Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Она отстегнула ремень безопасности.

– Да не кисни ты, Арне, сны ведь не длятся вечно!

Без всякого стеснения она сунула руку ему между ног:

– А может, все дело в том, что тебе просто-напросто нужна жена?

Глава 18

Двое сотрудников сконфуженно переминались с ноги на ногу, досадуя на собственную глупость. Сейчас их карьера висела на волоске. Оба понимали это и не смели поднять глаза на Графиню. Правда, к своей чести, они не стали оправдываться, рассказав об исчезновении Пера Клаусена подробно и без прикрас. И правильно сделали. Попытайся они выгородить себя – и Графиня бы съела их с потрохами. Сейчас же она только промолвила:

– Если поторопитесь, вы успеете убраться отсюда до появления большого свирепого начальника. С ним-то вам лучше не встречаться!

К ее удивлению, они остались стоять на месте. В течение нескольких секунд она ждала вопроса, но его не последовало. Тогда, соединив большие и указательные пальцы, она поднесла их к лицу, прищурилась и сказала:

– В свой магический кристалл я вижу двух ослов. Если они задержатся тут еще хотя бы на минуту, я предсказываю им веселое будущее на таможне. Сортировка невостребованного багажа – очень увлекательное дело!

И их как ветром сдуло.

Конрад Симонсен не разделял склонности Графини к театральным эффектам, его вполне устроил бы короткий отчет от нее, а не пространные объяснения двух лохов. Он уселся на стул напротив. Графиня, вздохнув, начала рассказывать:

– Примерно в двенадцать Пер Клаусен зашел за покупками в местный супермаркет, где наполнил тележку продуктами и бутылками с вином. Оплатив покупки на кассе, он снова сложил их в тележку и двинулся дальше по Главной улице Багсвэрда. В мясной лавке он купил четыре бутерброда и две бутылки пива, а в следующем магазинчике приобрел еще блок сигарет. Прежде чем зайти в магазин, он всякий раз тщательно накрывал тележку плащом, чтобы прохожие не покусились на его покупки. Следующую остановку он сделал у магазина скобяных товаров по адресу: Главная улица Багсвэрда, 266А. Магазин находится на первом этаже трехэтажного жилого дома, имеющего восемь подъездов. На тот момент слежку за ним осуществляли пятеро сотрудников и группа прикрытия в автомобиле.

Тут в кабинет вошли Арне Педерсен и Полина Берг, и Конрад Симонсен раздраженно повернул в их сторону голову. Полина тут же просекла, что шеф не в духе, и они с Арне скромно притулились в углу. Графиня кратко резюмировала свой рассказ и продолжила:

– В магазине он осмотрел полки у задней стены помещения, потом вдруг прошел в подсобку и запер дверь на замок, вставив в скважину зубочистку. Из подсобки можно не только выйти к расположенной позади здания парковке, но и спуститься по лестнице в находящийся в подвале склад, и прежде чем сделать это, он блокирует дверь каким-то клином. Со склада через пожарную дверь можно попасть в подвальный ход под домом. Он проходит по этому ходу, который, как уже говорилось, тянется на все восемь подъездов. В конце есть чулан для велосипедов, где он заранее оставил детскую коляску, абаю и хиджаб. Он накинул их поверх обычной одежды и вот так, в образе мусульманки с ребенком, вышел на улицу.

– Ну и ну!

– В этом наряде он ускользает из-под носа полиции. После этого спокойно проходит по главной улице к станции Багсвэрд. Вместе с коляской в 12.39 садится в электричку, направляющуюся в Копенгаген, но выходит на станции Буддинге. Там он оставляет свой наряд и коляску и на стоянке такси берет машину до Торгового центра в Баллерупе, где мы и теряем его следы.

Конрад Симонсен в гневе засадил ладонью об стену и воскликнул:

– Надо было задержать его вчера! Он вел себя настолько возмутительно, что только полный кретин мог его отпустить! И только полный кретин мог приставить к нему ни на что не способных дуболомов!

Графиня, которая готовилась сообщить худшую новость, озабоченно посмотрела на него.

Арне Педерсен попытался выдвинуть конструктивную идею:

– Нам нужно получить разрешение на обыск в его доме.

Шеф поддержал его с искоркой надежды в голосе:

– Верно. Историй с пиццей и его исчезновением достаточно. Сделай это, Арне! Немедленно!

Однако Графиня погасила лучик надежды:

– К сожалению, обыск невозможен. Его дом горит. Пожарные прибыли на место, но ничего не могут поделать. Пламя видно прямо из нашего окна, если кто желает убедиться.

Желающих не нашлось. Настроение у всех присутствующих было мрачным, мрачнее не бывает. Конрад Симонсен выглядел так, словно его отправили в нокаут. Арне Педерсен пришел в себя быстрее остальных. Он был похож на погорельца, который разгребает палкой золу в надежде отыскать уцелевшие ценности:

– Но мы по крайней мере можем объявить его в розыск за поджог.

Стараясь, чтобы голос ее прозвучал оптимистично, Полина Берг дополнила:

– Учитывая, какой интерес к этому делу проявляет пресса, мы запросто можем разместить его фотографии в СМИ.

Арне Педерсен согласился:

– Верно. У него будет не слишком много шансов, если мы одновременно возьмем под контроль аэропорт и крупные железнодорожные станции, ведь мы исходим из того, что домой он уже не вернется.

Графиня всплеснула руками:

– Минуточку! К несчастью, у меня еще кое-что есть.

Все замолчали: первым говорит тот, кто приносит печальные вести.

– Он оставил в коляске для нас, точнее, для тебя, Симон, сообщение.

Подобные карточки обычно прилагаются к букету цветов. На первой стороне было написано: Конраду. Симонсен зачитал текст на обороте:

– Дай моим малым, что плачут, свет в утешенье и песню в придачу. Что это означает, черт возьми?!

Графиня удрученно ответила:

– Я не уверена, но у меня дурное предчувствие.

– В смысле?

– Это строки из псалма Грундтвига, который называется Вздох вечерний, плач ночной.

Конрад Симонсен швырнул карточку, так что она плашмя упала на стол, словно карта, битая козырем.

– Это погребальный псалом. Думаю, нам больше никогда не удастся переговорить с Пером Клаусеном.

Глава 19

Пер Клаусен зарылся лицом в подушки и натянул одеяло повыше. День сегодня выдался просто чудесный. Сперва ему, правда, пришлось здорово попотеть. Он этого не ожидал, но справился отлично. Этот Симонсен, старая ищейка, теряющая нюх, притащил с собой на допрос молоденькую телочку вместо опытного коллеги. Почему он так поступил – ясно как божий день, и Клаусен решил отплатить ему той же монетой. Он купил фотоаппарат, вышел на улицу – и вот пожалуйста, не успел он сделать и двух шагов, как птичка попалась в объектив.

Клаусен распечатал фотографии в библиотеке и отослал их вместе со своими инструкциями Ползунку. Теперь остаток дня он мог посвятить себе.

Он побывал дома, в последний раз прошелся по городу своего детства.

Многое изменилось, но в его глазах улица осталась такой же, какой была пятьдесят лет назад. Асфальт такой гладкий, что любо-дорого поглядеть. Вот почему именно тут местная ребятня предпочитала играть в шарики или в «клушу и цыплят». Светлыми летними вечерами дети носились здесь, галдели, ссорились, дрались и мирились, заключали союзы и устраивали сражения. Мальчишки, шмыгающие носами, одетые в короткие штанишки и высокие яркие гольфы, красные, зеленые или синие. Девчонки в шотландских юбочках, прикрывавших сбитые коленки; юбки, когда они бегали и скакали, то и дело задирались до розовых подштанников.

Клаусен опустился на асфальт. Он снова был «клушей». Этот пожилой человек вдруг встал на четвереньки, вытянул правую ногу назад и в такой позе проскакал по улице. Прохожие смеялись, кто-то покрутил пальцем у виска. Ему было плевать. Некоторое время он посвятил поиску котов. Ну хотя бы какой-нибудь паршивый котенок объявился – так нет же. А вот в его время кошек было полно, просто кошачье царство. Днем они возлежали на крышках мусорных баков или на ступеньках подъезда, греясь на солнышке и терпеливо ожидая появления Кошачей Матушки, толстой старухи, приходившей трижды в неделю, чтобы покормить их рыбьей требухой и почесать за ухом. А по ночам коты оглашали город гнусавыми воплями, отвоевывая подруг или территорию. Когда же на улице появлялся живодер, драки и ссоры между детьми немедленно прекращались, они заключали перемирие и начинали великую миссию по спасению кошек. Каждый играл заранее отведенную ему роль. Девочки разбивались на маленькие группы и прогоняли котов, спасая их от плена и гибели, а мальчики шугали живодера из игрушечных духовых ружей и обстреливали из рогаток. Малыши обегали квартиры, сзывая подкрепление, а кто-нибудь обязательно сдирал целлулоидную оплетку с руля своего велосипеда и с помощью увеличительного стекла зажигал под машиной живодера вонючий костер. Как правило, тот был вынужден возвращаться не солоно хлебавши, ругаясь на чем свет стоит, без добычи и с шишками на затылке.

Крайнее окно на третьем этаже желтого дома. Тут жила его мать. Высунувшись в это окно, она прощалась с ним по утрам, когда он уходил в школу, и звала его домой по вечерам, когда наступало время ужина. Через стекло тянулась длинная царапина, он помнил, как она появилась. Перу было шесть, он сидел тогда на подоконнике и наблюдал за каменщиком, которого позвали подправить треснувший от мороза каменный карниз дома. Этот каменщик, здоровый веселый парень, неплохо пел печальные песни, которые так нравились хозяюшкам, что они угощали его кофе (а порой и пивом), протягивая чашки и кружки прямо из окон. И вот, стоя на лесах и набирая раствор на мастерок, каменщик увидел мать Пера Клаусена. С минуту он стоял неподвижно, а потом на всю улицу заявил, что перед ним – главная красотка дома и что он не может уйти просто так, ничего не оставив на память. Тяжелая бадья, висевшая прямо перед окном, медленно двинулась вниз, оставив на стекле длинную отметину. Ох и ругалась же мать! На самом-то деле она была рада-радешенька, Пер часто видел, как на ее лице расцветает улыбка, когда ее взгляд случайно падал на царапину.

Он долго стоял под окном, странствуя по детству, глядя на отражение неба в оконном стекле. Потом, выбирая тихие переулки, двинулся обратно.

Что ж, вот и конец пути.

Пер снял ремень, затянул его на предплечье левой руки, чтобы вздулись вены. Из внутреннего кармана достал шприц, насадил на него иглу, набрал содержимое двух ампул. И хотя в помещении было не слишком светло, игла легко вошла в вену – отличный подарок для того, кто делает это в первый раз. И в последний… Он спокойно выдавил поршень шприца до конца, закрыл глаза и улыбнулся.

Через какое-то время он услышал шаги. Кого сюда принесло? Какого черта? А потом услышал ее голос. Она звала его. Он открыл глаза. Такая красивая… В нарядном белом платье с оборками – его подарок, ей тогда исполнилось шесть. Здоровая, веселая, счастливая девочка. Он чувствовал, как по щекам бегут слезы. А потом вскочил, раскинул руки и бросился к ней. Так долго она витала где-то вдали от него, и вот теперь он снова ее обнимает. Свою малышку.

Глава 20

Гость Альмы Клаусен заранее навесил на хозяйку ярлык недалекой фермерши. Вдова, кроткая женщина лет пятидесяти, одиноко живущая в Тарме, – эти данные наводили Поуля Троульсена на мысли о скверном запахе из коровника, луковом соусе и повышенном интересе к сплетням и домашним заготовкам.

Поначалу он решил, что не ошибся, встретившись с уныло одетой, робкой женщиной и с ее сонным домом. Обои с огромными цветами, вышитые салфеточки под зальцбургскими фарфоровыми статуэтками – обыкновенное гнездо старой клуши.

Удобно устроившись на стуле перед кухонным столом с чашкой крепкого кофе, он принялся медленно, слишком громко и отчетливо задавать ей вопросы.

– А я предполагала, что вы уже прочли отчет о беседе со мной. Разве вы не успели этого сделать? – фыркнула вдова.

Не успели – это красиво сказано, не сочли необходимым – было бы гораздо ближе к истине.

– А почему вы полагаете, что у нас есть отчет о беседе с вами?

– В том числе и потому, что вчера вечером я битый час потратила на телефонный разговор с сотрудником отдела уголовной полиции Рингкёбинга, которому предстояло его написать.

– А мне предпочтительнее получить сведения непосредственно от вас.

Она покосилась на его сумку, а потом, поглядев ему в глаза, отчеканила:

– А они и так уже получены непосредственно от меня. Ладно, пойду приготовлю вам перекусить, а вы пока допивайте кофе. Кстати, у меня много хороших книг, не хотите скоротать время за чтением?

Вот так и началось их знакомство.

Когда он опустошил вторую чашку отличного кофе, она крикнула из кухни:

– Помогите мне с салатом, а я развлеку вас беседой. Расскажу о своей работе – я физик.

– Ого! Тогда я не уверен, что смогу понять ваш рассказ.

– Ерунда! Все понимают физику в той или иной степени, но никто – до конца. В том-то и прелесть этой науки.

Она оказалась права: рассказ его и вправду захватил. Он резал овощи и зачарованно слушал.

Выяснилось, что Альма Клаусен закончила Копенгагенский университет по специальности «теоретическая физика» в 1972 году и была зачислена на работу в Институт Нильса Бора. В 1977-м она написала докторскую диссертацию и в том же году закончила академическую карьеру, выйдя замуж за некоего фермера из Одума. Вместе с мужем они дожили до серебряной свадьбы. А после его смерти она продала ферму и переехала в Тарм. Затем она защитила-таки диссертацию и теперь с помощью Интернета дистанционно преподает в университетах Копенгагена, Берлина и Стокгольма. Детей у нее никогда не было.

Часы показывали уже почти девять, когда он приступил к вопросам, относящимся непосредственно к делу, а именно к личности Пера Клаусена. К тому моменту он уже давно выключил диктофон, который, как ему показалось, ее раздражал. Зато она стала отвечать более свободно и раскованно.

– Насколько хорошо вы знаете своего брата?

– Трудно сказать. Мы не так уж часто встречаемся, и происходит это почти всегда, когда его навещаю я; хотя на той неделе он сам заходил ко мне. Мы временами переписываемся по электронной почте, изредка звоним друг другу и, как правило, говорим о профессиональных делах, часто – о математике…

– Вы ему помогаете?

– Да нет, что вы, как раз наоборот, это он мне подсказывает. Пер – самая светлая голова у нас в семье.

– То есть вы общаетесь только на профессиональные темы?

– Можно и так сказать. Вопросы математики, физики, статистики занимают большое место в наших разговорах, но мы говорим и о других вещах, к примеру, о религии.

– О религии? Ваш брат религиозен?

– Нет, напротив. Я верую, а он нет.

– А как насчет личной жизни? Об этом вы говорите?

На этот вопрос она не ответила, зато вдруг заговорила о другом:

– Пер ведь только в последние годы стал интересоваться вопросами духовности, и кстати, его интересы достаточно широки. Речь не только и не столько о религии, скорее о вере, этике, нравственности, ненависти, любви, прощении, наказании.

– Мне представляется это несколько поверхностным, нет, не то слово, наверное, лучше сказать слишком абстрактным.

– Ни боже мой, Пер всегда очень конкретен. Хотите пример?

– Конечно.

– В прошлый четверг мы говорили о демонизации, народной нравственности и любви к ближнему. Пер начал с упоминания о том, что в конце войны, в 1945 году в Данию хлынул огромный поток немецких беженцев, в основном тех, кто спасался бегством от наступавших с востока частей Советской Армии. После освобождения Дании наши власти отказали им в помощи, особенно в медицинской, и не потому, что врачей не хватало, а просто потому, что речь шла о немцах. Погибших были тысячи. В основном – дети.

Она помолчала, потом произнесла:

– Если вдолбить в национальное сознание разделяющее понятие «мы» и «они», большинство населения послушно воспримет все что угодно. И особенно в наши времена, когда отсутствует общая нравственная основа.

– Это утверждение вашего брата?

– Да, если я правильно запомнила его слова. Разумеется, в этом я с ним не согласна – я вынуждена быть несогласной.

– Мне кажется, это фашизмом попахивает.

– Пер не фашист. По-моему, у него вообще нет политических пристрастий, и уж если его кем-то можно назвать, то циником.

– Мы считаем его насмешником, чтобы не употреблять более крепких слов. А вы что на это скажете?

– Что такая характеристика верна. Пер всю жизнь над всеми подшучивал, но редко когда злобно, ну а вас он водит за нос только для того, чтобы показать, что ему это по силам.

– И зачем ему это надо?

– Да просто чтобы посмеяться.

Она и сама коротко рассмеялась.

– Хм, интересно. А как все-таки с личной жизнью, о ней вы говорите?

– Не напрямую.

– То есть?

– Скорее намеками.

– Я не вполне понимаю. Вы не могли бы пояснить?

Она на какое-то время задумалась, но наконец заговорила:

– Как вам наверняка известно, Пер одно время жутко пил. Никаких сомнений в том, что он стал алкоголиком, у меня нет. Об этом в наших с ним беседах речь вовсе не заходила, но когда через несколько лет он довольно резко снизил потребление алкоголя, мы порой говорили о том, что он стал вести более здоровый образ жизни.

– Так завуалированно вы называли его проблему с алкоголем?

– Можно и так сказать. Конечно, это не самый разумный способ общения, ведь никогда точно не знаешь, одинаковый ли смысл вкладывают обе стороны в одни и те же слова; но так уж у нас сложилось. Да и кроме того, как я уже упоминала, мы не так часто затрагиваем личные темы.

– Значит, вы не слишком хорошо знаете своего брата?

– Да его, наверное, никто хорошо не знает, в том числе я.

– Вы говорите, что он пил. А запил он, когда умерла его дочь, ваша племянница?

– Да. Пил он сильно, до саморазрушения, и тем самым, по-моему, хотел наказать себя.

– Он что, чувствовал себя виноватым в смерти дочери?

– Наверняка, и ко всему прочему он был еще и глубоко несчастен.

– А какие у них были отношения?

– Он ее очень сильно любил. Да и Хелена была замечательная девочка.

– Расскажите о ней.

– Хрупкая такая. Хрупкая и весьма способная. Она унаследовала отцовский ум, но не его силу и здоровье. Кстати, она была весьма красива. Наверное, в этом смысле в мать пошла. Красивых в нашей семье не встречалось.

Поуль Троульсен весьма настойчиво задавал вопросы о девушке, потому что когда на пути из Нюборга в Оденсе по телефону обсуждал предстоящую беседу с Конрадом Симонсеном, последний упомянул, что гибель Хелены Клаусен наверняка сильно повлияла на отца, и этот момент необходимо прояснить.

– А подробные обстоятельства, при которых произошел несчастный случай, вам известны?

– Да нет, не могу так сказать. Она утонула, но это вы и без меня знаете. А случилось все летним вечером 1999 года на пляже «Белльвю», куда она отправилась вместе с одноклассниками. Больше мне ничего не известно.

– По вашим словам, он чувствовал себя виноватым в ее смерти. Отчего?

– Трудно объяснить. Возможно, считал, что недостаточно заботился о ней.

– А что, так оно и было?

На сей раз она задумалась так надолго, что он засомневался, захочет ли она вообще отвечать. Когда же она заговорила, ее ответ его не удивил:

– Не знаю.

Он снова осторожно попробовал навести ее на нужную мысль:

– А вы не расскажете, что сами обо всем этом думаете?

– Я думаю, Пер приезжал на прошлой неделе, чтобы попрощаться. Я думаю, что мой брат замыслил самоубийство. Я думаю, что по возвращении домой из Швеции Хелена была психически надломлена. И еще я думаю, что Пер замешан в тех ужасающих вещах, что произошли в его школе.

Поуль Троульсен едва не свалился со стула:

– Прошу вас, подробнее!

– Ничего конкретного я сообщить не могу, а то, что я высказала, – смутные предположения, кстати, ни на чем не основанные.

Промучившись еще почти два часа, он наконец сдался, и она, несмотря на его далеко не искренние протесты, постелила ему в комнате для гостей.

Глава 21

Конрад Симонсен и Каспер Планк разыгрывали шахматную партию.

Время от времени они обменивались мнениями по поводу расследования, причем некоторые вопросы повисали в воздухе, оставаясь без ответа. Одно из преимуществ шахматной игры состоит в том, что партнерам не обязательно во время партии из вежливости поддерживать разговор. Как противники они прекрасно подходили друг другу, возможно потому, что у каждого были свои сильные стороны. Стихия Каспера Планка – тактика и комбинационная игра, в то время как Конрад Симонсен гораздо лучше знал теорию, более уверенно вел партию в стратегическом плане, и хотя он сильно вымотался за этот слишком долгий день, по дебюту, как обычно, получил преимущество. Вообще-то в этот вечер ему не особенно хотелось играть, но бывший шеф принес в гостиную доску, фигуры и коньяк. Все должно идти своим чередом, и никакие убийства не могут нарушить привычный ход вещей.

Конрад Симонсен передвинул фигуру и стал рассматривать соперника. Каспер Планк – полный достоинства, статный, жилистый мужчина с серо-седыми волосами, торчащими в разные стороны и обрамлявшими смуглое лицо. Взгляд ясных зеленоватых глаз метался от одной шахматной фигурки к другой.

Он был жéсток по отношению к подчиненным, являясь руководителем старой школы. Его побаивались, уважали и – в последние годы – почти любили. Но не организаторские способности и даже не процент раскрываемости послужили причиной превращения его в живую легенду. Его имидж сложился из умения общаться с прессой (его революционная идея состояла в том, что с журналистами следует обращаться как с людьми), а уж та постаралась сделать из него икону. Правда, нельзя утверждать, что он сумел воспитать в том же духе своего преемника.

Каспер Планк без раздумий пожертвовал качество за одну из центральных пешек.

– А почему ты, собственно, привлек меня к этому делу, Симон?

– Ты ведь и в других делах помогал, с тех пор как ушел.

– Чепуха! Ты, черт побери, никогда не обращался ко мне за помощью заранее. И уж тем более по официальным каналам.

– Эльванг полагает, что это здравая идея.

– Плевать я хотел на Эльванга!

На самом деле Каспер Планк обладал уникальными способностями замечать чуть больше, чем остальные, мгновенно проникать в самую суть событий и находить неожиданные ниточки, которые не раз приводили его к блистательному раскрытию преступления. Прибавьте к этому удивительную интуицию, готовность рассматривать самые, казалось бы, абсурдные версии, способность анализировать и синтезировать целую мозаику разрозненных фрагментов дела – и можно понять, почему именно у этого желчного старика Симонсен искал поддержки.

Они сделали еще несколько ходов, и Конрад тихо произнес:

– Когда трупы выносили из спортзала, я чувствовал себя как в первые месяцы после твоего ухода на пенсию и…

Пауза оказалась долгой, пожалуй, даже слишком, и Каспер Планк саркастически изрек:

– Погоди. Еще не вечер.

– Мне нужно какое-то ощущение силы, мне нужна надежда, если ты меня понимаешь. Ну, к примеру, в наверняка найду преступников, в этом я почти не сомневаюсь. Но меня мучают мысли о том, что я один…

Планк хмыкнул.

Конрад Симонсен подумал о том, что они давным-давно не сотрудничали. И теперь вспомнил, что бывший шеф никогда не отличался сентиментальностью. Да, в сущности, сам он тоже. И тем не менее теперь он надеялся на поддержку с его стороны. Он осторожно спросил:

– Очень глупо звучит?

– Глупее некуда.

– Но какой ублюдок вообще станет сооружать целый подиум, чтобы казнить пятерых мужчин? Раздев их и изуродовав трупы? Да еще в школе?

Каспер Планк коротко ответил:

– Разберемся.

Разберемся. Мы разберемся. Симонсен сделал маленький глоток коньяка, и на душе у него стало теплее.

В миттельшпиле, когда позиции сторон почти уравнялись, Каспер Планк словно мимоходом заметил:

– А я сегодня новой подружкой обзавелся.

– Да ну! И кто она?

– Журналистка из «Дагбладет», сегодня с утра три часа у меня просидела. Наши с тобой физиономии завтра на первой полосе будут красоваться, – если нам повезет, конечно.

Конрад Симонсен выронил «съеденную» пешку, и ему пришлось лезть за ней под стол. Вынужденная пауза помогла приглушить раздражение:

– Хотелось бы, чтобы ты координировал свои действия со мной, прежде чем встречаться с журналистами.

– Мне это в голову не приходило.

– Да уж. Ладно, кто же она такая и чем так интересна?

– Анита Дальгрен, она проходит практику у… А нет, сам догадайся!

– О нет, только не это!

– Если тебя сей факт утешит, могу сказать, что она любит Анну Столь не больше, чем ты.

– Какого черта она к тебе заявилась?

– Ее начальник проведал, что ты меня вытащил на белый свет, смел паутину и все такое. Вот она и собирается написать статью.

Конрад Симонсен вздохнул. Нетрудно догадаться, в каком свете она их выставит. Хуже всего то, что у него в отделе завелся «крот», хоть он и не делал тайны из участия Каспера Планка в расследовании.

Он угрюмо произнес:

– Да, с источниками информации у этой чертовой бабы все в порядке!

– Точно, и при этом она всеми силами расширяет свою сеть.

– Что ты имеешь в виду?

– По словам Аниты, она готовит предложение этому твоему, как его, Педерсену, о некотором количестве крон в качестве благодарности за каждую новость, из которой можно сделать симпатичную бомбу на первую полосу.

– Погоди, она целится в Арне Педерсена?!

– Именно. Ходят слухи, что он остро нуждается в дополнительных источниках дохода.

Конрад Симонсен покачал головой:

– Ничего у нее не выйдет.

– Может быть. А может, и выйдет.

– Ошибаешься. Арне не такой. О чем вы еще говорили с этой практиканткой?

– Обо всем на свете. Ей у меня понравилось.

– С чего это ты так решил?

– Проинтуичил.

Конрад Симонсен взглянул на него, скептически подняв бровь. Каспер Планк эффектно выдержал долгую паузу, а потом заявил:

– Кроме того, она сама мне об этом поведала. Кстати, она через несколько дней опять меня навестит.

Он расплылся в широченной улыбке, а Симонсен пробурчал:

– Давай ходи уже, старый развратник!

Партия перешла в ладейный эндшпиль. Конрад Симонсен остался без пешки, но ход за ходом улучшал свою позицию, захватил преимущество и категорически отверг предложение соперника заключить мир.

Каспер Планк на время отвлекся от доски:

– Я читал газеты, смотрел фотографии, говорил с Артуром Эльвангом и постепенно все больше убеждаюсь в одном: те, кто совершил казнь, хотят попасть на первые полосы газет, как сказали бы в мое время. Нынче это называют жаждой самовыражения или, если хочешь, самовосхваления, – но они хотят, чтобы все знали их историю. В этом одновременно и хладнокровие, и азарт, логика и страсть.

– Выходит, эта молоденькая практикантка не случайно к тебе заявилась, мастер Якель[12]12
  Герой национального датского кукольного театра, аналог русского Петрушки.


[Закрыть]?

– Заметь, это она ко мне пришла, а не наоборот. Так что мне повезло, да и тебе придется воспользоваться плодами моего везения.

– И каким же образом?

– А можно ли этого Арне Педерсена уговорить смирить гордыню и не проявлять стойкость?

Конрад Симонсен поперхнулся.

– По-моему, ужасная идея.

– По-моему, прекрасная.

Симонсен надолго задумался.

– Они горят желанием рассказать всем свою историю. А ты не замечаешь очевидного, Конрад.

Каспер Планк сделал ход. Симонсен все еще молчал. Он ненавидел манеру бывшего шефа говорить загадками.

– Могу тебе помочь. Скажи-ка, из чего состоят истории?

– Из слов, – раздраженно бросил Симонсен.

– Вот именно, слова важны. Тебя сегодня никакое слово не удивило? А должно было. Его произносили на пресс-конференции – и никакой реакции. Причем это случилось дважды, в СМИ его постоянно используют. Думаю, это как раз то, чего добиваются убийцы, и в таком случае перед нами ключевое слово. Забудь об идентификации, способах транспортировки тел и подиуме – со всем этим ты рано или поздно разберешься. Подумай лучше о слове. Я его сегодня произносил, и ты тоже. Да вот буквально только что.

Глаза у Каспера Планка засверкали. Конрад Симонсен, сбитый с толку, сделал ошибочный ход. Противник отреагировал молниеносно, словно змея: он вскрыл игру и напрочь разбил пешечную цепь соперника. Партия была проиграна. Конрад Симонсен возмущенно фыркнул.

– Старый дьявол! А теперь скажи-ка, что это за слово.

– Сам вычисли. Вы, молодежь, всегда думаете, что все в жизни достается бесплатно. Может, еще сыграем?

– Нет, благодарю, будет то же самое. Одно слово, говоришь? Погоди… это казнь?!

– Блестяще, Симон! Думал, правда, долго, но все равно молодец! Хотя это и стоило тебе партии.