Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Глава 53

Анита Дальгрен сидела в столовой издательского дома «Дагбладет». За столиком она оказалась в одиночестве, что ее весьма устраивало, поскольку согласно одному из установленных в редакции неписаных правил сотрудникам строго-настрого запрещалось вести в столовой разговоры по мобильному телефону, а она его в данный момент и нарушала. С другой стороны, тот же закон предписывал журналистам добывать новости любым законным путем, и поэтому она решила, что за только что полученное приглашение на обед от Каспера Планка вполне заслуживает отпущения грешка. Так или иначе, она не обращала никакого внимания на сердитые взгляды сидевших вокруг коллег. Приглашение явилось для нее полной неожиданностью, и сперва она ему обрадовалась и почувствовала себя польщенной. Но в бочке меда оказалась большая ложка дегтя, о чем она как раз и говорила со своим собеседником:

– Так, значит, мне и продукты придется купить, и еду приготовить?

Выслушав ответ старика, она возмущенно воскликнула:

– Ты можешь мне объяснить, почему я трубку не бросаю?! Я сама понять не могу!

Сидевший за соседним столиком коллега крикнул, что ей в голову пришла превосходная идея. И в тот же момент напротив уселась Анни Столь, возникнув так неожиданно, словно из воздуха – настоящее волшебство, особенно при ее комплекции. В одной руке она держала две бутылки пива, а на горлышки были надеты пластиковые стаканчики. Не говоря ни слова, одну из бутылок она поставила перед Анитой. Та торопливо закончила разговор:

– Да, я понимаю, что ты старый больной человек, но… и… ну, в общем, все сделаю, как ты сказал. Увидимся завтра в пять.

Продолжать разговор, когда на нее в упор смотрела Анни Столь, у Аниты не хватило духу. Да и так пора было закругляться. Она не сдержалась от раздраженной реплики в адрес начальницы:

– Я не пью пиво в это время дня! Что вам нужно? У меня перерыв.

Анни Столь иронически улыбнулась.

– Да я, собственно, тоже не пью.

– Так какого ж дьявола нужно было его покупать?

– Потому что речь пойдет о личном и потому что мы датчане. А о личном мы беседуем только под пиво, верно?

Анита Дальгрен улыбнулась помимо воли: против собственного культурного наследия не попрешь. Она налила пива в стакан и сделала глоток, Анни тоже отхлебнула и вытерла губы тыльной стороной руки.

– Я ведь тебе не нравлюсь, не так ли?

Более дурацкого вопроса трудно придумать, ведь им обеим ответ был известен заранее, он и воспоследовал без промедления:

– Да, не нравишься. Ты талантлива, я многому могу у тебя научиться в профессии, но вот любить мне тебя не за что.

– Ну что ж, ты не одна такая, но со временем я привыкла с этим жить.

– При этом ни во что не ставя других.

– Ну, если тебе так угодно. Но я не ругаться с тобой пришла.

– Тогда зачем?

– У тебя ведь есть прекрасный источник в убойном отделе, правда же?

– Ты что, действительно думала, что я отвечу на этот вопрос?

– Я ведь не спрашиваю, кто это, просто хочу узнать, права я или нет. Ну ладно, вычислить его имя несложно, так что тебе и отвечать не обязательно. Будем исходить из того, что он у тебя есть.

– Так у тебя своих источников навалом.

– Оставим это пока. Как ты относишься к убийству педофилов?

– Тебе это наверняка известно.

– Не упрямься. Приведи свои доводы.

– С удовольствием. Моя газета демонстрирует полное отсутствие морали и этики, взывая к самосуду и самым низким инстинктам толпы. Охота на ведьм, вернее, на педофилов, вызывает отвращение, а мы каждой своей строчкой только усугубляем ситуацию. Политики наперебой произносят такие речи, призыв находит отклик в душе самого бездарного избирателя. 5, 6… 10, 20, 200, 1000, они звери, они нелюди, давайте их уничтожим… Где же я слышала это раньше?

Против своей воли Анни Столь разозлилась и почувствовала себя уязвленной – довольно необычное для нее ощущение. Эта параллель, это сравнение, сделанное соплячкой Анитой, пробило ее дубленую кожу. Впрочем, она постаралась не выдать своих чувств.

– Я не выступаю за насилие, но и не поддерживаю тех, кто насилует детей. Тем более когда детей заказывают, словно товар, по каталогу. Уж во всяком случае тот клип ты никак не можешь игнорировать!

В ответ Анита Дальгрен возмущенно всплеснула руками.

– Ты вообще-то представляешь себе, на чем мы деньги зарабатываем? – продолжила Анни Столь. – Ты видела, как в последнее время вырос наш тираж?

– Нет, не видела, зато много читала об избиениях людей по всей стране. Но мы эти сообщения публикуем в сильно урезанном виде, видимо, площадь газетную экономим.

Негодование улеглось, и к ней вернулось самообладание:

– Скажи-ка, почему ты не ищешь другое место работы?

– Откуда тебе известно, что я не ищу?

– О’кей, я этого не знаю. Ты видела результаты нашего последнего исследования общественного мнения? Их вчера разместили на сайте.

– К счастью, нет.

– Вопрос: Желаете ли вы, чтобы дело об убийстве педофилов раскрыли? Хочешь угадать?

– Не имею ни малейшего желания.

– 64 % – нет, 28 % – не знаю, 8 % – да. Мы их дадим на первой полосе.

– Понятное дело, вы собаку кормите ее собственной желчью!

– Что ты имеешь в виду?

Анита Дальгрен ответила не сразу, сперва она улыбнулась короткой и какой-то безрадостной улыбкой:

– Да неважно. Скажи лучше, от меня-то чего тебе нужно?

– Помощи. По-моему, самая главная проблема полиции на данный момент – это отношение датчан к расследованию. Убойный отдел попал в тиски. С одной стороны, у него проблемы с розыском, а с другой – с прессой. Иными словами, если полицейским не удастся развернуть вектор общественного мнения, работать им станет все труднее, и раньше или позже им самим придется к этому прийти.

– Ну а я-то здесь при чем?

– Я хочу сделать эксклюзивное интервью с Конрадом Симонсеном.

– Ты?!

– Да, я. И именно с ним, а не с кем-то из тех, за чьими спинами он прячется, когда приходит пора информировать общественность о происходящем. Если обе стороны отбросят в сторону личные антипатии, может получиться великолепный материал, что будет весьма выгодно нам всем.

Анни Столь побарабанила пальцам по столу. Она, правда, не упомянула, что идея принадлежит не ей, а одному из читателей, приславшему ей соответствующее письмо.

Поразмыслив, Анита Дальгрен решила, что ее начальница права.

– Значит, ты хочешь, чтобы эту идею я ему озвучила? Но к чему эти тайные ходы? Почему тебе самой ему не позвонить?

– Я хочу, чтобы мысль еще более созрела, и к тому же лучше, если мы будем действовать не столь прямолинейно. А кроме того, мне вряд ли удастся его уговорить.

– Мне надо подумать.

– Глупости! Ты ведь быстро соображаешь. Так что скажи сразу, поможешь или нет.

– Может, помогу, а может, и нет, посмотрим, – строптиво произнесла Анита и поднялась из-за стола. – Спасибо за пиво!

Анни Столь поглядела ей вслед:

– На здоровье, сучка драная.

Глава 54

– Эгоистка хренова! – в сердцах сказал Троульсен.

Арне Педерсен и Полина Берг удивленно взглянули на него: Троульсен всегда был таким невозмутимым и уравновешенным, чем же его так допекла Эмили Мосберг Флойд?

Они сидели в узком отсеке, расположенном позади допросной комнаты № 4 в здании Управления полиции в Копенгагене. Большую часть стены, отделяющей помещение от допросной, где проходил разговор со свидетелем, занимало окно. С другой стороны оно выглядело как зеркало – во всех отделениях полиции мира окно позволяет другим сотрудникам следить за ходом допроса, в то время как их самих никто не видит и не слышит. Увы, динамики, транслировавшие звук, были явно не лучшего качества, так что голоса Эмили и допрашивавших ее полицейских были еле слышны, отдаваясь в помещении каким-то металлическим, неприятным для слуха эхом. Временами звук вообще пропадал. Голос Графини искажался так, будто вместо нее говорил персонаж мультика. Более глубокий голос Конрада Симонсена звучал вполне респектабельно.

Не поворачивая головы, Поуль Троульсен спросил:

– А вам обоим не пора?

Полина Берг тут же поднялась, точно получила приказ. Арне Педерсен не удержался:

– Что это ты так на нее взъелся?

– Сам не знаю. Во-первых, полагаю, что она вряд ли обратилась бы в полицию, если бы мы сами ее не отыскали. А еще я смертельно устал от того, что общественность чинит препятствия следствию. Будь на то моя воля, я бы заменил этот народ на другой, более разумный. Так, кажется, однажды предложил властям известный поэт? Столько неприятностей служба не доставляла мне с конца 60-х, когда я охранял американское посольство во время демонстраций против войны во Вьетнаме. Ну и потом у меня была сегодня беседа с одним чинушей из горсовета Гентофте… Мало того что он вывел меня из себя – боюсь, он по итогу беседы накатает жалобу, – а оно нам нужно?

Арне Педерсен угрюмо кивнул:

– Прекрасно тебя понимаю. В пятницу одного из моих пацанов одноклассники задолбали приколами из-за того, что у него отец полицейский. Нас теперь в школу вызывают, потому что одному из обидчиков он нос расквасил. Вообще-то я учу сыновей решать проблемы без кулаков, но на сей раз сказал, что горжусь ими. Конечно, мне хотелось бы, чтобы и они мной гордились и чтобы им не приходилось защищаться от агрессии по отношению к их отцу… Но на это сейчас рассчитывать не приходится.

Он мог бы еще добавить, что его раздражает необходимость через день сливать пикантные новости о ходе следствия в «Дагбладет» и что пенсионер, который это придумал и которому в обед сто лет, просто впал в полный маразм. Но ему приходилось держать язык за зубами.

– Но почему в таком случае вы не ходатайствуете о предоставлении…

Полина Берг хотела им обоим только добра. И у нее были свои поводы для огорчений. Увидев их изумленные взгляды, она так и не закончила начатой фразы.

– И что, оставить его одного разбираться в этом дерьме?

Поуль Троульсен сделал почтительный жест в сторону Конрада Симонсена. Арне поднялся и подтолкнул Полину, так что она оказалась прямо перед ним. Он ничуть не удивлялся тому, как легко она смотрит на вещи. Она ведь принадлежит к другому поколению, то ли менее подверженному самобичеванием, то ли более скудоумному.

Допрос Эмилии Мосберг Флойд проходил блестяще. Женщина охотно сотрудничала со следствием. Она безропотно повторила все, что уже говорила Поулю Троульсену. Она рассказывала подробно, стараясь передать свои чувства, настроения, ощущения. Временами – если вопрос казался ей сложным – надолго задумывалась. Впрочем, эти долгие паузы ничуть не напрягали Конрада Симонсена и Графиню, которые терпеливо ждали продолжения. Так было и на сей раз, хотя пауза тянулась непривычно долго. Зато и ответ оказался весьма подробным.

– Вообще-то, по-моему, вопрос о том, бросил Пер пить или нет, не так уж важен. Когда я навестила его в первый раз после долгой разлуки, он был алкоголиком, в этом нет никаких сомнений. Он едва справлялся со своими служебными обязанностями, и на все остальное ему было наплевать. Жизнь его потеряла смысл, когда он утратил Хелену, и, похоже, он наказывал себя за это, разрушая свое здоровье и психику. И все же его беседы с Джереми принесли плоды. Как уже говорила, я часто приезжала за ним в Багсвэрд, а потом и отвозила его обратно. Но только в самом начале он бывал нетрезв, а то и вовсе пьян. Пил ли он в течение того времени, когда мы не виделись – а перерыв в наших встречах мог составлять две недели, – мне неведомо. Поэтому не стану утверждать, что Пер совсем бросил, зато с уверенностью могу сказать, что он сильно изменился. Исчезло полное равнодушие, он словно вернул себе вкус к жизни.

Она поискала подходящие слова.

– И… как бы это сказать… он стал каким-то… просветленным. Пер был лидером, человеком властным и умным, он был птицей высокого полета. И умел правильно распорядиться своей властью. Создавалось такое впечатление, что он мог быть одновременно и смиренным, и надменным. А это редкое качество. Плюс блестящий интеллект. Джереми, к примеру, он с самого начала очаровал, и тот уговорил Пера рассказать свою историю другим пациентам.

Графиня спросила:

– А может быть, все было с точностью до наоборот?

– Не поняла.

Графиня не успела развить мысль, поскольку ее опередил Симонсен:

– У вас с Пером Клаусеном были сексуальные отношения?

Лишь длительный опыт работы в полиции помог Графине скрыть изумление. Интимные отношения между этой женщиной и школьным сторожем – такого она себе и представить не могла. А разница в возрасте? Задать такой вопрос Графиня считала непристойным. Однако, к ее великому изумлению, Эмилию Мосберг Флойд этот вопрос не смутил. И, похоже, даже не обидел.

– Нет, сексуальных отношений у нас не было, ну, то есть, в привычном понимании, мы никогда с ним не спали. Пер на это ни за что бы не пошел.

– Но какие-то отношения все же были?

– Да, можно сказать и так.

Впервые за все время допроса она ответила сдержанно, и Графиня мысленно поблагодарила шефа. Да, когда он в форме, он действительно может творить чудеса. Слабым звеном в жизни психиатра, естественно, оказалась его супруга. Выходит, они вышли на правильный путь. И Графиня поспешила задать следующий вопрос:

– Но когда вы отвозили его домой, вы у него оставались?

– В первое время мы беседовали в машине, а потом засиживались у него, иногда ночи напролет. Или же я засыпала, а он сидел возле моей постели. В тот период моя семейная жизнь трещала по всем швам, муж вечно пропадал на работе, оставив на меня все домашние дела. У него стали появляться другие женщины, да и отпуск он зачастую проводил без нас. А Пер мне помогал: советовал, на какие неурядицы стоит обращать внимание, а какие считать несущественными. В общем получилось так, что Джереми консультировал Пера, а Пер консультировал меня, и в конечном итоге все оказались в выигрыше. Так я думала, пока… пока не случилось это преступление. А потом Пер умер, и газеты чего только про него не писали. Я и отчаивалась, и злилась, и огорчалась. Мне ужасно его не хватает, гораздо больше, чем Джереми, но я так и не смогла прийти на похороны, только цветы на следующий день принесла на могилу.

Графиня тихо заметила:

– Может, потому, что вам стала понятна связь между событиями и вы не хотели быть замешанной в этом деле?

Эмилия Мосберг Флойд покосилась на диктофон и ограничилась кивком.

Слово опять взял Конрад Симонсен:

– Сложно представить себе, что вы никогда не обсуждали ход лечения. Ни с Пером, ни с вашим мужем.

– Очень редко. Пер, как и Джереми, считал, что это особая тема, а Джереми вообще запрещал мне общаться с Пером, хотя с этим ему пришлось смириться. Когда я ему рассказала о наших с Пером разговорах, он буквально пришел в бешенство и стал угрожать, что прекратит лечение. Но тут коса нашла на камень: я сказала, что тогда уйду от него вместе с детьми. Он уступил. Так я одержала первую победу, а за ней последовали и другие.

– Но время от времени вы все же говорили о Пере Клаусене?

– Да, разумеется. Когда Джереми заканчивал курс индивидуального лечения, он обычно направлял пациентов в так называемые группы самоподдержки. Срок подготовки для вступления в такую группу зависел от личных качеств пациента и составлял от полугода до двух лет. Джереми считал такие группы весьма эффективным методом и очень тщательно подходил к их комплектованию, в том числе и с учетом места проживания. Пациенты ведь приезжали и издалека, некоторые вообще из Ютландии. В каждую группу входили от четырех до шести человек, и вначале они собирались у Джереми и действовали под его контролем. Но через некоторое время он отпускал их, что называется, в свободное плавание – обычно через несколько месяцев, но сроки варьировались, у каждой группы был свой.

– И Пер Клаусен тоже входил в такую группу самоподдержки?

– В этом-то и проблема. Я несколько раз говорила с Джереми на эту тему. А он все медлил, почему-то не хотел заканчивать лечение таким образом. Пер же буквально сгорал от желания попасть в группу, о чем сам мне неоднократно говорил, и я стала давить на Джереми, чтобы желание Пера осуществилось.

Она уставила печальный взгляд в потолок, а потом повторила уже сказанное.

– Да, боюсь, я на него надавила, да и Джереми наверняка хотелось расстаться с Пером. Убрать его из нашей жизни. В случае с Пером ему оказалось не так легко отделить дела семейные от профессиональных.

– Но почему он медлил? Потому, что сам Пер Клаусен не являлся жертвой педофилов?

– Нет, тут роль сыграли другие причины. С одной стороны, он боялся, что Пер подомнет под себя всех остальных членов группы, и в этом он был прав. Я ведь уже говорила, что Пер обладал всеми качествами лидера, но не это главное. А главное, главное в том, что Пер… Пер ненавидел педофилов. Идущей из глубины души, неизбывной ненавистью. Как-то раз мы с ним говорили об отчиме Хелены, о том, что тот серьезно болен. Не знаю, как Пер об этом узнал, но страшно радовался этому известию. В другой раз случилось одно из жутких преступлений, в результате которого погиб ребенок. Пер так болезненно это воспринял, но не в том смысле, что впал в отчаяние, скорее наоборот, он держал себя в руках, но… он так меня напугал. Хотя и был немногословен. Трудно объяснить… не знаю, как сказать, он… у него во взгляде появилось что-то… зловещее. Эта сторона его натуры мне не нравилась. А теперь вот я думаю, что это и была его сущность, если можно так выразиться. Джереми как-то сказал, что в целом мире не найдется такого куска угля, каким можно было бы нарисовать портрет Пера, но это случилось во время очередного нашего скандала, так что он, разумеется, преувеличил.

Ведущих допрос следователей последний тезис не убедил, но они воздержались от комментариев. В помещении за зеркалом Поуль Троульсен раздраженно покачал головой. Показания дамы в красном по сути сильно отличались от того, что она рассказывала ему час назад. Конрад Симонсен задал очередной вопрос:

– И дело кончилось тем, что Пер Клаусен все же попал в группу?

– Да, именно так и случилось. Джереми скомплектовал ее из людей, которые, по его мнению, имели возможность кое-что противопоставить Перу, то есть сами являлись сильными личностями. В общем, пришлось ему голову поломать.

– Но имен их не знаете? Ни ваш муж, ни Пер Клаусен их не называли?

– Нет-нет, мне они не известны.

Она помедлила, явно желая что-то сказать. Графиня сделала ей классическую подсказку:

– Но…

– Но… было еще несколько… несколько эпизодов. Пер как-то сказал, что о педофилах можно распространяться сколько угодно, но одно известно точно, а именно: что жертвами их становятся люди, принадлежащие к самым разным социальным слоям, а еще перечислил: медсестра, фермер, пиарщик, сторож и ползунок. Разговор наш состоялся вскоре после того, как он вступил в группу.

– А ползунок – это что значит?

– Понятия не имею, меня это слово и саму поразило, когда я задумалась над рассказом Пера. В тот момент я сперва решила, что он на Джереми намекает, ведь тот занимался в свободное от работы время альпинизмом, но наверняка он имел в виду кого-то другого. Пер вряд ли мог назвать Джереми ползунком, но как ни парадоксально, по-моему, именно из-за этого слова я запомнила весь список, и при этом даже порядок, в котором члены группы были перечислены. Правда, я не знаю, назвал ли он всех.

– Но сами вы никогда их не видели?

– Никогда и никого. Пер всегда приходил заранее, и мы с ним выпивали по чашечке кофе у нас на кухне, ну, то есть, когда он сам приезжал, а не я его подвозила. А потом он уходил к Джереми. Другие члены группы пользовались входом в подвал.

Графиня всплеснула руками и медленно опустила их, словно досадовала. Дама неправильно истолковала ее жест, приняв его за неуважение к праву пациентов на анонимность. Она заговорила вдруг резко и назидательно:

– Нарушение анонимности пациента в неподходящий момент может привести к неудаче при лечении такого рода заболеваний. Не знаю, способны ли вы понять, что происходит с человеком, который в детские годы подвергался сексуальному насилию и какие глубокие душевные раны его терзают. И знаете ли вы, что многие из них всю оставшуюся жизнь вынуждены обращаться к особым специалистам за зубоврачебной помощью, поскольку для них открыть рот в присутствии кого-то еще – это просто нечто невообразимое?!

Она открылась для следователей с совершенно не знакомой им доселе стороны.

Перед ними словно предстал хирург, отдающий указания ассистентам. Графиня не стала объясняться, лишь ограничилась извинениями, чтобы смягчить ситуацию. Между тем Конрад Симонсен попытался вернуть беседу в нужное русло:

– А что еще вы можете сообщить о группе, в которую входил Пер Клаусен? Все, что угодно, и не суть важно, считаете ли вы, что ваши сведения имеют какое-либо значение. Вы же понимаете, что нам важна любая информация.

– Да, конечно понимаю, и могу сказать, что одну из них зовут Хелле.

– Медсестру?

Графиня сподобилась сглупить дважды в течение минуты.

– Наверное. Мне казалось, что это очевидно, – сказала допрашиваемая, слегка пожав плечами.

Конрад Симонсен с трудом подавил улыбку. Графиня же попыталась дать понять, что просто хотела разговорить собеседницу. Да, получилось неловко, но все же:

– Прошу прощения, но, может, вы сами расскажете?

– Она забыла свитер в подвальном помещении, а мне нужно было отвезти Пера домой. Мы сидели на кухне, тут позвонили, дверь открыл мой старшенький, а ему тогда годика три только исполнилось. Помнится, он с гордостью доложил мне, что того зовут Хелле, и тот забыл свитер. Мы с Пером даже немножко посмеялись над тем, как он построил фразу, но главное – Джереми услышал разговор и сделал так, чтобы я Хелле никогда не увидела.

Она снова надолго замолчала. А полицейские терпеливо ждали и, как выяснилось, на сей раз напрасно.

– К сожалению, больше я ничего сообщить не могу, по крайней мере из того, что помню.

Конрад Симонсен попытался вернуться к более конкретным вещам.

– А как обстоят дела с архивом вашего мужа?

– Я его уничтожила после смерти Джереми. Сожгла все дела в нашем камине, ни в одно даже не заглянув. Дел накопилось более двухсот, у меня ушло на это несколько вечеров. Но сперва я поговорила с некоторыми из его коллег, и все они советовали мне поступить именно так.

– А как с оплатой за лечение? Каким образом ваш муж получал деньги от клиентов?

– Всегда наличными и обязательно до начала консультации. Он полагал, что физическое действие, состоявшее в передаче денежных купюр, побуждало пациентов стремиться к тому, чтобы лечение проходило как можно более эффективно.

– А вы, похоже, с таким принципом не согласны…

– Это его дело, его практика, не моя. Лично я считаю, что речь в данном случае может скорее идти об уклонении от уплаты налогов. В любом случае у нас дома всегда было много наличных денег. Время от времени Джереми покупал мне дорогие побрякушки, несмотря на то, что я все это ненавижу. А после его смерти я обнаружила в его тайниках денег на общую сумму почти 600 тысяч крон. Часть из них я нашла в нашем сейфе, другие купюры хранились где ни попадя по всему дому. Последний конверт я нашла не так давно, и могу сказать, что считаю это патологией, пусть даже речь идет о моем муже. Предупреждая ваши вопросы на сей счет, заявляю, что я сама обратилась в налоговую службу, и после невероятно долгих разбирательств чиновники пришли к мнению, что я имею право оставить эти деньги себе.

Графиня и Конрад Симонсен согласно кивнули, тем более что у них не было ни малейшего желания укорять эту женщину за неуплату налогов. Они задали еще с десяток вопросов, но дело явно застопорилось. Имя Стига Оге Торсена ей ничего не говорило, а его фото также не вызвало у свидетеля никакой реакции. Кроме того, полицейские узнали, что пациенты договаривались с Джереми Флойдом о приеме в течение дня, то есть когда он находился на работе в больнице – такой порядок он завел на случай, если его домашний телефон прослушивался.

Дальше они не продвинулись. К тому же допрос продолжался более двух часов, и всем троим его участникам хотелось поскорее закончить. Но такое решение мог принять только Конрад Симонсен. И, безуспешно попытавшись выяснить подробности взаимоотношений между свидетелем и ее младшей сестрой, а также проигнорировав пару раз укоряющий взгляд Графини, он наконец решил, что на сегодня достаточно. Он посмотрел на свои наручные часы, зафиксировал время окончания допроса на диктофоне и выключил его. Полицейские поднялись, Эмилия Мосберг Флойд осталась сидеть на месте.

– Вы выключили магнитофон?

Конрад Симонсен ответил утвердительно.

– Я хочу сообщить кое-что еще, но не под запись.

Они замерли в ожидании.

– Прежде всего хочу со всей твердостью заявить, что я никоим образом не отношусь к тем, кто считает законным убийство педофилов. Ни юридических, ни этических, ни каких-либо иных оснований оправдывать подобное я не нахожу и чувствую себя преданной Пером, хотя по-прежнему люблю его. Это очень странное ощущение. Я совершенно сбита с толку и не понимаю, почему так все получилось. И при этом я понимаю, что именно Пер организовал проникновение в наш дом в марте прошлого года и, возможно, именно он заразил Джереми идеей восхождения на Аконкагуа, вершину, к покорению которой он, как я теперь понимаю, вовсе не был готов.

Пытаясь справиться с чувствами, она сказала как бы сама себе:

– Горянка. – И тут же пояснила: – Горная болезнь.

Конрад Симонсен проникновенно добавил:

– Проникновение в дом…

– Да-да, я расскажу и об этом. Мы гостили в Канаде у брата Джереми, когда кто-то проник в наш дом. Окно в подвальном помещении оказалось разбитым, а шкаф, где хранились истории болезни пациентов, взломан. А поскольку ничего не пропало, мы не стали заявлять в полицию, хотя Джереми страшно переживал и даже собирался переместить архив на работу. Пер знал, что мы собираемся в Канаду…

– Как вы думаете, зачем ему понадобились эти сведения?

– Вы же сами прекрасно понимаете, зачем: чтобы завербовать новых сторонников.

На сей раз она поднялась с места первой.