней, ведь ее так легко понять. И плавать легко, если, конечно, умеешь. Без всякого пробкового круга она гордо рассекала рядом с мамой воды бассейна Эстербро. Ей нравилось бывать там с мамой, ну и, конечно, со многими другими посетителями, незнакомыми. Она решилась отплыть в сторону, но тут же испугалась, потому что увидела, что большой мальчик лет десяти вот-вот врежется в нее. Отгрести в сторону было трудно, но ей удалось. Потом на весь бассейн раздался голос: Посетители с желтыми повязками, покиньте воду! Речь шла о них: желтая эластичная повязка с ключиком от шкафчика в раздевалке болталась у них на лодыжке. Она скорчила недовольную гримаску, они с мамой поцеловались и засмеялись, а потом медленно поплыли к бортику.

Глава 56

Сотрудники убойного отдела Главного управления полиции Копенгагена пребывали в подавленном настроении.

По радио держал речь министр юстиции, который давно уже снискал славу балабола за свои пустые выступления. В этот понедельник он побил собственные рекорды никому не нужного красноречия. Тем более что журналист, бравший интервью, своими наводящими вопросами словно нарочно превращал его в монолог. Мальте Боруп, взяв лист бумаги и карандаш, погрузился в мир загадочных знаков и тайных смыслов. Но интервью наконец закончилось, и диктор объявил о начале следующей передачи. Арне Педерсен выключил радио, а Поуль Троульсен хмыкнул:

– Популист хренов!

Затрезвонил мобильный Конрада Симонсена, и тот отошел в самый дальний угол кабинета, звонил Хельмер Хаммер. Пока Конрад Симонсен говорил по телефону, Арне Педерсен тоже нашел нужным высказаться:

– Какое предложение ни возьми, все вокруг да около, но скрытая-то мысль, черт возьми, ясна. Строить народовластие в соответствии с требованиями народа. Вернуться к привычной иерархии в полиции, чтобы она снова могла служить исключительно интересам народа. Ну и сволочь! Единственное, что я могу сказать.

Поуль Троульсен подлил масла в огонь:

– Дети, которых заказывают, точно стиральный порошок. Мы все видели эти омерзительные кадры. Он ведь взывает к самым свинским инстинктам и при этом ни слова не говорит о том, что мы расследуем дело об убийстве пятерых человек!

Конрад Симонсен вернулся на свое место и пересказал разговор с шефом отдела в администрации премьер-министра:

– Министр юстиции говорил исключительно от своего имени. Я отправляю рапорты и начальнику Управления, и директору Департамента полиции, как обычно. Решение о создании спецгруппы принимали не мы, оно политическое и принято для того, чтобы объяснить общественности, что для раскрытия этого преступления требуются экстраординарные шаги. Такие убийства ведь не каждый день происходят!

Арне Педерсен с большой долей скепсиса спросил:

– Хельмер Хаммер и правда так сказал?

– Нет, я изложил сказанное им вкратце. Зато он сказал, что законодатели сейчас детально обсуждают вопрос о мерах наказания для педофилов, и, возможно, эти меры будут ужесточены. Министр юстиции и его единомышленники отслеживают развитие ситуации, и эта идея уже нашла благодатную почву в других партиях. Многие, правда, выступают против скоропалительных решений. Пока. Но как бы то ни было, нам следует продолжить работу, а еще нам не следует лезть в политику. Последнее в основном касается меня. Мне было запрещено публично распространяться на эту тему. Считайте, что я получил второе предупреждение.

Графиня покачала головой:

– Нет никакого желания работать на этого пустомелю.

Вообще-то она никогда не употребляла таких выражений в адрес других людей.

Конрад Симонсен, олицетворение мощи и могущества, спокойно сказал:

– От тебя этого и не требуется. Ты работаешь на меня, а еще на демократию. Коли тебе не по нраву состав правительства, – флаг тебе в руки: вступай в какую-нибудь партию.

Он, конечно, хотел высказаться более благообразно, найти слова, которые бы сплотили их всех, но не нашел. Да и чего от него ждать – он ведь не политик и не священник. Сделав неуклюжий жест рукой, он сказал:

– И не забывайте, что сегодня у нас выдался весьма плодотворный день. Мы получили многообещающий материал для дальнейшего расследования. Это в первую голову касается завтрашнего допроса Стига Оге Торсена. Я еще не знаю, кто им займется, по-видимому, мы с Графиней, но мне хотелось бы, чтобы все были в полной боевой готовности. Мы пока с Арне закончим работу с телевизионщиками – мы слишком много времени потратили на них в прошлый раз. Сам я, кстати, завтра припозднюсь, у меня с утра запланирована неформальная встреча. Возможно, мне удастся организовать альтернативный и более надежный телеканал для передачи наших сообщений. Нам он наверняка понадобится, если учесть, насколько медлительны официальные каналы, деятельность которых граничит с саботажем. Ну и последнее… Поскольку многое говорит за то, что ситуация с денежными ресурсами не будет продолжаться вечно, я бы хотел пригласить всех на прекрасный и обильный обед за казенный счет, пока я еще могу такой организовать. Мне доставит огромное удовольствие отослать копию счета железной леди из «Дагбладет». Кто-нибудь желает вечером со мной отобедать?

Графиня сразу приняла предложение, а Поуль Троульсен, напротив, вежливо отказался. Он только что перенес простуду и испытывал потребность хорошенько отдохнуть. Арне Педерсен тоже был вынужден отказаться: на следующий день они с Конрадом Симонсеном приглашены на обед к Касперу Планку, о чем он не мог сказать остальным коллегам, – а отсутствовать дома два вечера подряд по причине, напрямую не связанной с выполнением должностных обязанностей, он никак не мог. Ему и за один-то вечер придется держать отчет. Оставались еще Полина Берг и Мальте Боруп, но у них тоже была веская причина не принять лестное приглашение.

– Мальте обещал посмотреть мой домашний компьютер. Он в последнее время шалит, и мне просто необходимо призвать его к порядку.

Услышав свое имя, Мальте Боруп на краткое мгновение оторвался от своих формул. Как обычно, он ничего не понял, но все равно покраснел.

Глава 57

На стуле посреди студии сидела девушка, похожая на ангела, в простой, без всяких изысков, светлой льняной блузке. Украшений она не носила, за исключением простенькой янтарной цепочки, сверкавшей на ее белой шее. Золотистые вьющиеся волосы обрамляли лицо писаной красоты, а ясные глаза излучали жизненную энергию и завораживали с первого взгляда. Естественная, словно мечта, чистая, настоящая – ну просто мадонна, если, конечно, не обращать внимания на потертые, по моде, облегающие джинсы и вызывающие черные кожаные сапоги. Так оператор и поступил.

Эрик Мёрк не мог отвести от нее глаз, она буквально приковывала взгляд.

Командовал парадом режиссер. Он не смотрел прямо на девушку, а сосредоточил внимание на громадном мониторе, висевшем на задней стене. Время от времени он давал указания оператору и интервьюеру.

– Надо снова повторить кусок с изнасилованием.

Девушка возмутилась:

– Да сколько ж можно?! Это чуть ли не десятый дубль.

– Всего лишь шестой. И ты хороша, действительно хороша, но можешь сделать еще лучше. Нам только самое начало надо повторить, остальное все прекрасно получилось. Ты готова?

– Ладно, только пусть это будет последний раз!

В мгновение ока злое выражение на ее лице сменилось добродушным. Режиссер скомандовал:

– Реплика: «А тебе самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием?»

Ведущий повторил реплику, только уже прочувствованным голосом:

– А тебе самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием?

Не отвечая, она опустила взгляд. Слезинки потекли у нее по щекам. Она по-прежнему молчала, но ее молчание криком кричало в объектив камеры. Первое предложение она произнесла в замедленном темпе, осторожно и неуверенно.

– Да, мне самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием.

Но потом голос ее окреп, прояснился, и она сказала вроде бы с некоторым недоумением:

– Насилие, насилие… Ты так говоришь, будто меня бесплатно газеты разносить заставляли. Вы, взрослые, слова в простоте не скажете.

Она говорила теперь громко и четко, обвиняла, но без истерики.

– Да меня в буквальном смысле насиловали! Меня насиловали с десяти до четырнадцати! лет. И происходило это часто, очень часто. Я считала хорошей неделю, если это случалось менее трех раз, и так продолжалось из месяца в месяц, из года в год. Именно поэтому я сейчас бросила учебу, и именно поэтому меня более интересует судьба жертв, нежели преступников.

– И ты думаешь, что этим кому-то поможешь?

Она не ответила.

Эрик Мёрк уже в третий раз наблюдал съемку этого эпизода, и он действовал на него, как и в первый. Отчаяние и беспомощность отражались на ее красивом лице.

– Ты бы на моего брата посмотрел! Ему это ох как дорого обошлось. Он тяжко болен, а ему даже места в клинике найти не могут.

Он испытывал желание нежно прижать ее к себе, утешить, защитить. Хоть на мгновение. Он прогнал от себя эту абсурдную мысль, но все же непроизвольно сделал два шага вперед.

Ведущий помог девушке выдержать паузу, и она снова заговорила, словно собравшись с мыслями:

– И где были те, в ком я тогда более всего нуждалась? Где была моя мать? Моя семья? Мои учителя? Воспитатели? Все те, кому надлежало заботиться обо мне?

Она немного повернула голову и теперь говорила прямо в камеру. Режиссер прервал ее:

– О’кей, стоп! Этот вот поворот головы придется порепетировать, чтобы он выглядел естественным. Сейчас ты поспешила.

Девушка пробормотала, состроив кислую мину:

– Ну вот, а раньше было слишком медленно.

– Именно, а теперь, как я уже сказал, слишком быстро. И еще надо чуть снизить обвинительный накал, лучше говори с некоторой неуверенностью. И не торопись, иначе у тебя получается перечисление. Ты можешь все это сделать за раз?

Эрик Мёрк сперва не сообразил, чего добивается режиссер, и понял его только тогда, когда съемка возобновилась. Девушка справилась с эпизодом просто блестяще, и съемка продолжилась.

– Где же вы были? И где вы теперь? Почему вы разрешаете педофилам объединяться в союзы? Почему обычных насильников наказываете жестче, чем тех, кто насилует детей? Почему…

Режиссер прервал ее:

– Спасибо, благодарю. Отлично сработано!

Девушка выпрямилась на стуле, лицо ее приняло равнодушное выражение:

– Что мне лучше делать, когда меня прерывают?

– Тебе прерывать не будут, но есть одна деталь…

– Черт побери, ну ты и зануда!

– Ты можешь придать голосу еще чуточку жалости, когда рассказываешь о брате?

– Все что ты скажешь.

Объявили перерыв. Ведущий покинул студию, а девушка, оператор и режиссер подошли к Эрику Мёрку. Режиссер рассыпался в похвалах:

– Она необычайно талантлива, я с такими еще никогда не работал. Умеет краснеть точно сама добродетель и пустить слезу так, чтобы растрогать самого бесчувственного бухгалтера. Она может улыбаться так лучезарно, будто весеннее солнце, она умеет правильно расставлять акценты, менять тон, внешность – все ей под силу! И ко всему прочему она легко обучаема.

Режиссер говорил так, точно девушка не могла его слышать. Эрик Мёрк с ним согласился. Верно, по своему медийному потенциалу она неподражаема. Но несмотря на это, что-то его встревожило.

– Но то, что она говорит, это тоже… Ну, это с ней случилось?

– Случилось? Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ну, то есть… Это и вправду случилось?

Режиссер развернулся и вышел из студии. Эрик Мёрк с удивлением поглядел ему вслед и обратился к оператору:

– Чего это он? Обиделся или что?

– Да ты не парься, он у нас такой, эксцентричный. Есть слова, которые он на дух не переносит, но вообще-то нам с ним несказанно повезло – он авторитет в своем деле. Таких днем с огнем не сыщешь.

Эрик Мёрк кивнул, будто понял, о чем говорил оператор. А тот продолжил:

– Тебе надо его книгу прочитать. В глобальной деревне камера – это Бог, или Все наступают на жуков, но никто – на божьих коровок. Это две из самых знаменитых его цитат.

– М-да, в этом что-то есть.

– Что-то? Да ты, верно, не врубился!

– Нет, совсем в тему не въехал.

Оператор вытащил пачку сигарет и предложил девушке, но та отрицательно покачала головой. Он достал сигарету, заложил ее за ухо и стал шарить по карманам в поисках зажигалки.

– Ты видел эту несчастную мать вчера? Ну, ту, что снимали на развалинах жилого дома в сюжете Си-эн-эн?

Эрик Мёрк подтвердил, что сюжет видел, хотя и не полностью.

– Где они только это чудище откопали? Сама постановка просто катастрофа! Черный костюм, неухоженная кожа, брови как у черта. А помнишь, как она ревела?! На жалость давила так многословно, что субтитры за ней не успевали, еще и раскачивалась взад и вперед, руками размахивала… А глазами как вращала! И в результате загубила свой единственный шанс. Миллионам зрителей было стыдно за нее, и кто, как ты думаешь, помнит теперь о ее погибших детях? Да никто, они преданы забвению! – Он прикурил и продолжил: – Ты спрашивал, что случилось. Так вот, если говорить о том, что случилось, речь надо вести о будущем, а не о прошлом. Именно поэтому мы и репетируем.

Эрик Мёрк согласился с такой логикой. Разумеется, оператор прав.

– Мне это прекрасно известно. Только вот ощущения возникают… как бы точнее сказать… какие-то скверные, что ли.

– Ты в рекламе работаешь?

– Да.

– Так в чем проблема? Она и так фантастически одарена, а мы сделаем ее гениальной! Конечно, надо будет еще над лицом поработать, чтобы создать впечатление, будто она косметикой не пользуется, но к этому мы вернемся послезавтра, когда будем давать интервью в эфир! Тебе тоже наверняка несколько эксклюзивных кадров пришлют для твоей домашней страницы. Пожалуй, черно-белых – в черно-белом варианте она лучше смотрится. А ты дождись передачи. Уверен, тебе понравится.

Девушка все это время стояла рядом с выражением устойчивой скуки на лице. Но вдруг вмешалась в разговор:

– Ты что, мозги потерял? А Пер Клаусен говорил, что ты умен. Да, мне надо все отрепетировать. Но разве ты не репетировал рассказ о своей сестре?

– А ты откуда знаешь?

– Сам-то как думаешь? Я ведь слушала, как ты о ней рассказывал. Ну так что, репетировал или нет?

– Вообще-то да… но в том случае речь ведь шла о другом.

Она дернула плечом и нетерпеливо крикнула в студию:

– Ребята, может, продолжим? Меня задолбал уже этот старый веник!

Глава 58

В вестибюле станции «Эстербро» Конрад Симонсен взял чашку кофе и устроился за дальним столиком. Утро началось замечательно, а закончилось ужасно. Накануне они с Графиней провели фантастический вечер и пообещали друг другу вскоре снова поужинать вместе. Он проснулся в превосходном настроении с каким-то славным ощущением во всем теле, а в ванной даже стал напевать, чего с ним не случалось уже много лет. Но когда он уже собирался выйти из дверей, почтальон принес письмо, и счастливый мир в одночасье разлетелся в пух и прах.

Отправителем письма в желтом конверте формата А-4 значился Пер Клаусен. Судя по почтовому штемпелю, бросили его в почтовый ящик накануне днем во Фредерисии, а содержал конверт шесть нечетких, отпечатанных на принтере фотографий Анны Мии. На одной она выходила из дверей своего подъезда, на другой – открывала замок на своем велосипеде, а на третьей – ехала на нем в сторону снимавшего. Само письмо состояло из двух строк псалма, содержание которого было известно Конраду Симонсену слишком хорошо. Если ночью смерть случится, ты с рассветом возвратишься. Тысячи мыслей закружились в голове, у него засосало под ложечкой, а на висках выступили капельки пота. Фотографии выскользнули у него из рук, а он сел на пол, пытаясь перебороть приступ паники. За два дня до этого Анна Мия отправилась на Борнхольм навестить подругу, которая только что стала матерью, и никакой опасности она не подвергалась. Здравый смысл подсказывал, что содержащаяся в письме угроза предназначена не дочери, а ему, что именно его автор намеревался напугать и выбить из колеи. Хладнокровный, четкий анализ ситуации – вот что сейчас требовалось больше всего, и он начал медленно приходить в себя по мере того, как роившиеся у него в голове вопросы стали выстраиваться в логическую цепочку. Как Пер Клаусен смог узнать, что Анна Мия его дочь? Не говоря уж о том, откуда ему известен ее адрес? За ним что, следили? Или все дело в газетах? Может, в какой-то из них сообщалось, что ему пришлось прервать отпуск, который он проводил с дочерью? Или есть какое-то иное объяснение? Он так и сидел на полу, не зная ответов и чувствуя себя совершенно беспомощным. Наконец взяло верх другое чувство, и тогда он смог подняться на ноги. А когда он наконец вышел на улицу, по его виду никто бы не догадался, что внутри у него все кипит, а чувство личной ненависти возрастает с такой силой, какой он за собой и не знал.

И вот теперь Конрад Симонсен наконец-то увидел человека, которого и поджидал. Инспектор дружелюбно поприветствовал его:

– Доброе утро!

Человек был прекрасно, хотя и несколько консервативно одет. Он был средних лет, но из-за почти совершенно лысой головы и сутулости казался значительно старше. Невыразительным голосом он ответил на приветствие:

– Доброе утро, инспектор уголовного розыска, или какого там звания вы успели достичь.

– Спасибо, что пришли.

Тот иронически улыбнулся:

– А что, у меня был выбор?

– Ну это ведь не допрос, напротив, я хочу попросить вас об услуге.

– Когда полицейский просит об услуге, он, как правило, имеет про запас целый набор угроз.

– На сей раз это не так. Я собираюсь просить вас об одной вещи, которая, скажем так, находится на грани закона, и если вы откажете в помощи, мы все равно расстанемся друзьями.

– А мы разве друзья?

Справедливый вопрос. Называть их беглое знакомство дружбой никак нельзя. Он несколько раз играл против своего нынешнего собеседника в открытых шахматных турнирах, но не видел его с тех пор, как двенадцать лет назад допрашивал, а позднее – свидетельствовал против него в судебном заседании. Конрад Симонсен задумчиво произнес:

– Нет, конечно нет, прошу прощения. Мы не друзья.

Он сделал глоток уже остывшего кофе. Вообще-то он был против дополнительного наказания в виде социальной изоляции. Это, во-первых, приводит к росту преступности, а во-вторых, ничуть не способствует торжеству справедливости. И если бы его об этом спросили, он сказал бы, что человек, отбывший срок, имеет право начать все с чистого листа. Но не излагать свою позицию собеседнику – не время, да и не место. Вместо этого Конрад Симонсен спросил:

– Как ваши дела?

Давний знакомый, поколебавшись, ответил, стараясь не вдаваться в детали:

– Так же, как и все последние годы. Я продолжаю курс лечения, держусь подальше от детей, не смотрю картинки, не смотрю фильмы, не читаю журналы.

– Это мне известно. Я ведь не терял за вами контроля, насколько это возможно. Но я не о том хотел спросить. Мне интересно, как вам живется.

Собеседник посмотрел на него с недоумением:

– Не так уж и хорошо. Веду одинокую жизнь, в основном у телевизора, иногда хожу в театр, читаю, чтобы убить время. Уикенды длятся бесконечно долго, отпуск тоже, и только в будни чувствую себя нормально. У меня ведь есть работа… – Он уставил взгляд в столешницу. – Я ужасно скучаю по моим сыновьям. Не могу забыть о них ни на минуту. Конечно, они уже выросли, но я ведь их не вижу. Хотя это естественно.

Конраду Симонсену ответ дался нелегко:

– Да, видимо, так и есть.

– Я понимаю. – Он поднял глаза, в которых читалась боль. – Спасибо, что вы спросили, а теперь скажите, чем я могу вам помочь.

– Для начала я хочу узнать ваше мнение относительно нынешней ситуации вокруг педофилов.

– Честно говоря, я боюсь. Однако единственное, что в моих силах, – зарыть голову в песок и ждать, пока все это не прекратится.

Конрад Симонсен сочувственно кивнул.

– Мне необходим альтернативный канал, чтобы как можно скорее получать информацию о телефонных разговорах. Кто кому звонил, когда, продолжительность разговора… Судебного решения у меня нет, а если бы и было, мы бы рисковали, что кто-то, скажем… по ошибке уничтожит именно те данные, которые мне необходимы. Так что я не надеюсь на официальные каналы, а неофициальные я уже полностью исчерпал.

В последнем случае он процитировал Графиню, которая одним движением руки могла добывать такого рода информацию.

– Ну что ж, меня это не удивляет.

– Вы хотите… вы можете мне помочь?

– По всей видимости, смогу. Один мой товарищ имеет свободный доступ ко всем нашим базам данных, включая старые резервные копии. Мне, конечно, надо с ним переговорить, но я почти уверен, что он согласится. Даже если мне придется… озвучить некоторые детали моей прошлой жизни.

– Вы боитесь?

– Скажите, а вы вообще следите за тем, что происходит?

Конрад Симонсен подумал, что у окружающих вошло в привычку задавать ему этот вопрос. Он не ответил, достал визитную карточку, что-то написал на обратной стороне, положил в конверт и протянул собеседнику:

– Вот, возьмите. На обратной стороне карточки номера моих телефонов, а в конверте ряд вещей, которые нам необходимо прояснить. По правде говоря, дело не терпит отлагательств, но я не могу вам приказывать, могу только просить… Позвоните мне после разговора с вашим другом. Если возникнут проблемы, тоже звоните.

Собеседник сунул в карман карточку, а конверт убрал в портфель.

– Вы найдете убийц этих пятерых?

– Без сомнения. Я обязан их найти. Не сегодня, так завтра, или на следующей неделе, или в следующем году. Рано или поздно я их найду, а если мне немного повезет, случится это очень скоро.

– Надеюсь на последнее. Тогда ненависть постепенно спадет…

Слова его прозвучали не особенно убедительно. Скорее как заклинание.

На прощание они обменялись рукопожатием.