Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Конрад Симонсен прервал рассказ:

– А где она похоронена?

Графиня посмотрела на Арне Педерсена, но тот покачал головой, и она, с сожалением всплеснув руками, продолжила:

– На тот момент Перу Клаусену исполнилось пятьдесят три года, и после гибели дочери он опускается как в социальном, так и в личном плане. В 1996 году с должности главного статистика «Униона» он переходит на работу сторожем здесь, в школе «Лангебэк». Приняли Пера Клаусена на новую должность благодаря дружеской услуге его бывшего шефа в «Унионе», который был знаком с директором школы в Гладсаксе. С этого момента он становится проблемной личностью: пьет, дебоширит, не следит за личной гигиеной. Тем не менее со своей новой работой он, против ожидания, справляется неплохо, хотя иной раз берет больничный и периодически не появляется на службе по причине пьянства. В общем и целом относятся к нему хорошо, но сам он по большей части держится в стороне и никогда не рассказывает о своей личной жизни. В последние годы ему, по-видимому, в какой-то мере удалось решить проблему с алкоголем. А полтора года назад он поведал директору, что у него рак толстой кишки, и с тех пор шестнадцать раз отпрашивался с работы, чтобы пройти курс лечения в Центральной региональной больнице в Гентофте. Всякий раз он отлучался на день-два, только в клинике об оказании ему каких-либо медицинских услуг ничего не известно.

Конрад Симонсен поднялся и долго стоял, глядя на интерактивную доску, точно хотел высмотреть в презентации Графини какую-то дополнительную информацию. Никто из присутствующих не вымолвил ни слова, в помещении слышался только звук компьютерного вентилятора. Наконец шеф ожил:

– Единственное, что я точно знаю, это то, что он наврал нам с три короба! Где он сейчас?

– В пивной, – ответил Арне Педерсен.

– Кто-нибудь из наших там есть?

– Двое, и еще двое на улице. Да не волнуйся ты, Симон.

Конрад Симонсен поглубже вздохнул и сказал:

– Да, и еще одно: я уговорил Каспера Планка помочь нам в расследовании этого дела.

Он глянул на сотрудников. Все четверо кивнули, и никто не произнес ни слова.

Графиня предложила Конраду Симонсену и Поулю Троульсену отвезти их по домам. Она слушала последний выпуск новостей, шеф кемарил, а Поуль Троульсен бормотал что-то о пицце. Попутчики ему не мешали. Когда новости закончились, Графиня выключила радио и толкнула в бок сидевшего на переднем сиденье Конрада Симонсена.

– Ты зачем пост выставил? Не слишком ли ты о себе возомнил?

– Если ты имеешь в виду сержанта, который дежурит у школы, то он стоит там, чтобы кое-чему научиться.

– Чему? Тому, что ночи в октябре холодные?

– Вежливому обращению с гражданами.

Поуль Троульсен просунул голову в зазор между спинками кресел:

– Нет, вам все же придется выслушать меня. Если никто из нас пиццу не заказывал, и школа тоже, то кто это сделал? Кто-то же ее заказал. И оплатил заказ, а он худо-бедно более чем на две тыщи крон тянет. Признайтесь, это выглядит странновато.

Графиня попыталась отвязаться от него, просто поддакнув: ей больше хотелось поговорить о толстяке-часовом.

– Послушай-ка, пицца была заказана к празднику, но ведь мы ничего не заказывали к празднику. С другой стороны, и персоналу школы ничего ни о каком празднике не известно. Секретарь школы уверена, что полиция или…

Конрад Симонсен внезапно проснулся и едва ли не в полный голос крикнул:

– Ты говоришь, праздник?! Когда был сделан заказ?

– Сперва я, конечно, подумал, что сегодня, но посыльный сказал, на фирме кончились ананасы, так что три пиццы не соответствовали заказанным. Выходит, заказ был сделан раньше, иначе они предупредили бы заказчика о том, что ананасы закончились.

– Проверь это, Поуль. Лично. Найди эту пиццерию и будь там к моменту открытия!

Поуль Троульсен весь вечер делал все, чтобы факт появления пиццы в школе обсудили серьезно, а тут вот как дело повернулось. Он смиренно ответил:

– О’кей, Симон. Будет сделано.

Графиня так ничего и не поняла:

– О чем речь, Симон?

– Думаю, о предусмотрительности преступников, но давайте дождемся завтрашнего утра.

Легче никому из них от этого не стало.

Глава 10

Хелле Смит Йоргенсен никогда не кричит. Криком делу не поможешь.

Зато она попискивает, как побитый щенок, маленький нежный лабрадор с черной шерсткой, она зарывается лицом в эту шерстку, потому что собака спит с ней, собака всегда спит с ней, это ее собака. Ей снится, будто она просыпается, пот течет по всему телу, так что ночная рубашка промокла насквозь, она отбрасывает перинку, зачем ей перинка в летний воскресный день, когда вся семья собралась на обед на садовом участке, стол накрыт на воздухе, погода прекрасная, национальный флаг поднят на флагштоке, все довольны, кроме нее, кроме нее и собаки. Им надо проснуться и скрыться оттуда, им надо встать с постели и найти таблетки, успокоительные таблетки: страх есть нормальная эмоциональная реакция человека, дядя Бернхард сидит во главе стола, детишки играют на лужайке, а она не играет: она взрослая, ей пятьдесят три года, она выучилась на медсестру, медицинская сестра Хелле Смит Йоргенсен – вот что написано на табличке на двери ее квартиры. Анксиометики: симптомы страха могут носить психический, физический и поведенческий характер. Она съеживается под периной и заливается смехом, потому что она взрослая, взрослая медсестра, дядя Бернхард – заместитель бургомистра, взрослый заместитель бургомистра, собака лежит рядом с ней, собака, в шерсти которой она может прятаться. Бензодиазепины: страх есть важный механизм выживания, включающийся, когда организму угрожает опасность. А ей ничто не грозит, у нее есть товарищи по группе: Стиг Оге Торсен и Эрик Мёрк защитят ее, Пер Клаусен убьет страх, а Ползунок казнит ночь. Дед предлагает им спеть, бабушка любит петь, особенно в солнечный летний день, все любят петь, она рассказывает бабушке, что он умер, и дядя Бернхард умер, и собака умерла, ее собака, которая спит рядом с ней; и все веселятся, а дядя Бернхард достает банджо. Лексотапил: приступы страха можно подавить с помощью медикаментов.

Они поют. Запевает дядя Бернхард, у него баритон, всем нравится дядя Берхнхард, дядя Бернхард поет так красиво, дядя Бернхард станет бургомистром, дядя Бернхард красив, всем известно, что дядя Бернхард красив. Три раза по три миллиграмма ежедневно, ей надо проснуться, пойти на кухню, стакан стоит на полке, ей надо принять три миллиграмма, трижды по три миллиграмма, сейчас! Быстро, как только проснется, еще до того, как зазвучит песня, ей надо встать до того, как начнется песня, все молчат, все глядят на нее, дядя Бернхард улыбается, у дяди Бернхарда красивая улыбка, дядя Бернхард так красив, когда улыбается, дядя Бернхард поет ее песню, иностранную песню, только она и дядя Бернхард понимают по-иностранному, дядя Бернхард поет ее иностранную песню, только она и дядя Бернхард понимают ее.

– Be my life’s companion and you’ll never grow old.

Она взрослая. Ей пятьдесят три года.

– I’ll love you so much that you never grow old.

Она медсестра. Она сильная.

– When there’s joy in living, you just never grow old.

Ей нечего бояться. У нее есть таблетки.

– You’ve got to stay young, cause you’ll never grow old[7]7
  Стань спутницей моей жизни, и ты никогда не состаришься./ Я буду любить так сильно, что ты никогда не состаришься./ Если жизнь тебе в радость, ты никогда не состаришься./ Ты останешься молодой, потому что никогда не состаришься (англ.; припев одной из песен Тома Хэнка).


[Закрыть].

Песня льнет к ней, песня обволакивает. Дочери ночи неистовствуют на солнечном свету, песня прогоняет страх, солнце пропадает, и флаг, стол, дом, дед – все исчезает, и песня больше не звучит, и медсестры больше нет. Вокруг темь, вокруг тишина, вокруг ужас, она прячет лицо, зарываясь в собачью шерсть, она слышит шаги: она такая маленькая, а шаги такие тяжелые: чтобы избавиться от приступов панического страха, надо пройти курс психиатрического или психотерапевтического лечения.

Терапия отпугивает страх, и он пропадает. Дядя Бернхард отпугивает собаку, и она исчезает.

Она чувствует запах его бриллиантина.

Она слышит, как он судорожно хватает ртом воздух, она чувствует, как его пальцы раскрывают ее лоно.

Хелле Смит Йоргенсен никогда не кричит. Криком делу не поможешь.

Глава 11

Пальцы практиканта прямо-таки летали над клавиатурой, и комнату наполнили звуки, похожие на те, что издает при движении просунутая между спиц велосипедного колеса полоска картона. Графиня оторвалась от чтения и стала исподтишка подглядывать за тем, как он работает. Это был совсем еще юный парень со светлыми вьющимися волосами, голубыми глазами и открытым лицом. Ростом он не шибко задался, был он хил и тщедушен, а одевался, по мнению Графини, мягко говоря «эклектично». Над верхней губой у него красовался пушок – весьма хилый предвестник будущих усов. А когда он улыбался, у Графини возникало сильное желание погладить его по голове и спасти от беспощадного мира, который вряд ли предоставит ему серьезные шансы на выживание. Во всяком случае, так ей казалось.

– А та, которая nice design[8]8
  Здесь: красотка (англ.).


[Закрыть], она тоже в полиции служит?

– Ее зовут Полина. Да, она тоже из полиции. Да ведь она тебе сама об этом говорила.

– Извини, должно быть, говорила. Только я больше глазел на нее, чем слушал.

– Ну, ты не один такой.

– А другая? Та… ну, еще одна?

– Она психолог. Нам надо с ней переговорить.

– А что она натворила?

– Да ничего. Как там дела с моим ноутбуком?

– Скоро закончу. Я послал эсэмэску тому, бородатому. Приятный такой… секунду… Ага, вот и он.

Записная книжка Графини появилась на мониторе. Компьютер, как нечто само собой разумеющееся, словно продолжил его мысли.

– Поуль Троульсен. Надо бы мне имена выучить. Он, кажется, в «Макдоналдс» отправился, верно?

– Нет, в пиццерию. А что ты ему написал?

– Чтобы он две колы по дороге прихватил. Я что-то не так сделал? Я сам заплачу.

– Да нет, не в том смысле, просто, мне кажется, он эсэмэски не читает.

Парень покосился на монитор, убедился, что помощи ждать неоткуда, и пожал плечами.

– Завтра мы возвращаемся в управление, там в столовой купишь себе колу.

– Здорово! А с боссом мне надо будет встретиться? С этим, здоровяком. Я его вчера по телику видел.

– Ты с ним сегодня встретишься, только здоровяком его не называй.

– Да я не в том смысле, он такой… крутой.

– Не называй его ни здоровяком, ни крутым.

– Понял.

– Зовут его Конрад Симонсен, он сейчас в спортзале, с гостем. Может, нам удастся его выловить, пока он в город не уехал.

Мальте Боруп внезапно застыл. Словно картинка на мониторе.

– Мне вот только бы трупов не видеть. Если можно.

– И не увидишь, их давно увезли.

– Класс!

– Ну, наверно, можно сказать и так.

Впрочем, ответ на вопрос, действительно ли повешенных уже увезли, зависел от того, кому его задавали. Женщина, которую в этот момент высадило у здания школы такси, похоже, намеревалась придать беседе более интересный поворот.

Увидев подъехавшую машину, Конрад Симонсен затушил сигарету о стену здания, оставив на ней безобразную черную черту. Он был не в духе, можно сказать, раздражен: ночь оказалась слишком коротка, и голова у него пухла от обилия информации, которую он, как предполагалось, обязан был разложить по полочкам, расставить по ранжиру. Всякий раз, когда ему удавалось определиться с одним из них, на смену ему неожиданно сваливалось два новых. Так всегда бывает в начале расследования, особенно такого дела, как нынешнее, вызвавшее, мягко говоря, пристальное внимание общества. Правда, мысль об этом в сложившейся ситуации весьма слабо утешала. К тому же накануне он забыл позвонить Анне Мие, несмотря на свое обещание, которое она, кстати, клещами из него не тянула, а еще он забыл поблагодарить Графиню за книгу, о чем ему теперь было мучительно вспоминать. Мало этого, он зачем-то вдруг решил именно этим утром изменить режим питания, позавтракав йогуртом, и теперь, кроме всего прочего, еще и мучился от острого чувства голода. Изобразив улыбку, которая никак не могла возникнуть на его лице естественным образом, он вышел навстречу гостье.

Перед ним стояла маленькая невзрачная женщина. Они вежливо поздоровались. Сухим, напрочь лишенным модуляций голосом она вдруг спокойно произнесла, словно прочитав его заветные мысли:

– Я чувствую, кому-то очень хочется откушать рыбного филе.

Он знал, что она иронизирует. Изредка она позволяла себе слегка подколоть его за здравомыслие, но просто так, в шутку. Так уже не раз бывало.

– Мыслями сыт не будешь. Нам сюда.

Конрад Симонсен был человеком рациональным. Он не верил ни в привидения, ни в магический кристалл, ни в перекрестье земляных лучей, и в ящике для цветов у него на балконе зимой никогда не лежала сберегающая от троллей железяка. То, что он все же допускал в свой устроенный по правилам логики мир эту тщедушную женщину с ее сверхъестественными талантами, объяснялось ее умением выискивать точные, правильные и относящиеся к делу факты, ценность которых намного превосходила ценность случайных догадок.

Время от времени она ошибалась, иногда оказывалось, что ей вообще нечего сказать, – впрочем, Конрад Симонсен давным-давно оставил попытки понять, каким образом она добывала свою информацию.

Обычно они встречались у нее дома в Хойе-Тострупе, где она вместе с мужем занималась своей весьма прибыльной, но не особо афишируемой практикой. Муж называл себя Стефаном Стемме и в рекламных целях рассылал по Интернету всякие невероятные истории. Конрад Симонсен время от времени получал от него по электронной почте аудиопослания, однако, как правило, стирал их, не прослушав. Собираясь нанести ей визит, он всегда брал с собой какой-либо предмет или нечто, имевшее отношение к делу, в связи с расследованием которого он и обращался к ней за помощью. Так же, как собаке-ищейке, ей была необходима какая-то материальная основа. Но по данному конкретному делу никаких вещественных свидетельств не было, и поэтому они договорились, что в качестве компенсации ей будет позволено осмотреть место преступления, а там уж выяснится, проявят себя духи или нет.

Духи не только проявились, они, кажется, буквально толпились перед ней.

Не успев войти в зал, она тут же вытянула вперед руку и стала попеременно поглядывать на пол и на потолок, точно в помещении шел дождь. При взгляде вверх лицо ее искажала гримаса.

– Какого-то мужчину кастрировал его собственный сын. На полу капли крови. – Сказав это, она вдруг отпрыгнула назад, едва не врезавшись в Конрада Симонсена.

– Ну-ну, – сказал он, стараясь не выказывать никаких эмоций. – А кто они?

И тут началась чертовщина. Она вперила беспокойный взгляд в пространство и сжала голову руками. Она не произнесла ни слова, если не считать того, что несколько раз пронзительно крикнула «нет!». Судя по мимике и жестам, перед ней разворачивалась какая-то неприятная сцена. Видения продолжались довольно долго. Женщина закрывала руками то глаза, то уши, то, наоборот, прислушивалась к чему-то, то шевелила губами, словно читая молитву. А однажды в ужасе отвернулась.

Наконец она замерла, вперив пустой взгляд в пространство.

Конрад Симонсен с нетерпением ожидал окончания действа, но хранил при этом молчание, даже когда оно слишком затянулось. Женщина еще долго стояла, замерев, явно не желая делиться с ним тем, что узнала. То, что она наконец произнесла, не столько разочаровало его, сколько ошарашило: она явно солгала, впервые на его памяти.

– К сожалению, других сигналов я не приняла. И вообще, мне пора домой.

Глава 12

Лицо у него было бледным, мясистым, глазки – крошечные и колючие, как два буравчика, а узкие губы – плотоядно-алые, словно подкрашенные. Рыбье какое-то лицо.

Оно занимало три четверти экрана, а на оставшейся четвертушке была видна спинка кресла с наброшенным на нее датским флагом.

Мужчина смотрел куда-то вниз, и лицо его оставалось непроницаемым, потом рот вдруг растянулся в ухмылке – словно кто-то дернул за уголки, – и он облизал губы своим ярко-красным языком. Он что-то неразборчиво произнес, на этом запись кончилась, и лицо на экране застыло все с той же отталкивающей ухмылкой.

Анни Столь, журналистка из газеты «Дагбладет», сообщение о высылке которой за пределы Королевства инспектор Симонсен воспринял бы с превеликим удовольствием, содрогнулась от отвращения. На всякий случай она поискала глазами наушники, но, убедившись, что их, как обычно, кто-то увел, оставила поиски. Послание, сопровождавшее клип, оказалось анонимным: в графе «отправитель» стояло «Челси», но ясности это не прибавило. Впрочем, она привыкла получать послания, подписанные псевдонимами, потому не собиралась тратить время на эту запись.

Зазвонил телефон. Она схватила трубку и, услышав знакомый голос, с улыбкой слушала, что он ей говорил, а потом ответила:

– Конечно, я прекрасно помню Каспера Планка, и если нам удастся сделать с ним интервью в завтрашний номер, это будет суперхит, а ты получишь две тысячи.

Какое-то время она снова слушала собеседника и наконец сказала:

– Ладно, две с половиной, договорились! Да, скажи, Арне Педерсен, ну, ты знаешь, правая рука Конрада Симонсена, – говорят у него карточный долг. Тебе об этом что-нибудь известно? – и снова выслушала реплику собеседника, на сей раз совсем короткую. – Понимаю, понимаю. Как думаешь, удастся мне вытянуть комментарий из Конрада Симонсена или Каспера Планка?

Слушая ответ, она удалила сообщение и пролистала почту. До окончания разговора она успела прочесть две новых эсэмэски:

– Черт возьми, для этого дела у меня есть кое-кто на примете. Крошка Лолита Анита. Несмотря на имечко, она столь добродетельна, что ей бы в монахини идти, а не на журналистку учиться. Видишь, я выполнила оба твои условия. Пожалуйста, перезвони, я хочу знать, как будут развиваться события.

Положив трубку, она громко позвала:

– Анита!

Глава 13

Институт судебной медицины – не самое привлекательное место в Копенгагене, и хотя Конрад Симонсен по долгу службы часто его посещал, уходя, он всякий раз испытывал облегчение. Возможно, его угнетал пропитавший все и вся запах родалона, раздиравший глотку и обжигавший ноздри, – запах, который при всей своей едкости не мог вытеснить другой запах, сладковатый и тяжелый; не исключено, что его удручало и весьма неприятное сочетание суперсовременной аппаратуры и бело-серых органов в допотопных склянках, взгляд на которые пробуждал воспоминания о средневековых анатомах и их полуподпольных опытах на трупах. Институт представлял собой закрытый мир, где лишь немногие посвященные чувствовали себя в своей тарелке, но Конрад Симонсен к их числу не принадлежал.

Артур Эльванг докладывал о предварительных результатах вскрытия. Он опять исписал всю доску и в очередной раз небрежно стирал записи, освобождая место для новых пометок. Конрад Симонсен покосился на Арне Педерсена и Полину Берг, которые сидели справа от него и внимательно слушали профессора. В отличие от руководителя криминально-технического отдела Курта Мельсинга – тот сидел по другую сторону от шефа убойного отдела и кемарил. Курта Мельсинга уважали за способности и таланты, а кроме того (в противоположность профессору), он слыл человеком, весьма приятным в общении. Временами его голова клонилась к столу и он начинал сладко посапывать, но тут же просыпался, а минут через пять все повторялось. Собравшиеся относились к этому без насмешек, зная, что он всю ночь провел на ногах.

Профессор выступал уже целый час, и было непохоже, что он собирается когда-нибудь закруглиться. Ничего обнадеживающего по поводу хода расследования он не сообщил. Основное время доклада заняло детальное описание трупов. Судмедэксперты установили, что все пятеро были убиты в среду, между 13.30 и 14.00. Четверо мужчин были повешены, пятый был задушен. По-видимому, это произошло в тот момент, когда у него на шее уже была веревка. Не было практически никаких данных, позволявших установить личности покойных, так же, как не удалось отыскать каких-то общих примет. Возраст – от сорока пяти до шестидесяти пяти лет, двое крепкого телосложения, трое в плохой физической форме.

Одно было хорошо: Артур Эльванг разработал схему, которой Конрад Симонсен собирался втихаря воспользоваться. Профессор взял за точку отсчета главный вход в спортзал, назвал ее север, провел оттуда воображаемую линию к торцевой стене помещения и дал жертвам соответствующие имена: г-н Северо-Восток, г-н Северо-Запад, г-н Юго-Восток, г-н Юго-Запад и Центр.

Когда выступление наконец закончилось, полицейские получили возможность задать уточняющие вопросы, и первым подсуетился Арне Педерсен:

– Вы не могли бы еще раз повторить, что там с одурманиванием жертв?

Профессор кивнул и почти слово в слово повторил сказанное ранее:

– Все пятеро находились в полубессознательном состоянии, поскольку за два часа до смерти им ввели стезолид. Стезолид представляет собой сильное успокоительное средство, под воздействием которого – в зависимости от дозы – человек либо засыпает, либо пребывает в полубессознательном состоянии. Препарат вводили внутривенно. У всех жертв остались следы от укола на левом или правом предплечье и кровоподтеки чуть ниже плеча, по всей вероятности, от медицинского жгута. Концентрация стезолида у них в крови одинакова почти до десятой доли, а это означает, что им были введены различные дозы препарата, в зависимости от веса тела каждого. Похоже, дозы были рассчитаны профессионалом, который и сделал уколы: игла шприца попадала в вену с первой попытки. Полагаю, инъекции произвел человек, разбирающийся в медицине.

Арне Педерсен уточнил:

– Вы говорите в полубессознательном состоянии?

– Да, концентрация стезолида не шибко высока, воздействие препарата носило ограниченный характер. Полагаю, что целью было привести их в состояние прострации, чтобы с жертвами было легче обращаться.

– То есть лишить их воли?

– Что-то в этом роде. Всего на пару часов, чтобы они не могли сопротивляться.

– Вы говорите, кто-то рассчитал вес их тел. Их что, взвешивали?

– Вряд ли. Более вероятно, что расчет произвел специалист, исходя из телосложения и роста.

Настала очередь Конрада Симонсена. Он записал несколько вопросов в своем блокноте, но вдруг обнаружил, что не в состоянии ни прочитать, ни вспомнить первый из них. Искусственная пауза заставила всех с недоумением посмотреть на него, и даже Курт Мельсинг проснулся – из-за внезапно наступившей тишины. Конрад Симонсен сразу перешел ко второму вопросу:

– Насчет идентификации личности. Правильно ли я понял, что у нас есть частично неповрежденный зуб?

– Да, принадлежавший г-ну Северо-Западу, но – подчеркиваю – «частично». Тем не менее, если мы примем во внимание его примерный возраст, этого будет достаточно для установления личности. Если, разумеется, ты сподобишься разыскать его зубного врача или стоматологическую карту.

– Ты говоришь, что г-ну Северо-Востоку имплантировали искусственный сердечный клапан приблизительно сорок лет назад, когда ему было чуть за двадцать – можно ли выяснить, где и когда это произошло?

Арнут Эльваг задержался с ответом:

– Возможно, у него был ревматизм. Зуб даю, операцию провели датские хирурги. В какой-то из наших больниц в период с 1961 по 1968 имплантировали искусственный сердечный клапан молодому человеку от девятнадцати до… скажем, двадцати пяти лет. Он наверняка принимал препараты для разжижжения крови – мареван или маркумар. На этот счет анализ будет сделан позднее. Многое говорит в пользу того, что он ежеквартально сдавал МНО-анализ[9]9
  МНО (Международное нормализованное отношение, INR) – показатель системы свертывания крови.


[Закрыть], чтобы контролировать действие лекарства, то есть обращался в больницу. Это достаточно серьезная основа для идентификации. Такого рода операций в те времена проводилось не так уж много.

Арне Педерсен встрял с вопросом:

– А вы не могли бы нам помочь?

Сама по себе мысль была здравой, профессор наверняка блестяще справился бы с такой задачей, но учитывая объем свалившейся на него работы, рассчитывать на помощь профессора не стоит. А если принять во внимание его возраст, вопрос может показаться просто бестактным.

Конрад Симонсен пришел на выручку коллеге:

– …и порекомендовать кого-нибудь, с кем мы могли бы сотрудничать?

Артур Эльванг с недоумением переводил взгляд с одного на другого.

– Господа, вы так перебиваете друг друга, не поймешь, кто о чем спрашивает.

Арне Педерсен и Конрад Симонсен сняли свой вопрос.

Настал черед Курта Мельсинга. Он с энтузиазмом пустился в рассуждения на тему о сотнях вариантов пятен крови. В отличие от профессорского, его выступление оказалось невнятным и в общем-то бессвязным. Симонсен вынес из него только то, что пол в спортзале был покрыт пластиковой пленкой и газетами. Ну а то, что докладчик – большой специалист по пятнам крови, новостью ни для кого не являлось. В конце концов не выдержал даже Артур Эльванг и в весьма невежливой манере прервал выступающего:

– Никому не интересно слушать про твои кровавые пятна, Курт. Делай вывод – вот чего все ждут!

Ничуть не обидевшись, Курт Мельсинг вытащил из кармана несколько исписанных листков и стал зачитывать написанное, таким образом признав свои ограниченные возможности говорить без бумажки:

– Наши измерения плоскостей сечения, углов направления цепи пилы, а также анализ кровоподтеков на трупах, показывают, что злоумышленник вел пилу справа налево под углом примерно 60 градусов по отношению к полу. Тот, кто орудовал пилой, находился примерно в метре над трупом, который расчленял. Кроме того, очевидно, что все пятеро перед повешением располагались на некоем возвышении. Ко всему прочему для недопущения появления пятен крови на теле часто использовалась какая-то ровная поверхность. Если суммировать вышесказанное, по всей вероятности, на полу был воздвигнут целый подиум высотой приблизительно полтора метра. Сцена с пятью опускными люками. Это была основательно подготовленная церемония. Практически казнь.

– Черт бы их всех побрал!

Эти слова принадлежали Арне Педерсену. Он произнес их тихо, но все его услышали, потому что в зале установилась тишина. Углы надрезов, скорость оборотов, остатки еды в желудках и зубной протез на краткий миг отошли на второй план, а на первый выплыла картина чудовищной смерти пяти человек. Нарушил молчание Артур Эльванг:

– Да уж, приятного мало. Итак, жертв, находящихся в полубессознательном состоянии, доставляют в спортзал и ставят на подиум. Одежду с них снимают. Обнаженные, со связанными сзади руками и со связанными же ногами, они стоят каждый с петлей на шее. Мы обнаружили остатки клея у них на лодыжках и в нескольких случаях в нижней части предплечий. Похоже, преступники использовали особой крепости тейп. Потом их начали вешать, и сразу же после удушения, но еще до убийства следующей жертвы, у повешенного отрезали кисти рук. Кроме того, разрезы на лицах сделаны под разными углами. Как уже сказано, анализ кровоподтеков и углов дает ключ к выводам криминально-технического характера. Мы даже можем с уверенностью назвать очередность. Сперва г-н Юго-Запад, затем г-н Северо-Запад и г-н Юго-Восток. Как уже говорилось, г-н Северо-Восток представляет собой исключение, а г-н Центр погиб последним. Надругательство над половыми органами жертв производилось уже после того, как убрали подиум.

Присутствующие явно ожидали, что Конрад Симонсен сейчас выскажет свое мнение, однако тот, не обращая внимание на сосредоточившиеся на нем взгляды, надолго задумался. Наконец он тихо произнес:

– Пластик на полу, сверху газеты, чтобы впитать кровь, затем целый подиум, который смонтировали по случаю, а потом разобрали и увезли. Так?

– А ведь этот сторож работал у своего отца в столярной… – произнесла Полина Берг.

Конрад Симонсен прервал ее:

– Помолчи, Полина. Что скажешь, Курт?

Курт Мельсинг был столь же лапидарен, как и Конрад Симонсен, вот только нотки сомнений в его голосе отсутствовали:

– Так все и происходило, Симон. Я понимаю, это звучит жутко, но тем не менее.

– И никаких сомнений?

– Никаких.

Экспертно-криминалистический отдел подготовил целую презентацию, где роли действующих лиц исполняли составленные из спичек человечки, а комментировал происходившее на экране Артур Эльванг. Клип длился почти две минуты, с наездом камеры на представляющие особый интерес детали. Анимация была выполнена в трех измерениях, и хотя полного впечатления, что все происходит вживую, не возникало, она вполне передавала ощущение ужаса, который творился в спортзале, и это подействовало на всех присутствующих без исключения.

Они посмотрели клип дважды.

Курт Мельсинг добавил единственный комментарий:

– У нас двое преступников, но он мог быть и один, или, раз уж на то пошло, их могло быть пятеро. Нам это неведомо, и никаких версий мы предложить не в состоянии.

По окончании совещания Конрад Симонсен остался в институте. Сперва он распорядился, чтобы психологом Дитте Люберт в дальнейшем занималась не Полина Берг, которая ничего путного от нее и не добилась, а – в зависимости от того, кто посвободнее – Графиня или Арне Педерсен.

Когда двое его сотрудников ушли, Конрад Симонсен обратился к Артуру Эльвангу:

– Ты не мог бы прочесть мне коротенькую лекцию о черепно-лицевой реконструкции?

Старик оживился, оседлав любимого конька.

– Этот метод используется для установления личности, но только не у нас в Дании, где существует хорошо отлаженная система судебной одонтологии, что вкупе с наличием эффективно работающих стоматологов, тщательно заполняющих стоматологические карты пациентов, дает возможность идентифицировать личность гораздо быстрее, дешевле и более достоверно. Впрочем, он довольно часто применяется в Англии и США, где не такой строгий порядок регистрации граждан и где имеются квалифицированные специалисты в данной области. В Штатах их называют Forensic anthropologists[10]10
  Судебно-медицинские антропологи (англ.).


[Закрыть]. Лицо воссоздают на основе неопознанного черепа, а сам метод предполагает использование как анатомических, так и статистических факторов. Фрагмент за фрагментом воссоздаются мышцы или группы мышц с помощью лучинок, наклеиваемых на кости черепа. Лучинки исходят из заданных пунктов и укорачиваются в зависимости от средней толщины мягких тканей в соответствующем месте. Реконструкцию обычно осуществляют в глине, то есть у антрополога, по идее, должны быть еще и способности к работе с пластическими формами. Правда, полное воссоздание невозможно. К примеру, нельзя реконструировать уши. – Он сделал небольшую паузу, а затем задумчиво произнес: – Задавая вопрос, ты, естественно, подразумеваешь, можно ли этим методом воспользоваться в нашем случае.

– Именно. Идентификация личностей жертв – это для нас решающий фактор. Вероятность того, что мы сможем установить личности г-на Северо-Запада и г-на Северо-Востока благодаря зубам одного и искусственному сердечному клапану другого велика, но на это может уйти слишком много времени, да и полной уверенности в том, что мы добьемся результата, у нас нет. Если ты в состоянии предоставить мне изображения, более или менее соответствующие облику жертв, я бы хотел, чтобы ты занялся этим прямо сейчас, а не через неделю, когда я и так буду сидеть на бобах. Да, не забудь, с финансированием на сей раз проблем нет.