Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Глава 43

Графиня обосновалась в одном из кабинетов отдела полиции Оденсе.

В дверь постучали, и она крикнула: «Войдите!». В кабинете появился высоченный здоровяк лет тридцати. Вид у него был смущенный и испуганный, что не вязалось с его габаритами, а опущенное веко делало его похожим на какого-то комического персонажа. Графиня молча смотрела на него, а верзила переминался с ноги на ногу и с каждой минутой потел все сильнее.

Наконец она сухо произнесла:

– Меня зовут Натали фон Росен, я командирована сюда управлением уголовной полиции муниципалитета Копенгагена. Должна сказать, вы вляпались в препоганейшую историю. И брат ваш – тоже.

Верхняя губа у него задрожала, и он пробормотал:

– Я думал об этом и хочу сказать, что мне нужен адвокат.

– Еще как нужен! Я только что побывала в больнице, где разговаривала с вашей жертвой, хотя «разговаривала» – сильно сказано: попробуйте-ка поговорить с человеком со сломанной челюстью…

– Это был несчастный случай!

– Ну конечно, несчастный случай. Очень несчастный, надо сказать: случайно сломать запястье, два ребра, нос и челюсть – редкое невезение… Ну еще мелочи всякие вроде синяков и ссадин… И разгромленная квартира – тоже результат несчастного случая?

Богатырь, позабыв про адвоката, изо всех сил старался не заплакать:

– Мы не знали, что это не его фильм!

– А если бы и его, так искалечить человека, это что такое, по-вашему?

– Мы таких типов на дух не переносим…

– Понятно, в духе времени действуете, но в правовом отношении не имеет никакого значения, кому принадлежал этот пресловутый фильм. Зато имеет значение тот факт, что избитый вами ваш друг не имеет намерений подавать на вас в суд. Но, к сожалению для вас, это вам не поможет: обвинение против вас выдвину я. То есть, конечно, формально это сделает прокурор, но практика показывает, что обычно он прислушивается к моим рекомендациям. Не стану скрывать: вас обвинят в совершении преступления в составе организованной группы лиц, в преступлении с отягчающими обстоятельствами, с применением насилия, по предварительному сговору – и совершенном в доме потерпевшего, что еще более усугубляет вашу вину. На мой взгляд, вам светит по меньшей мере шесть лет тюремного заключения. Но если вам нечеловечески повезет, вы отделаетесь всего пятью годами.

Графиня сильно преувеличила. Но она предполагала, что парень не силен в юридических вопросах, и оказалась права. Мысль о шести годах тюрьмы шарахнула его по башке, как дубина. Запинаясь, он произнес:

– Но если он не собирается предъявлять нам обвинение, почему вы хотите упечь нас за решетку? Вы ведь знаете, что это несчастный случай! Мы не преступники.

Она встала и зашла ему за спину, довольная ходом допроса.

– Почему я хочу выдвинуть обвинение? Собственно говоря, мне следовало бы сейчас сказать что-нибудь о правовом сознании, справедливости, самоуправстве и тому подобном, но я скажу правду: я это сделаю, потому что у меня плохое настроение.

– Потому что у вас плохое настроение?!

– Именно. Когда у меня настроение на нуле, я становлюсь такой вот противной злючкой. Если мне плохо, то почему другим должно быть хорошо? Это, конечно, жутко несправедливо, но такова жизнь, ведь и то, что я в плохом настроении, тоже жутко несправедливо, вам не кажется?

– Да, конечно, но… но…

– Но вот вы меня так и не спросили, почему я не в духе.

– Ах да… извините. И почему же?

– Как мило с вашей стороны задать мне этот вопрос! Вот послушайте. Вчера мне пришлось попрессовать молодую женщину, которую в детстве изнасиловал ее собственный папаша. Работенка та еще – врагу не пожелаешь… в общем, мне пришлось этим заняться. Кроме того, я в дурном расположении духа из-за журналистов. Мне не нравится их писанина. А особенно я не в духе оттого, что не могу отправиться домой, пока не посажу вишенку на вершину торта, а торт будет готов, когда мы распутаем большое дело, в связи с которым я сейчас вкалываю день и ночь. Разве вам меня не жаль?

– Да, конечно, очень жаль…

У самого громилы вид был жалким донельзя. Графиня снова уселась на стул.

– Вообще-то сегодня утром мне в голову пришла блестящая идея, и я понадеялась, что настроение у меня улучшится. А дело все в том, что я прослышала об одном… скажем так, господине. Он сам из Фредерисии и, в отличие от вашего бедного друга, в плане секса действительно предпочитает молодых людей, очень-очень молодых. Если он захочет помочь – почти нет сомнений, что он сможет рассказать массу вещей, для выяснения которых мне понадобится слишком много времени. Я затребовала кое-какие бумаги на него – имя, фото и тому подобное.

Опа положила руку на досье, лежавшее перед ними па письменном столе.

– Собственно, я сама собиралась сегодня в спорткомплекс «Гудме», где могла бы встретиться с ним, ведь сегодня там детские соревнования по борьбе, за которыми он по обыкновению следит на трибуне. Но и эту идею отбросила. Проблема в том, что он просто закроется, как улитка. Будет играть в глухонемого, пока мне не наскучит и я не уберусь. А мне так хочется его разочаровать! Так хочется пробудить в нем гражданскую сознательность, сообщить мне информацию о своем… окружении. Вот тогда я бы повеселела.

До ее собеседника стало потихоньку доходить, куда она клонит.

– Вы повеселеете?

– Да, можете мне поверить, повеселею. Сама мысль о том, что кто-то может уговорить его встретиться со мной, улучшает мне настроение.

– Так, значит, вы хотите, чтобы мы…

Она резко его оборвала.

– Я не могу распоряжаться, кому, с кем и о чем говорить. Но я, как уже сказано, буду рада, если он, целый и невредимый, встретится со мной и откровенно поговорит. Будьте любезны повторить эти слова – целый и невредимый.

– Целый и невредимый. Я все прекрасно понял, мы будем безобидны, как ягнята. Бить не будем. Никогда, никогда больше не будем!

– Вы сейчас высказали весьма здравую мысль, однако… Ого, как время-то летит! У меня больше нет возможности с вами болтать. Просмотрите сегодняшний номер «Дагбладет», и вы поймете, насколько я занята, а ведь вечером еще девчата из ГОГа играют дома с «Раннерсом». Этот матч я просто обязана посмотреть, раз уж я в Оденсе. В общем, сперва гандбол, а потом беседа за чашечкой кофе в кафетерии. Не ранее четверти одиннадцатого.

Графиня поднялась со своего места.

– Пойду узнаю, готовы ли дежурные вас освободить. За время нашей беседы я поняла, что придется еще раз подумать, прежде чем принять решение о выдвижении обвинения. Не сметь заглядывать в мои бумаги в мое отсутствие!

Она закрыла за собой дверь и устало добавила:

– Везучие тупицы!

Глава 44

Полицейское управление Копенгагена представляет собой массивное здание с грязно-серыми стенами из грубого известняка и формовочной смеси. Здание растянулось чуть ли не на километр между двумя улицами, причем многочисленные его окна открываются исключительно внутрь, чтобы не нарушать строгость прямых линий фасада.

Пересекая площадь, Каспер Планк замедлил шаг, и Конраду Симонсену пришлось подстраиваться под него, что дало ему время вдоволь налюбоваться архитектурой штаб-квартиры. Ему всегда нравился этот простой, без изысков, сдержанный стиль, который, по его мнению, задавал ритм всей площади. А вот внутри бушевала эклектика, казавшаяся ему столь же нефункциональной и лишней, как псевдобуржуазные орнаменты и лампы ар-деко в туалетах какого-нибудь католического монастыря. Знаменитый внутренний двор полицейского управления с его двойными колоннами в псевдоантичном стиле и нелепыми балюстрадами на четвертом этаже он находил просто ужасным. К тому же форма двора и самого здания была столь сложной, что человеку, впервые туда попавшему, приходилось блуждать, как в лабиринте, в поисках нужной комнаты.

Однако Конрад Симонсен чувствовал себя здесь как рыба в воде. Каспер Планк отстал по дороге: встретил старого сослуживца и остановился поболтать, а сам Симонсен вскоре стоял на пороге кабинета Арне Педерсена. Тот говорил по телефону, но увидев, кто к нему пожаловал, тотчас завершил разговор и положил трубку.

– Какие новости, Арне?

– Личности пяти жертв установлены, но скорость поступления данных… – Арне Педерсен показал на доску за спиной шефа и с мальчишеской ухмылкой добавил: – А как ты? Я слышал, ты славно отдохнул!

Конрад Симонсен не отреагировал на колкость и обернулся. Схема находилась на средней доске. Бумага была прикноплена к ней, но висела криво. Он аккуратно поправил листок, после чего сделал шаг назад и принялся внимательно изучать схему.

Сверху над именами висели фото погибших. В двух случаях по паническому выражению лиц легко было узнать кадры из видеозаписи, а три другие представляли собой обычные снимки улыбающихся людей. Арне Педерсен отметил:

– Эльваг со своей командой вкалывал сутками, чтобы реконструировать лица, и в течение двух часов мы будем располагать всеми пятью фотографиями.

Конрад Симонсен пожал плечами.

– Так-то оно так. Но не забывай, что мы сами установили личности троих.

– Но ведь из трех мы были точно уверены лишь в одном.

– Да, но сейчас это уже не имеет значения. Есть еще сведения?

– Много, и они продолжают поступать. Группы в составе десяти человек работают по каждому из убитых, исключая, естественно, Франка Дитлевсена. Каждая группа передает информацию соответствующему сотруднику ШК, а координирует их работу местный полицмейстер, но ты, разумеется, можешь изменить порядок.

– Нет, все отлично. Есть ли данные о приговорах за педофилию или другие формы непотребного поведения по отношению к детям? Хотелось бы найти подтверждение сегодня, если это возможно. Или опровержение. Касательно всех пятерых.

– Педеру Якобсену предъявляли обвинение, но его сняли, и это случилось двенадцать лет назад. В отношении остальных точных данных пока нет, но мы наверняка получим их до конца дня. Все наши группы работают и в этом направлении тоже.

Конрад Симонсен схватил фломастер и чиркнул жирную красную галочку рядом с фамилией Франка Дитлевсена.

– Не забудь Йенса Аллана Карлсена. Ведь супруга рассказала о его хобби – «полежать с детьми».

Конрад Симонсен помедлил и решил галочку пока не ставить:

– Этого недостаточно. Нужны другие свидетельства, кроме показаний супруги. То же относится и к Педеру Якобсену: отклоненного обвинения недостаточно.

– Хорошо, добудем другие доказательства. А как со мной? Мне в Орхус ехать?

– Нет, наоборот, я хочу, чтобы Графиня вернулась самое позднее завтра. Полина может остаться, если считает, что будет там полезна. Ну, то есть, если Графиня так считает. Займись этим. Собирались ли убитые в отпуск? И если да, то куда?

– Да, собирались. Известно, что куда-то за границу, на три недели. Похоже, в Таиланд, но ни у одного из них дома не обнаружено ни соответствующих рекламных брошюр, ничего такого. Предположительно они выехали на микроавтобусе рано утром в среду из Орхуса и – опять же предположительно – направились в аэропорт «Каструп». Тем не менее данных о неиспользованных авиабилетах у нас нет… Насколько мне известно.

– Мы предполагаем и гадаем уже почти неделю. Что насчет моста через Большой Бельт? Надеюсь, ты направил туда команду проверить, что там у них есть по среде на прошлой неделе?

– Да, конечно, там двое опытных ребят из Корсёра, но… видишь ли, там… там какая-то мура.

Он мялся и искал слова, что было совершенно нетипично для него, когда он отчитывался перед начальством.

– Может быть, надо начать с другого конца. Ты видел результаты опроса читателей на домашней странице «Дагбладет»?

Конрад Симонсен не сумел скрыть раздражение. Ему необходимо было выспаться, и теперь он это со всей отчетливостью понимал. Отсутствие у него информации о том, какие подвижки произошли в деле, пока он давал храпака, было всего лишь следствием.

– Я ведь спал, ты же знаешь. А читать во сне я еще не научился.

Арне Педерсен проигнорировал сарказм в его словах.

– Они задали вопрос, хотят ли читатели помочь полиции в расследовании убийства педофилов – так они это называют, – или нет. То есть в случае, если убитые действительно были педофилами. И шестьдесят четыре процента ответили, что – безусловно! – не стали бы помогать. – Он заметно повысил голос: – Целых шестьдесят четыре процента, черт бы их всех побрал, Симон! Это неслыханно! Кроме того, имеется совет некоего преподавателя юридического факультета насчет того, как нам следует обращаться с поступающей информацией. Он предлагает самый простой и эффективный способ: принимать все на веру, каким бы слабоумным, тупым и не заслуживающим доверия ни казался нам источник.

– А какая связь между записями с камер видеонаблюдения на мосту через Большой Бельт и желанием читателей бульварной газеты по новой ввести в действие закон джунглей?

– Боюсь, так думают не только читатели «Дагбладет». А записи с… ну, ты помнишь этого пацана, которого с такой нежностью упоминают… по-моему, это ситуацию не улучшает. Ты сам-то его видел?

– Видел. Так что с Большим Бельтом?

– Да-да, сейчас. В общем, записи машин, проезжающих по мосту в интересующей нас момент времени мистическим образом исчезли – или стерты по ошибке. К тому же у всех сотрудников случилась коллективная потеря памяти. В общем, никто ни хрена не помнит.

Конрад Симонсен постарался отогнать мрачные мысли. Последствия случившегося предусмотреть было невозможно, так зачем терзаться из-за неизбежного!

– Надо принимать все как есть. Поуль Троульсен говорит, что Анни Столь получила два коротких видеоклипа, сделанных в микроавтобусе, которые в сеть не выложены. Что насчет них?

– Речь не о клипах, а скорее об эпизодах. Каждый длится менее секунды и снят из автобуса через окно. Эксперты признали их аутентичными, ни о каком монтаже речи не идет. На первом мы видим задний вход в спортзал, а где снят другой – неизвестно. Видно только пустое поле и лес на дальнем плане.

– Черт его знает, какой во всем этом смысл! Может, это послание какое-то?

– Вряд ли, хотя меня это тоже удивляет, но никакой версии у меня нет. Да и времени не было об этом подумать. В общем и целом, по-моему, мы в цейтноте. Отчеты идут потоком. Бумаг накопилось столько – это просто катастрофа! Никто не в силах хотя бы бегло ознакомиться с информацией. Я, например, представляю себе картину происходящего в лучшем случае фрагментарно.

– Это лучше, чем отсутствие информации.

– Да, разумеется…

– Займись микроавтобусом, Арне. Выясни, откуда именно из Орхуса они выехали, в котором часу, марку машины, где зарегистрирована, место, где снят второй эпизод и так далее и так далее. А я возьму на себя работу групп в Ютландии.

– А, вот и Арне! Кажется, для тебя нашлась работка!

Оба обернулись.

Каспер Планк по-тихому проник в кабинет с мобильным в руке.

– Слушай, Симон, ты единственный человек в Дании, до которого невозможно дозвониться. В коммутаторной открыли для тебя спецканал, но надо пройти три инстанции, чтобы получить позволение сделать звонок.

– Это для того, чтобы меня не донимали дураки и тупицы! Иначе я бы только и делал, что болтал по телефону. Поверь, я и так уже от этого устал.

– А вот этот, – Планк показал на свой телефон, – не дурак и не тупица, но его уже девять раз завернули.

Конрад Симонсен театрально всплеснул руками:

– Слушай, давай соблюдать правила. У него есть минута. Скажи ему об этом.

Каспер Планк пояснил:

– Главный генерал уголовной полиции готов к разговору. Дай ему немного времени.

Он передал трубу Конраду Симонсену.

Тот ее взял, представился и стал слушать. Одна минута обернулась пятью. Изредка он задавал короткий вопрос. Арне Педерсен тщетно пытался понять, о чем идет речь. Впрочем, долго разгадывать загадку ему не пришлось. Конрад Симонсен положил телефон на письменный стол, не выключая его:

– Насколько я понимаю, найдена конечная остановка нашего микроавтобуса.

Он указал на мобильник.

– Возьми его с собой, Арне, ты едешь во Фредериксвэрк. И поторопись.

Глава 45

Распоряжение Конрада Симонсена насчет того, чтобы как можно скорее добыть доказательства, уличающие убитых в педофилии, словно круги по воде, распространялось по всей стране. И несмотря на открытое недовольство многих сотрудником тем, что приходится жертвовать выходными днями, полицейский аппарат работал без сбоев, и результаты стали появляться. Вся информация стекалась к Поулю Троульсену. Вернувшись из редакции «Дагбладет», он уже многое узнал о каждом из погибших. Когда, по его мнению, оказывалось достаточно материала, подтверждающего, что та или иная жертва действительно имела сексуальные отношения с детьми, он сразу докладывал об этом шефу. Конрад Симонсен находился у себя в кабинете, где теперь висел список убитых с данными на них, который он потихоньку унес из кабинета Арне Педерсена. Следующей красной галочки рядом со своим именем удостоился Йенс Аллан Карлсен из Орхуса, он же г-н Юго-Запад. Поуль Троульсен пояснил:

– В полуподвале найдены коробки с видео соответствующего содержания, а еще энное количество дискет, на которых также обнаружены отпечатки пальцев Аллана Дитлевсена, сосисочника из Миддельфарта. Кроме того, он заглядывал и на Kids-On-TheLine.dk[27]27
  Дети на линии (англ.).


[Закрыть]. По меньшей мере четыре встречи со своими маленькими виртуальными знакомыми – весьма показательные встречи… В датском отряде бойскаутов его на дух не переносят. Хочешь послушать эту историю?

Конрад Симонсен покачал головой и поставил галочку рядом с именем Йенса Аллана Карлсена.

А вот уличить в педофилии Пера Якобсена, г-на Юго-Востока, оказалось несколько сложнее. Тема сама по себе деликатная, и никто из его знакомых не мог или не захотел открыто назвать его педофилом. Среди оставленных им вещей также не нашлось ничего, что бы указывало на его склонность к сексуальным отношениям с детьми. Поиски шли трудно и долго и не приносили никаких результатов, но в конце концов дело разрешилось в одном из кафе в Брабранде.

За столиком у окна сидели парнишка лет четырнадцати и мужчина старше сорока. Двое одетых в гражданское полицейских проследовали к ним через все помещение, и один из них сунул удостоверение в лицо мужчине:

– Исчезни!

Другой швырнул ему на колени его пальто и дополнил напарника:

– Быстро!

Мужчина повиновался, не протестуя, и полицейские присели к столу.

– Ты когда в последний раз что-нибудь ел, Томми?

– Наверное, вчера.

– А что бы ты сейчас съел?

– Чизбургер было бы клево.

– Мы купим тебе два чизбургера, когда будем уходить.

Полицейский, сидевший рядом с мальчиком, достал из внутреннего кармана фотографию.

– Этот тебе знаком?

Парнишка кинул беглый взгляд на фото.

– Один из тех, кого прикончили, верно? Я видел в газете. Это правда, что они пишут?

– Правда. Так он знаком тебе?

– Да, я знал его несколько лет назад, сейчас я из возраста вышел. Он кого помладше предпочитает. Попробуйте поговорить с Йоргеном или Каспером. И еще с Соплячкой Софи.

– Он что, извращенец, насильник?

– Да нет, у него все просто: сунул, вынул – и готово.

Полицейские кивнули друг другу. Этого было вполне достаточно. Старший посмотрел на пацана грустным взглядом. Его собственному сыну столько же. Он играет в компьютерные игры, стоит на ворогах своей футбольной команды и жутко краснеет, когда над ним подшучивают насчет девчонок.

– А тебе есть где сегодня ночевать?

– Не-ет, вы же сами только что меня ночлега лишили.

– А если я отвезу тебя к матери? Она наверняка обрадуется. Ну, хотя бы пару дней у нее проведешь.

Парнишка, непривычный к чужому бескорыстному дружелюбию, долго обдумывал предложение.

– Нет, не стоит, но спасибо, что спросили.

Свой отказ он ничем не обосновал. Двое полицейских поднялись, и по пути к выходу один из них купил мальчику два чизбургера и стакан сока. Десять минут спустя Конрад Симонсен поставил красную галочку рядом с именем Пера Якобсена.

Палле Хульгор, г-н Северо-Восток, тоже доставил немало хлопот. Распутать клубок удалось одной из сотрудниц уголовной полиции. Мужчина, к которому она пришла якобы за консультацией, был частнопрактикующим психологом, но по воскресеньям не принимал, наслаждаясь законным выходным. Сначала мысль записаться к нему на прием показалась ей весьма удачной, но теперь она уже была не так уверена. Психолог разговаривал с ней резко и с таким видом, словно уже догадался о цели ее визита.

– Я работаю в команде, расследующей дело об убийстве Палле Хульгора. Его убили десять дней назад в Лангебэкской школе в Багсвэрде, и нам известно, что вы консультируете его дочерей. Их зовут Пия и Ева Хульгор.

Она посмотрела ему в глаза, но не увидела ничего, кроме нарастающего гнева, и, отбросив вежливый тон, холодно произнесла:

– Два десятка моих коллег выясняют детали жизни Палле Хульгора. В частности, нам надо убедиться, что он педофил, поскольку многие свидетели утверждают, будто он имел сексуальные отношения со своими дочерьми, когда те находились в детском возрасте. Занимался кровосмесительством на протяжении многих лет. Они-то, кстати, вас и упоминали.

– Занимался кровосмесительством? Ну и ну. Сроду такого не слыхивал. Ладно, давайте дальше.

– Но это все, вы ведь догадались, что мне от вас нужно. Или вы подтвердите данный факт, если в состоянии это сделать, или нам придется заняться дочерьми.

Она не сказала, что обе дочери как сквозь землю провалились, что, собственно, и являлось главной причиной ее появления у психолога. Напротив, она представила дело так, что действует по зову души, а не по необходимости.

– Чего, конечно, и они, и я с удовольствием бы избежали. Могу представить, какая у нас получится неприятная беседа.

Она попыталась зайти с другого боку:

– Это останется между нами. Ваше имя нигде фигурировать не будет.

Он надолго задумался, она терпеливо ждала.

– Выходит, если я не нарушу все мыслимые этические нормы, это нанесет ущерб Пие и Еве. Так?

– К сожалению, именно так.

– Подтверждаю. А теперь проваливайте!

Что она и сделала. Больше радуясь тому, что покинула этот дом, нежели добытому результату.

В Копенгагене Палле Хульгор получил свою галочку.

Ближе к вечеру нарисовалась однозначная картина. Поуль Троульсен резюмировал:

– У меня двойные и даже тройные доказательства, то есть доказательства из независимых друг от друга источников. В общем, дело кипит, хочешь подробности?

– Совершенно не хочу. А что насчет Тора Грана?

Тора Грана они долго величали господином Северо-Западом, и только напротив его имени галочка отсутствовала.

– Кроме пресловутой видеозаписи в микроавтобусе, у нас ничего на него нет. Дома, правда, нашли несколько фотоальбомов с обнаженными детьми. Но речь в данном случае идет о художественных съемках, ничего общего с сексом не имеющих, так что материал носит эстетический характер. Это не порнография как с точки зрения уголовного права, так и с точки зрения обычной морали.

– Да, разумеется, это не то. Что еще?

– Пять-шесть раз в год он брал краткосрочный отпуск, как правило на неделю. Ездил обычно туда, где вполне можно позабавиться с детишками. Возможно, здесь он свои дурные привычки подавлял, а за границей оттягивался по полной программе. Но это домыслы. На деле получается, что мы пытаемся выявить детали его поведения во все более отдаленных от него кругах и потому ничего не находим.

Полина Берг и Графиня обедали, когда позвонил Конрад Симонсен. Графиня на время разговора вышла из зала. Полина Берг осталась на месте и отодвинула от себя тарелку: местная кухня пришлась ей не по вкусу, и она решила поголодать до ужина, а не заталкивать в себя неаппетитную еду. Графиня вернулась быстро и положила на стол перед коллегой билет.

– Ты сегодня пойдешь на гандбол, дорогуша, а я, к сожалению, еду в Орхус. Возникли проблемы в отношении одного из убитых, надо выяснить, педофил он или нет. Не знаю, какая муха Симона укусила, но у него прямо маниакальная идея, дескать, надо обязательно сегодня с этим покончить.

– Ты имеешь в виду, что мне придется встретиться с твоим источником? А нельзя встречу отложить?

– С чего бы это? Да ты с ним сама разберешься. Сейчас я расскажу, как удалось встречу организовать. Несколько необычным способом.

– Договорились. Но, может, сначала решим с фильмом?

Графиня вперила взгляд в потолок и через несколько секунд медленно произнесла:

– Видишь ли, конечно, тебе надо бы посмотреть один из фильмов. Я в последний раз нечто подобное видела несколько лет назад, и, в общем-то, рада, что мне это довелось: по-новому начала смотреть на некоторые вещи. Мы можем заехать на виллу, взять там запись и ноутбук и отвезти в гостиницу. Но должна предупредить: зрелище это гораздо отвратительнее, чем можно себе представить.

Полина Берг кивнула. И сменила тему:

– А как насчет гандбола? Мне обязательно смотреть игру? Может, я просто пройду в спорткомплекс и посижу в кафетерии? Я ведь не особенно интересуюсь спортом.

Графиня расхохоталась.

– Если ты можешь смотреть детское порно, чтобы повысить свой профессиональный уровень, значит, с тебя не убудет посмотреть и гандбол!

Тремя часами позже у Графини возникло жгучее желание поменяться ролями с Полиной Берг. Вместо того чтобы следить за гандбольным матчем, ей пришлось сидеть в Орхусе в обществе местного коллеги и изо всех сил сдерживаться, чтобы не заорать на свихнувшуюся на почве политики девяностолетнюю старуху. А ведь, по словам обслуживающей ее на дому медсестры, старуха могла много чего порассказать о Торе Гране. Впрочем, хоть та и находилась в трезвом уме и ясной памяти, этой темы она старательно избегала.

Старуха увлеклась идеями коммунизма свыше семидесяти пяти лет назад. В молодости ее величали Сталинской Салли, или Русской Салли, и она гордилась своим прозвищем. Но еще больше гордилась тем, что однажды слышала речь Берии. Голос у нее был тонкий и пронзительный:

– Да-да, самого Лаврентия Берия! Это произошло в Тбилиси в 1937 году на внеочередной партконференции. Я сидела во втором ряду и слушала знаменитую речь, в которой он разоблачил целую банду предателей, орудовавшую по всему Закавказью, в том числе даже в ЦК компартии Армении. Он умел заставить людей слушать, этот замечательный маленький мингрел. На улицах все ликовали и требовали справедливого наказания для фашистских преступников и троцкистских уклонистов, так что процесс был короткий, если вы меня понимаете.

Для наглядности она провела своей морщинистой рукой по горлу. Графиня покачала головой и, наверное, в пятый раз задала тот же вопрос:

– Но как насчет Тора Грана? Вы ведь обещали рассказать о Торе Гране. Мы, собственно, за этим и пришли.

– До него я еще дойду, ведь все в нашем мире взаимосвязано. Я, ей-богу, могу о нем много чего рассказать, и вам это, будьте уверены, пригодится!

И она продолжила все в том же духе. Покончив с Берия, она перешла к Александре Коллонтай, с которой встречалась в Стокгольме в годы войны. Затем наступила очередь Рикарда Йенсена, кочегара, который обвинил в ренегатстве председателя партии задолго до того, как тот действительно стал ренегатом.

После часа топтания на месте местный инспектор уголовной полиции выбросил на ринг белое полотенце. Перед уходом он пробормотал себе под нос, что в свое время был клиентом больничной кассы вместе с Виви Бак[28]28
  Известная датская актриса и певица.


[Закрыть], самой Виви Бак. И кроме того, ходил по-большому в том же туалете, что и принц Иоаким. Дорогу к двери он нашел сам.

А Графиня осталась. Старуха была просто снобом на свой собственный красный манер. К тому же Графиня вспомнила, что может предложить ей историю в ее духе, которая наверняка понравится собеседнице, особенно, если согласно доброй коммунистической традиции, слегка подтасовать факты. Она решительно прервала хозяйку дома:

– А мой дед знал Димитрова.

Старуха остановила свой монолог и подозрительно на нее поглядела.

– Того самого Димитрова? Председателя Коминтерна?

– Именно. Георгия Димитрова собственной персоной.

Это имя Графиня запомнила с детских лет. Соседи в их доме, болгары – приятная пожилая семейная пара, – дарили маленьким девочкам конфеты, угощали соком и рассказывали всякие истории о большом мире на смешном ломаном датском. А еще так яростно проклинали Георгия Димитрова, что имя это засело у нее в голове на последующие сорок лет. Старуха заинтересовалась:

– Выкладывайте!

– Ну нет, сперва вы выкладывайте, что знаете о Торе Гране, и только о нем, если вы, разумеется, вообще что-то о нем знаете. А потом я расскажу о председателе комитета.

Старуха задумалась, по-прежнему глядя на нее с недоверием:

– Председатель Коминтерна. Он был председателем Коминтерна.

– Да-да, конечно, Коминтерна! Это ведь каждому известно.

И старуха сдалась:

– Я ведь по профессии обувщик и в начале шестидесятых работала у отца Тора Грана, обувного фабриканта и биржевого спекулянта. Была председателем профкома, а на фабрике больше ста человек работали, мне хлопот хватало. Дом фабриканта находился рядом с фабрикой, и мы наблюдали, как рос сынуля. Дрянной, надутый пацан, а когда пришло время, оказалось, что он использует руки не по значению. Так все и продолжалось. Но мы-то знали, как с этим щенком обращаться. А вот двум маленьким дочкам садовника пришлось гораздо хуже. Вы ведь об этом хотели услышать, не так ли?

Графиня подтвердила, не будучи уверенной, что старуха не фантазирует, и решила сперва убедиться, насколько эти небылицы соответствуют ее ожиданиям.

– До поры до времени ему все сходило с рук, пока наконец однажды его в буквальном смысле слова не застали со спущенными штанами. Вот тогда и разгорелся скандал. Садовник любил своих детей, он стал грозить, что заявит в полицию, но старику удалось его уговорить, и они решили дело полюбовно. Что случилось, то случилось, а девочкам все-таки лучше было остаться с приличной суммой денег, хотя, конечно, молодого подлеца следовало бы засадить за решетку. Я, собственно, и вела переговоры, по просьбе садовника. Вы понимаете?

– Да-да, конечно. Продолжайте.

– Фабрикант был, разумеется, проклятым капиталистом, но при этом и честным человеком. В общем, пришлось ему очень глубоко залезть в карман, доложу я вам. Восемьдесят тысяч крон каждому ребенку и дополнительно двадцать тысяч на покупку нового дома для всей семьи на Бронхольме. По тем временам огромные деньжищи, но насколько мне известно, девочки окончательно так в прежнее состояние и не вернулись, уж не знаю, в какой мере эти деньги помогли. Ну а что до сынишки, отец ему как следует всыпал и отправил в школу в Англии. Наказание было одним из пунктов договора, но этот пункт оказался самым легким для исполнения.

Рассказ Графиню не убедил. С одной стороны, речь шла о событиях сорокалетней давности, с другой – достоверность его осталась для Графини городом в России[29]29
  Датчане говорят: «Для меня это город в России», – когда хотят подчеркнуть, что чего-то не знают.


[Закрыть], вернее в Советском Союзе, а добыть сведения из первоисточника представлялось весьма непростым делом. В то же время она чувствовала, что старый борец за коммунистические идеалы о чем-то умалчивает, и решила рискнуть: