Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Глава 34

Конрад Симонсен сидел у себя в кабинете, пытаясь прочесть целую груду отчетов, с пугающей быстротой скапливавшихся на письменном столе последние несколько дней. Задача представлялась невыполнимой, но он старался изо всех сил, бегло просматривая большинство из них и надеясь, что авторы остальных оказались более лаконичны. Он ударно поработал пару часов, и тут у него начали слезиться глаза. Всякий раз он испытывал досаду, чувствуя себя стариком. Симонсен повернул лампу и какое-то время пытался читать без очков, но это только усугубило ситуацию. Тогда он нашел в ящике письменного стола пачку салфеток и продолжил чтение, то и дело промакивая с глаз слезы и проклиная коллег за неумение выражаться коротко и ясно. С горем пополам ему удалось прочесть еще пять документов, и он уже потянулся за шестым, когда и дверь постучали и в помещение вошел Арне Педерсен.

– Вы заняты, Симон?

– Да, как видишь.

Он красноречивым жестом положил руку на груду отчетов, осознанно выбрав тот, который уже прочел, поскольку он оказался толще, чем еще не проработанный. Арне Педерсен кивнул и без всякого сочувствия и голосе спросил:

– А почему плачете?

– Да глаза уже не те, что раньше. Скажи-ка, а у салфеток существует срок годности? Эти почему-то не шибко хорошо впитывают влагу.

Он собрал использованные салфетки, маленькими шариками валявшиеся на письменном столе, швырнул в корзину для бумаг и выслушал ответ Арне Педерсена.

– Они могут быть хорошего или плохого качества, но насколько я понимаю, крайнего срока реализации не имеют, если тебя это интересует. Может, вам просто более сильные очки нужны. Сходили бы к окулисту.

– Благодарю за совет, я его запишу. А ты с чем пришел? Что-то важное?

– Да нет, не особо. Я о том электронном письме о педофилах, которое вы просили меня посмотреть. Хотел поговорить, но могу переслать свои размышления в письменном виде.

– Нет, ради всего святого! Не надо в письменном виде! Лучше присядь и расскажи. Мне, в сущности, тоже не мешало бы сделать паузу.

Арне Педерсен сел, а шеф, наоборот, поднялся, чтобы размять затекшие ноги. Через мгновение он уже выглядывал в окно. Солнце клонилось к закату, по улицам гулял ветер. Он вернулся на свое место и тяжелым взглядом уставился на подчиненного.

– Ну, раз уж ты здесь объявился, я хотел бы уладить с тобой одно дельце. И надеюсь, ты будешь соблюдать нашу договоренность в будущем.

Скорее по тону, а не по словам можно было догадаться, что Конрад Симонсен надел на себя фуражку начальника. Арне Педерсен выпрямился на стуле.

– Отныне ты прекращаешь любовные похождения на работе, а уж тем более на месте преступления.

– Но…

– И не вставать в позу обиженного. У меня других дел хватает, кроме как уговаривать Курта Мельсинга не… скажем так, не проводить определенные экспертизы в связи со смертью Пера Клаусена.

Он выставил вперед руку в знак того, что не потерпит возражений, и продолжил:

– И я вовсе не желаю знать, так ли уж они необходимы, эти экспертизы. А вот в чем я заинтересован, так это в том, чтобы никогда больше не оказываться в подобной ситуации. Надеюсь, мы поняли друг друга!

Непрочные защитные бастионы Арне Педерсена моментально рухнули:

– Да, безусловно. Такого больше не повторится, шеф.

Собеседники умолкли, обдумывая случившееся, потом Конрад Симонсен сказал примирительно:

– Ладно, что там насчет письма? Что удалось обнаружить?

– Сервер немецкий, физически он располагается в Гамбурге, и вы можете сами догадаться, кто взял его в аренду. Вернее, кто арендовал в нем гостевую.

– Пер Клаусен, разумеется.

– Он держал ее в течение года и платил за нее через Интернет своей банковской картой Visa/Dankort. Американские адреса были несколько раз опробованы в течение лета с компьютера в библиотеке Лангебэкской школы, то есть опять Пер Клаусен наследил. Но интересно, как они начали рассылку. А начали они ее с мобильного телефона, подключенного к передающей мачте, расположенной там, где Юллингепай пересекает третье транспортное кольцо, то бишь в Рёдовре. Наши компьютерные ботаны сидят за отчетом, который ты получишь не позднее понедельника.

– С мобильного телефона? А номер известен?

– Сим-карта продана на одной из заправочных станций Статойла, пока не известно, на какой именно, но это выясняют. Электронные адреса были куплены в одном или нескольких местах. А всего их набралось около пятисот двадцати тысяч, так что проект не из дешевых. Поиском того, кто их выдал, тоже занимаются несколько человек.

– Хорошо, Арне. Я отмечаю, что рассылка писем через Пера Клаусена связана с преступлением, и это, естественно, интересно, но в то же время это было уже понятно. Кроме того, Пер Клаусен отправился в Рёдовре, чтобы… ну нет, этого он, разумеется, сделать не мог по известной причине. Я, наверное, слишком устал, да и вообще, стар я уже для такой работы.

Арне Педерсен криво ухмыльнулся и сделал вывод за шефа:

– Так что Рёдовре надо отметить на случай, если это место всплывет в другой связи.

– Да. Что-нибудь еще? Есть новости по поводу опознания?

– Ни малейших. Никто не разыскивает пятерых пропавших мужчин, во всяком случае пока, но по поводу Йенса Аллана Карлсена работа, естественно, ведется. К тому же Графиня с Полиной уже в Миддельфарте. Фотографии, сделанные группой Эльванга скоро будут опубликованы, личности троих оставшихся вскоре будут установлены, если все пойдет нормально.

– То есть как это – нормально?

– Просто надо учесть, что на нас обрушится поток ложных обращений. Меня нисколько не удивит, если большую часть завтрашнего дня придется потратить на то, чтобы отделить зерна от плевел. Многие не хотят, чтобы мы распутывали это дело.

– Теперь понятно. Посади побольше людей проверять имена. Другого ничего не остается. Ты выяснил, почему Анни Столь было так важно получить фото на несколько часов раньше остальных?

– Пока нет. Но, может, удастся что-то выведать вечером. Я обещал позвонить ей, как только мы выясним личности других жертв.

– Ладно, попробуй. А что насчет похорон Пера Клаусена?

– Ну, мы вдоволь нафотографировали, как вам известно. Там присутствовало довольно много народа, и большинство из них нам неизвестны, так что пока делать нам с этими фото нечего. Я приостановил работу по выявлению личностей, принимавших участие в церемонии.

– На каком основании?

– Работа требует слишком много ресурсов, затраты не соответствуют ожидаемым результатам. В первую очередь потому, что подавляющая часть участников попросту не захочет с нами общаться. Но я тебе об этом вчера написал.

– Хм-м, да, забросил я свою почту, но объяснение логичное. У тебя еще что-нибудь?

– Нет, ничего особо важного.

Разговор был окончен, и Арне Педерсену следовало бы исчезнуть, но вместо этого он смущенно ерзал на стуле и все старался – безуспешно – найти слова.

Когда пауза стала мучительной, Конрад Симонсен сказал:

– Ну, что еще? Давай, Арне, выкладывай! У меня времени в обрез, так же, впрочем, как и у тебя.

– Да знаю я… просто… ну, в общем, я всегда думал, как неприятно получить от вас нахлобучку.

– Да ведь, черт возьми, в том-то и смысл, что неприятно, тем более все уже в прошлом. Что ты там задумал? Надеюсь, не станешь просить тебя пожалеть?

– Да нет, конечно нет. Вовсе нет. Но я подумал о Полине… понимаешь, я несу ответственность… ну, то есть мы в том классе оказались по моей инициативе и…

Он снова умолк.

– И что же?

Наконец он собрался с духом:

– В общем, я надеюсь, ты не станешь устраивать выволочку ей. То бишь, удовольствуешься мной.

Конрад Симонсен и думать не думал о том, что по справедливости Полина Берг тоже заслуживает нагоняя. Он нахмурил брови, уставился на руки и задумчиво кивнул, словно строгий, но справедливый отец, который в виде исключения решил проявить снисхождение. Но продержался он в этой роли лишь до тех пор, пока не поднял взгляд и не посмотрел на Арне Педерсена, после чего от души расхохотался.

– Я вообще-то раз восемь с духом собирался, чтобы тебя урезонить, и к тому же равноправие у нас или нет, уверен, что одного тебя вполне достаточно. Ну а кто с кем гуляет, меня не касается, если не считать того, что ты получил прямое указание вести себя с Полиной достойным образом. Она отличная девушка, в отличие от некоторых других, с которыми ты раньше путался.

Обстановка разрядилась, вместо головомойки случился мужской разговор, и Арне Педерсен с облегчением сказал:

– Я знаю, что это непорядок. При том, что у меня семья, дети и все такое. Но она меня заворожила. Я чувствую себя так, словно получил незаслуженный подарок.

– Хм, да ты с течением времени целую кучу пакетов с подарками по-черному растранжирил, насколько я помню…

Это предложение Конрад Симонсен так и не закончил. Внезапно его поразила одна мысль. Он ведь тоже недавно получил подарок в виде книги о шахматной игре, подарок, за который так и не поблагодарил дарителя. Он раздраженно стукнул кулаком по столу и покраснел. Арне Педерсен заинтересованно спросил:

– Что случилось? Расскажите.

Однако собеседник его призыву не внял, а указал на дверь:

– Ничего особенного. Это личное. Выметайся!

Глава 35

Женщина в подъезде произнесла с холодной яростью в голосе:

– Дверь не закрывается, как видите. Что-то с замком. Вот он и попросил меня присматривать за квартирой в его отсутствие, – будто кто-то попрется на седьмой этаж, чтобы его обворовать… Но я согласилась, что ж тут скажешь, мы же вроде добрые соседи. А сейчас ничуть не жалею. Дважды я выходила в подъезд посмотреть, не случилось ли чего, и во второй раз услышала какие-то странные звуки и вошла. Оказалось, это телевизор работал, он видео забыл выключить. Войдите и поглядите, чем занимается ваш дружок. Скотина.

Она жестом указала на дверь. Один из мужчин нерешительно запротестовал:

– Мы не так уж хорошо его знаем и не можем вот так, запросто к нему ворваться.

– А вы сперва его фильм посмотрите, может, по-другому запоете. А что с Ангелиной?

Внезапно по лестнице пробежал мощный сквозняк – это распахнулась дверь за спиной женщины. Из-за двери вышла девочка, ветер трепал ее длинные черные волосы. Молча, не глядя ни направо, ни налево, она проскользнула мимо мужчин к соседней двери и пальцем ее приоткрыла. По-прежнему ничего не говоря, она повернулась и с каким-то особым достоинством увлекла мать за собой в свою квартиру. Сквозняк исчез, а близнецы уставились на закрытую дверь, где на табличке красовалось имя хозяйки: Эя Кольт Йессен. Это была их двоюродная сестра. Время от времени она звонила им и доставала своими просьбами. Вот и теперь она потребовала, чтобы они немедленно приехали. Поколебавшись, они вошли в соседнюю квартиру.

Кузина оказалась права. Все сомнения отпали, когда они просмотрели видеозапись. Они тяжело опустились на диван и стали ждать. Настроение – мрачнее некуда.

– Как думаешь, это Ангелина нас испугалась? Ведь не поздоровалась, ничего…

Они привыкли, что, завидев их, люди начинали нервничать. Как же: здоровенные мужики с резкими, грубыми чертами. У каждого из них от рождения было подвисшее веко, что придавало им особо злобный вид. Тому же способствовала и кожаная одежда в рокерском стиле: дело в том, что кожаные куртки и потертые джинсы очень удобны, если вы занимаетесь стрижкой овец. Но, может, именно одежда и напугала четырехлетнюю девочку.

– Не знаю. Вроде нет.

Они немного помолчали.

– Черт побери, я этого уже видеть не могу!

Они поставили видео на паузу, но застывшая на экране картинка все равно вызывала неприятные ощущения.

Один из братьев поднялся, сорвал салфетку с чайного столика, отчего стоявшая на нем ваза упала и разбилась вдребезги. Он накрыл салфеткой экран. На стене у него за спиной висели два застекленных плаката. На одном, по-видимому, сувенирном, привезенном из какой-то поездки, над улыбающимся Микки-Маусом было выведено пухлыми радостными буквами Welcome to Disneyland! Другой – репродукция портрета Фридриха Ницше работы Эдварда Мунка. Наверху красовалось написанное от руки знаменитое высказывание философа о том, что Бог умер. Один из братьев схватил стул и засадил его в плакат с Микки-Маусом. Стекло треснуло по диагонали, большой осколок упал на пол, но сам плакат не пострадал. Он разорвал его по краю стекла и поглядел на оказавшуюся в руке добычу: половина мышонка и непонятное neyland. Он смял бумагу и принялся за следующий плакат. А брат отправился в спальню, помочиться.

Хозяин квартиры оказался человеком крупным и в неплохой спортивной форме, но против братьев у него не было шансов.

Не обращая внимания на вопли, они схватили его и поставили так, чтобы он мог видеть экран. Коробка из-под видео валялась на полу. Судя по названию, в фильме речь шла о блокаде Ленинграда – просто маскировка, если не брать во внимание вводную часть. Братья сдвинули салфетку с экрана и, придерживая хозяина за рыжие волосы на затылке, ткнули носом в изображение обнаженного ребенка.

– Это что такое?! Отвечай, ублюдок!

Тот пытался что-то промычать, но когда двое верзил выворачивают тебе руки, не очень-то легко быть убедительным.

– Это не мой фильм! Я его взял у одного из друзей, он коп! Ей-богу, я его еще не видел, вы же меня знаете!

Последнее замечание только ухудшило его положение, ибо ни одному из братьев не понравилось напоминание об их знакомстве.

– Полицейский, говоришь? Ну-ну, с каких это пор полицейские распространяют детское порно?

Нет, не поверили ему братья, да и не могли поверить.

– Любишь маленьких детей? Ну, значит есть у нас нечто общее. Я тоже их люблю, вот только не в том смысле.

Короткий и сильный удар кулаком в область почки, и он закричал от боли. Первый удар ногой в пах попал в бедро, зато второй оказался гораздо точнее.

Сосед снизу позвонил в полицию.

Глава 36

Встречу переносили трижды. Директор – человек занятой, и Анни Столь не оставалось ничего иного, кроме как с раздражением принимать к сведению сообщения об очередном переносе и надеяться, что на сей раз договоренности будут выполнены. Когда же встреча наконец началась, было уже поздно.

В зале заседаний, помимо самой Анни Столь, находились главный редактор и новый главный юрист. На экране в конце стола они видели монитор, в правом нижнем углу которого таймер показывал 22.41. Несколько сандвичей на металлическом блюде посреди стола уже почти засохли, никто ими не соблазнился. Главный редактор открыл бутылку пива зажигалкой, крышечка отскочила с характерным чпоканьем. Анни Столь кивнула ему, он открыл еще одну бутылку и передал ей. Тут распахнулась дверь, и в зал чуть ли не бегом ворвался мужчина лет пятидесяти. Директор швырнул пальто на стул, сел, поздоровался со всеми и тоже взял себе пиво, но – в отличие от коллег – еще и пластиковый стаканчик, который он внимательно изучил в свете висевшей на потолке лампы, после чего с неприятной аккуратностью стал его наполнять. И только когда стакан оказался полон, сказал:

– Прошу прощения за опоздание, мне сложно было выбраться раньше, и сразу скажу, Анни, речь должна идти только о делах чрезвычайной важности. Я и не вспомню, когда в последний раз мне доводилось участвовать в заседании, не имея никакого понятия о повестке дня, тем более в такое время суток.

Анни Столь не стала попусту терять время.

– Суди сам. Утром я получила по электронке анонимное письмо, подписанное «Челси». Имеется ли в виду женское имя, городской район или, может, футбольный клуб, мне неведомо. К письму прилагалась видеозапись. Фильм длится примерно десять минут, здесь смонтировано несколько специально отобранных небольших кусочков. В понедельник мне пришло новое письмо за той же подписью, и к нему также прилагалась видеозапись, которой я, к сожалению, в тот момент не придала никакого значения. Сперва мы посмотрим именно этот сюжет, он длится несколько секунд.

Никто из других присутствующих ничего не сказал, и Анни Столь, кликнув, включила запись.

На экране появилось лицо мужчины с цепким взглядом и слишком красными губами. Анни Столь сказала:

– Запись сделана в машине, по-видимому, в автобусе, и я не уверена, что ему известно о съемке.

В динамиках раздался невыразительный голос:

– Ну так что? Нет желающих?

Пару секунд лицо мужчины оставалось неподвижным, потом он быстро облизал губы и мягко ответил на свой же вопрос:

– В таком случае я выбираю вот этого маленького тролля под номером три.

Ролик закончился, а слова будто повисли в воздухе и медленно опускались на пол.

Директор так сжал в руке стаканчик, что тот треснул, и пиво выплеснулось на рукав и штанину.

– Черт побери, что это за скотство?!

Юрист подскочила к нему с салфетками, но он жестом ее остановил. Восклицание относилось вовсе не к пролитому пиву, он и не думал о залитой пивом одежде и просто пересел на другой стул. Никто раньше не слышал, чтобы он ругался. Главный редактор тихо спросил Анни Столь:

– А ты знаешь, куда он смотрит?

– Нет, но догадаться несложно.

Директор прорычал:

– Он смотрит каталог с фотографиями детей!

Он выбросил руку в направлении экрана, на котором все еще застыло отталкивающее красногубое лицо.

– Убери его, Анни, убери, а то я не выдержу!

– Тогда, наверное, пора посмотреть, что с ним сталось.

На экране снова появилось лицо мужчины. На сей раз снимавший держал камеру в руках, изображение дергалось, временами экран загораживало что-то вроде ширмы белого цвета. Один раз камеру направили вниз, и стало понятно, что мужчина – тот самый, из первого ролика, – обнажен, а его руки связаны за спиной. Оператор навел фокус на лицо и шею: кровоподтеки, ссадины… петля из прочной веревки ярко-голубого цвета… Говорил он несвязно, но отчетливо, уставившись глазами в одну точку и, по-видимому, находясь в состоянии сильнейшего аффекта.

– Ни один ребенок не может подвергаться произвольному или незаконному вмешательству в свою личную и семейную жизнь, в свои домашние дела или переписку, или…

Анни Столь нажала на паузу и раздала присутствующим три небольшие стопки листков, на верхнем из которых был портрет того же человека, что на экране.

– Его звали Тор Гран, он жил в Орхусе. Фото, которое вы видите, я получила в полиции в первой половине дня, а позднее мой источник сообщил мне имя. Фотография сделана уже после смерти, группе специалистов удалось воссоздать его лицо. Тор Гран – один из пяти повешенных в Лангебэкской школе, а эпизоды сюжета, которые вы видели, сняты во время казни. Там показана казнь еще трех человек. У меня два похожих примера, в чем вы вскоре сможете убедиться.

– Ты что, совсем рехнулась?! Черт возьми, это же… это же… – Главный редактор захлебывался от ярости.

Директор резко его оборвал:

– Замолкни и послушай, что она говорит!

Анни Столь продолжила:

– По-видимому, только я получила это послание, во всяком случае никому из коллег, с которыми я общалась, о нем не известно. И в полиции о нем тоже ничего не знают.

Она нажала на кнопку, и мужчина на экране заговорил снова:

– …незаконному посягательству на его честь или достоинство.

Теперь лицо Тора Грана снимали с другой точки – явный монтаж.

– Ребенок имеет право на предусмотренную законом защиту от подобного вмешательства или подобных посягательств.

Директор спросил Анни Столь:

– А что это он читает?

Она остановила запись и пояснила:

– Он зачитывает выдержки из Конвенции ООН о правах ребенка. По-моему, оператор держит перед ним лист бумаги, с которого он и считывает текст. Он в каких-то местах попадает в кадр, но не здесь. Кстати, добыть эту информацию стоило двенадцать тысяч крон.

Директор без всякого промедления заявил:

– Считай, что деньги выделены. Давай дальше.

– Ребенок имеет право на защиту от осуществляемых в любых формах физического или психического насилия, причинения вреда здоровью или другого рода злоупотреблений, уклонения от исполнения воспитательных функций или халатного их исполнения, жестокого обращения.

Губы у мужчины дрожали, словно он мерз, по щекам текли слезы. Следующий кусок был подмонтирован:

– …халатного их исполнения, жестокого обращения, включая насилие на сексуальной почве в период нахождения его на попечительстве родителей, опекуна или иных лиц.

Послышался клик, и вместо лица на экране появилась голубого цвета веревка. Оператор направил камеру сверху вниз. Вид у Тора Грана был изумленный, он раскачивался взад и вперед, попадая в кадр примерно раз в две секунды. Анни Столь выключила проектор и обнулила таймер.

Глава 37

В пивной, заполненной посетителями на две трети, воздух становился все более спертым. Гости пили пиво, но никто не повышал голоса, да и пьяных не наблюдалось. Под низким потолком плыли струйки табачного дыма. Когда они попадали в направленный на сцену прожектор, казалось, в воздухе лениво извиваются прозрачно-голубые змеи. Женщина аккомпанировала себе на гитаре. Голос у нее был глубокий, хрипловатый, чувственный. Он словно обволакивал зал и слушателей. Люди у сцены не сводили с нее глаз, и даже бармен за сверкающей стальной стойкой не скрывал интереса. Она исполняла The Crying Game[22]22
  Жестокая игра (англ.).


[Закрыть] из фильма с одноименным названием – трагическая песня, чрезвычайно подходившая к ее голосу, в котором звучали нежность и боль.

У Полины Берг защипало в глазах. Она пригубила пиво и взглянула на Графиню, которая сидела рядом и внимательно слушала. Полина и ее начальница впервые выехали вместе на задание, к тому же довольно сложное, и Графиня обнаружила такие стороны характера, о которых Полина ранее не подозревала. Ее коллега, как выяснилось, могла быть весьма властной особой, если того требовала ситуация. Так и произошло в первой половине дня, когда они прибыли к жилищу братьев на окраине Миддельфарта.

Вилла представляла собой помпезный двухэтажный сундук с пристройкой и хозблоком во дворе. Аллан Дитлевсен жил на втором этаже, а его старший брат Франк – на первом. Семеро оперативников осматривали дом. По инициативе Графини они с Полиной Берг начали с обхода помещений, чтобы составить более или менее полное впечатление об обстановке. Сперва они работали наверху, затем – внизу. А закончили на кухне Франка Дитлевсена, где их уже поджидал руководитель операции. Им оказался весьма немногословный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Графиня заговорила, обращаясь в основном к Полине.

– Две содержащиеся в полном порядке квартиры, отделанные со вкусом и при явном наличии тугого кошелька, позволяющего исполнить любые желания. Не столько уютные, сколько красивые.

– Согласна. Интерьеры довольно изящные и дорогие, но, заметь, ни одной старой вещи. Я имею в виду, ни одной фамильной вещи типа буфета из красного дерева, горки для посуды, угловой полочки для безделушек, ну и так далее.

Графиня согласно кивнула. Полина Берг с удовольствием приняла невысказанную похвалу в свой адрес и постаралась развить успех, задав предварительный вопрос руководителю операции.

– Франк Дитлевсен работал консультантом, имел приличный доход, а что насчет Аллана Дитлевсена? Неужели владелец сосисочного киоска в Миддельфарте зарабатывает большие деньги?

– В Аллерслеве, а не в Миддельфарте, это в шести километрах от Оденсе. Он ведь еще и газеты продавал. Судя по налоговым декларациям, доход Аллана Дитлевсена за прошлый год составил двести пятьдесят тысяч, а Франка Дитлевсена – полтора миллиона. Специалист по knowledge management[23]23
  Менеджмент знаний (англ.) – систематические процессы, благодаря которым создаются, сохраняются, распределяются и применяются основные элементы интеллектуального капитала, необходимые для успеха организации; стратегия, трансформирующая все виды интеллектуальных активов в более высокую производительность, эффективность и новую стоимость.


[Закрыть], он организовывал курсы для работников различных предприятий, за счет чего и зарабатывал неплохие деньги. Ребята сейчас готовят отчет, который вы сможете прочитать, когда он будет готов.

Женщины обменялись взглядами: руководителю операции явно недоставало ораторских способностей, да и содержание ответа их явно не удовлетворило. Тем не менее он выглядел весьма довольным.

В разговор вступила Графиня:

– В твоем распоряжении семь человек, этого слишком мало, кто-нибудь еще подойдет?

– Восемь. Одному надо детишек из садика забрать. Он появится, как только жена вернется с работы. Но мои люди хотят по домам, уикенд и все такое… А некоторые считают, что дело… ну, в общем, им пора по домам, если вы меня понимаете.

Уикенд или нет, в любом случае подобное заявление казалось возмутительным, однако Графиня воздержалась от комментариев и достала из сумки мобильный телефон. Руководитель операции недоверчиво покосился на нее и вдруг заговорил, не дожидаясь дальнейших вопросов:

– Владеет домом Франк Дитлевсен, а младший брат свое жилье у него снимает. Судя по счетам, хозяйство они вели раздельно. Почта его лежит на кухонном столе, наверняка брат ее туда складывал. Копенгаген приказал искать буклеты туристических агентств или квитанции или документы о денежных переводах через банк, но ни того, ни другого, ни третьего не нашлось. Да и паспорт Франка Дитлевсена отсутствует. Пока.

Он выдохнул, собрался с духом и продолжил, все так же перескакивая с одного на другое:

– Аллан Дитлевсен дважды судим, один раз за серьезное нарушение закона по части педофилии. Нам надо проверить, возможно, его старший брат тоже извращенец. Ну, то есть запрещенные фильмы и все такое, у обоих огромное количество всяких видео, дисков и старых дискет, я распределил их между коллегами. Я составил список, кто что смотрит, отмечаю галочками просмотренные, в общем, разберемся. На упаковке указано, что это военные фильмы, экшен, но ведь никто не знает, что там на самом деле. Надо все пересмотреть.

Графиня сунула мобильник во внутренний карман, и рассказ стал немножко более связным.

– Проверяем также и компьютеры, правда, у Аллана Дитлевсена его нет. Действуем очень осторожно, как и положено в таких случаях, а скоро подъедет и эксперт. Пока ничего предосудительного в компьютере мы не нашли. Только письма и тому подобное, никаких фото. Я сам допросил бывшую жену Франка Дитлевсена, расспрашивал ее о сексуальных наклонностях экс-супруга, но дело не слишком продвинулось, она не хочет с нами сотрудничать, а дочь мы так и не разыскали.

Когда он закончил доклад, Графиня холодно его поблагодарила и ушла, оставив Полину Берг в компании коллеги в наступившей на кухне угрюмой тишине.

Двадцать минут спустя в гостиной Франка Дитлевсена сидя или стоя разместились восемь мужчин, вперившиеся в задницу Графини. Атмосфера была напряженной: эти столичные штучки никоим образом не могли рассчитывать на симпатию со стороны присутствующих мужчин. Впрочем, в их задачу это и не входило. Тем не менее они по-разному реагировали на негативное отношение коллег. Полина Берг просительно улыбалась всякий раз, когда представлялся удобный случай, и больше всего желала бы оказаться сейчас где-нибудь далеко-далеко. А Графиня работала.

Она стояла на коленях на полу с отверткой в руке, рядом с ней находился демонтированный компьютер Франка Дитлевсена. С книжной полки свисали спутанные в клубок провода. Компьютер был подключен к видеоплееру, внешнему записывающему CD-приводу и сорокадвухдюймовому жидкокристаллическому дисплею, громоздившемуся посреди помещения.

Двумя мощными ударами она освободила корпус, сняла его и, включив миниатюрный фонарик, принялась методично изучать электронную начинку компьютера. Тут зазвонил ее мобильник. Не произнеся ни слова, она протянула его через плечо руководителю операцией, который покинул гостиную.

Когда он возвратился, она поднялась с пола и четким голосом раздала приказы:

– В течение часа подъедет инспектор уголовного розыска из Орхуса и возглавит работу. Не предпринимать никаких действий до его приезда. Кроме того, приедут еще двадцать пять коллег из Глострупа и Оденсе. Они присоединятся к вам постепенно.

Молодой полицейский, развалившийся на диване с кружкой кофе в руке и кислой миной на лице, запротестовал:

– Нам что, мадам, целый час здесь торчать, как совам в дупле?

Графиня повернулась к нему, и выражение ее лица не предвещало ничего доброго. Положение спас руководитель операции, которому вскоре предстояло сложить с себя полномочия. Оратор он, возможно, и не блестящий, и к детективам мирового уровня его вряд ли можно отнести, но за своих людей он стоял горой. Неслышно для других он что-то шепнул на ухо молодому, тот встал и попросил прощения, причем так, словно осознал вину.

Графиня сменила гнев на милость и подняла вверх две детали электронной начинки компьютера.

– Большая называется жесткий диск, а маленькая – карта оперативной памяти. Во время обыска никто из вас на такие не натыкался?

Мужчины посмотрели друг на друга и покачали головой.

– Теперь вы знаете, что вам следует искать. Где-то здесь должен быть жесткий диск. Найдите его, когда возобновите работу.

– Извините, откуда вы все это знаете?

С вопросом к ней обратился все тот же молодой полицейский, но на сей раз чрезвычайно вежливым тоном.

– Пыль, вернее, отсутствие на нем пыли. Франк Дитлевсен периодически менял жесткий диск. Лучший и самый простой способ сохранить в тайне данные, содержащиеся в компьютере.

Она оглядела собравшихся в ожидании других вопросов, но таковых не последовало.

– Я сейчас уеду, но вечером вернусь, и мы еще увидимся. Все. Я повторяю – все!

С надменным видом она вышла из комнаты. Мужчины что-то бубнили, возмущаясь ее стилем руководства, а Полина Берг смущенно улыбнулась и поспешила вслед за Графиней.

Следующие несколько часов они потратили на поиски дочери Франка Дитлевсена, которые в конце концов привели их в пивную, где они теперь и расположились. Вот здесь-то и Графиня, и Полина Берг поняли, что нерадивые полицейские – это самая ничтожная из проблем, потому что одно дело – коллеги, которые работают из-под палки, и совсем другое – противодействие населения.

Почти все посетители принялись аплодировать, когда певица закончила номер. Еще до того как аплодисменты стихли, на сцену поднялся какой-то человек и протянул ей записку. Она ее прочитала, извинилась в микрофон, проворно спрыгнула с возвышения под раздавшиеся в спрятанных где-то динамиках тихие звуки незатейливой мелодии.

Когда певица села за их столик, Графиня и Полина Берг рассыпались в похвалах ее таланту. Она сдержанно поблагодарила. Бармен принес ей стакан апельсинового сока, и пока она пила, Графиня начала беседу:

– Вы дочь Франка Дитлевсена?

– Да, конечно.

Голос, который со сцены звучал чувственно, теперь казался грубым, тяжелым, словно подсевшим.

– Меня зовут Натали, а это Полина. Мы из уголовной полиции. Показать удостоверения?

– Да нет, не стоит.

– Вы в курсе того, что случилось?

– Что отец и дядя умерли? В курсе. Как и вся страна.

– Их убили.

– Ну, раз вы так говорите…

Девушка старалась сделать вид, что ей все равно, но голос у нее дрожал. Полина Берг произнесла:

– Ваша мать сказала, что вы в отпуске. Почему она солгала?

– Я за свою мать не отвечаю. Об этом вам стоит спросить ее саму.