Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Лотте Хаммер, Серен Хаммер
Зверь внутри

Пролог

Он бросил последние несколько поленьев и выпрямился, растирая затекшую спину. Физическая работа была для него делом привычным, так что после сегодняшнего подвига легкая ломота – пустяк. Странно, что она вообще появилась.

Поморщившись, он наклонился, взял канистру с керосином и плеснул на верхний ряд дров, как раз на уровне земли. Примерно пятнадцать кубов просушенного звонкого бука, а еще каштан, береза, вяз и молодое сливовое деревце с красно-бурой корой на солнечной стороне и зеленоватой – на теневой. Там же, в яме, оказался и тридцать один мешок угля (ровно тридцать один – он запомнил цифру и потом пересчитывал, перетаскивая мешки к яме: это успокаивало). Он взглянул на часы. На циферблате запеклась густая кровь, и стрелок было не различить – он в ярости сорвал с руки часы и швырнул в яму. Потом глянул па небо. С запада наплывали низкие тучи, багровые в свете заходящего солнца. Озеро за полем подернулось дымкой. Будет дождь.

Достав из рюкзака одежду и влажные салфетки, он принялся вначале тщательно вытирать лицо и руки, черные от угольной пыли. Надо было зеркальце прихватить, чтобы убедиться, не осталось ли следов. Вообще-то он терпеть не мог собственное отражение, но сегодня, в такой день, посреди заброшенного поля, он посмотрел бы на себя с гордостью. И не исключено, даже мысленно расстался бы наконец со своим идиотским прозвищем. Все звали его Ползунок. И лишь совсем немногие, практически единицы, знали его настоящее имя, имя, которым его называли в те времена, когда и его любили, и сам он кого-то любил. До тех пор… впрочем, теперь это не имеет значения.

Поясница заныла сильнее, начали болеть ягодицы и бедра. Стараясь не обращать внимания на боль, он переоделся, а грязную одежду, скомкав, тоже бросил в яму. Накатило сладостное чувство свершившейся мести. Да, есть еще одна мелкая проблема – но чуть позже он ее решит. А свою задачу выполнил безупречно. Дело за остальными членами группы. Он вытащил зажигалку, наклонился и поджег дрова. Сухое дерево, облитое керосином, вспыхнуло с такой силой, что языки пламени едва не лизнули его лицо. Он попятился. Огонь вызывал в нем какой-то нутряной страх, а потому он не стал задерживаться и пошел прочь.

Первая молния полоснула в вечернем сумраке. Гроза надвигалась быстрее, чем он ожидал. Слева, со стороны оврага, где поросшая лесом равнина уходила по склону к озеру, ползли черные тучи: словно земля разверзлась и выпустила все темные силы ада. Сверкнула еще одна молния, и внезапно полил дождь. Крупные, сильные капли, точно тысячи острых стрел, впивались в землю, разбрасывая кусочки почвы по иссушенному жнивью. Мощь, месть, справедливость.

На мгновение он озабоченно поглядел на пламя, но дождь не смог его затушить – лишь немного сдерживал. И тогда он повернулся, не оборачиваясь, направился к лесу и вскоре растворился в кромешной темноте.

Глава 1

В понедельник утром на город опустился туман, плотный, словно белое шерстяное одеяло. Видимость была не больше метра, и двое детей, шедшие через школьный двор, двигались почти наугад. Мальчик, сжимавший в руках рюкзак, держался немного позади девочки. Внезапно он остановился:

– Не бросай меня.

Девочка тоже остановилась. Туман оседал у нее в волосах мелкими капельками, которые стекали на лоб, и она смахнула их. Мальчик, пыхтя, пытался надеть рюкзак на плечо. Он сердито выругался на турецком, хотя на этом языке говорил редко, а в разговорах с сестрой – практически никогда. Девочка подошла к нему, но помогать не стала, ожидая, пока он справится сам. Наконец у него это получилось, и она взяла брата за руку. Мир вокруг казался залитым молоком.

– Видишь теперь, что ты натворил?

– А что я такого натворил?

Он сильнее сжал ее руку, в голосе зазвучали слезы.

– Неважно. Тебе все равно не понять.

Она наугад выбрала направление, сделала несколько шагов и остановилась. Мальчик прижался к ней.

– Мы пропали?

– Дурак!

– У мамы было светло.

– Здесь тоже скоро будет светло.

– А что означает пропáсть?

Она не ответила, но говорила себе, что бояться нечего, что школьный двор не так уж велик и им просто следует идти дальше.

– Нам нельзя общаться с незнакомцами. Что бы ни случилось – нельзя, верно? – сказал мальчик дрожащим голосом, пока сестра тащила его за собой. Наконец слева она заметила слабый отсвет: вот и окна школы.

Когда они добрались до главного входа, мальчик отпустил руку сестры и весело вбежал в здание, даже не вспомнив, что совсем недавно готов был заплакать.

Вскоре они встретились в коридоре перед спортзалом. Девочка сидела на скамейке и что-то читала, а брат подбежал к ней с мячом в руках.

– Может, в футболянку сгоняем? Ты ведь здорово играешь.

– Ты одежду повесил как следует? Ранец аккуратно положил?

Вытаращив глаза (ему казалось, что так она ему скорее поверит), он кивнул.

– Пойди и сделай все как надо.

Он повиновался без возражений, однако вскоре появился вновь.

– Ну пошли сыграем!

– Дай дочитать. Начинай, а я сейчас приду.

Брат скептически посмотрел на книгу – уж слишком она была толстая.

– Ты правда скоро придешь?

– Правда. Четыре страницы осталось. Иди поиграй сам с собой – я скоро.

Мальчик исчез в зале. Вскоре послышались удары по мячу, а девочка снова погрузилась в книгу. Она так увлеклась, что не сразу услышала, как брат зовет ее.

– Здесь негде играть! – крикнул он из зала.

Девочка вздохнула.

– Почему это?

– Тут люди висят.

– Так играй между ними.

Мальчик появился в дверях, подошел к сестре и, вздохнув, сел рядом.

– Мне не нравятся эти люди.

Девочка принюхалась.

– Ты что, навонял?

– Нет, мне просто не нравятся мертвецы. Их порезали.

Она раздраженно встала и подошла к двери спортзала, мальчик плелся за ней.

Пять человек были подвешены к веревкам, привязанным к балкам на потолке. Трупы были обнажены и обращены лицом к ней.

– Вот гадость, правда?

– Еще какая!

Девочка обняла брата, уводя его за порог.

– Ну когда мы наконец сыграем?

– Не сейчас. Надо найти кого-нибудь из взрослых.

Глава 2

Главный инспектор уголовной полиции Конрад Симонсен наслаждался отпуском. Он сидел на террасе размером и открывавшимся видом смахивавшей на смотровую площадку, курил четвертую за утро сигарету, пил такую же по счету чашку кофе, разглядывал сквозь громадные окна проплывающие по небу перистые облака и ни о чем не думал.

Молодая женщина, стройная, спортивного вида, вошла в комнату так тихо, что он не услышал ее шагов и вздрогнул, когда она заговорила:

– Ну и ну, пап. Ты хотя бы чуть-чуть проветрил.

Сигаретный дым плавал по террасе сизыми клубами. Дочь Симонсена открыла двери настежь, и сильный бриз, пахнущий морем, ворвался в комнату и растрепал ее светлые кудри. Подождав немного, она прикрыла дверь, оставив небольшую щель, и устроилась в кресле, не смущаясь тем, что газета, которая была заткнута за пояс ее спортивных штанов, оказалась безнадежно измятой.

– Доброе утро! Ты вроде собиралась на пробежку и в торговый центр.

– Утро! Да на дворе день давно, соня. Не так уж далеко до этого твоего центра.

Он жадно посмотрел на газету:

– Это мне?

Она ответила иронически, но не зло:

– И спасибо, милая дочурка, что сварила мне кофе!

– И спасибо, милая Анна Мия, что сварила мне кофе.

Она вытащила из-за пояса газету, но тут обратила внимание на пепельницу, и по ее суровому взгляду он понял, что сейчас воспоследует. Она произнесла – сурово, точно прокурор, и с родным для нее борнхольмским акцентом.

– Четыре – че-ты-ре! – сигареты до завтрака! Отец…

– Анна Мия, у меня отпуск, могу я себе позволить…

– Нет. Ты слишком много куришь, да и выпиваешь изрядно, и питаешься неправильно.

Инспектор смутился:

– Я почти не курю на работе, только немного по вечерам, отпуск – это исключение.

– Врешь ты все.

Он не знал что ответить и покосился на газету, которая вдруг оказалась так далеко от него. К его огорчению, она продолжила еще более холодно:

– Ты ведь прекрасно знаешь, что задолжал мне пятнадцать лет…

Эти слова снова обожгли его душу, разбудили задремавшее было чувство вины. Три года назад, ясным майским вечером, Анна Мия возникла на пороге его дома, объяснив, что приехала на неделю в Копенгаген и что было бы наиболее и практично и дешево, если бы она остановилась у него. И сказала это так просто, словно и не было тех пятнадцати лет… Так она заполонила его квартиру и его жизнь – незнакомая шестнадцатилетняя девушка, милая, славная, живая… его дочь.

Возражать сейчас было бы нелепо. Инспектор виновато улыбался, не зная что сказать. Просить прощения – глупо; обещать измениться и вести здоровый образ жизни – неправда. Но дочь внезапно произнесла совсем другим тоном:

– Вернемся к этому в другой раз. Слушай, ты уже обжился в этих хоромах? Нехилое бунгало Натали отгрохала!

Эта тема тоже была взрывоопасной, пусть даже лично к нему имела не такое близкое отношение. И если бы он не знал свою дочь, то заподозрил бы, что она нарочно затеяла этот разговор именно сейчас. Но она не такая, это скорее его недостаток – любую беседу превращать в спор, выискивать правых и виноватых. Дурацкая привычка, приклеившаяся к нему после стольких проведенных им допросов. Он постарался взять себя в руки.

– Да, здесь замечательно.

– Так что ж ты тогда позавчера дулся, когда мы сюда приехали?

– Графиня моя подчиненная, ну и обстановка меня немного ошеломила.

– Ты же прекрасно знал, что это ее дом.

– Да-да, милая моя девочка, я это знал, но, видит Бог, и предположить не мог такой роскоши! Риелторы, поди, слюной истекают, представляя, какую кругленькую сумму можно выручить за ее аренду. А мы снимаем ее за гроши. Это неэтично и наверняка незаконно.

– Перестань называть меня девочкой! У Натали все равно денег куры не клюют, так что расслабься.

– Помимо всего прочего, холодильники забиты так, будто мы сюда атомную зиму пережидать приехали.

– Всю атомную зиму мы здесь не проживем – всего-то четырнадцать дней, но ты бы поостерегся переедать. Тебе не повредит немножко растрясти свои внутренние запасы.

– Не курить, не пить – теперь еще и не есть. А жить-то как?

Она лукаво прищурилась.

– Ты в курсе, что плитки на террасе – это вручную разрисованные итальянские клинкеры, а мрамор в вестибюле – из Эланда?

– А тебе откуда это известно?

– От Натали, разумеется.

Никто другой не называл Графиню Натали, и сейчас ее имя прозвучало странно. Да, конечно, ее от рождения зовут Натали фон Росен, но все называют ее Графиней, в том числе и она сама.

– Ты что, раньше здесь бывала?

– Ну да, бывала.

– Час от часу не легче!

– Тогда тебе наверняка станет сейчас еще тяжелее: дело в том, что я привезла тебе подарок.

– Подарок? От кого?

– От Натали. Но я решила, что лучше передать тебе его не сразу, а через пару дней.

Смущенное выражение его лица не было напускным.

– Вот что, отец, ты в некоторые моменты просто тупишь. А тут большого ума не надо, чтобы все понять, и если ты меня спросишь, то я отвечу, что она просто-напросто без ума от тебя, и если бы ты хоть чуточку собой занялся, да еще сбросил пятнадцать – двадцать кило…

Не договорив, она спрыгнула с кресла и исчезла в дверях; дом наполнили звуки быстрых, легких шлепков босых ног о зачищенную добела померанскую сосну.

Вернулась она спустя несколько минут, и в руках у нее был небольшой сверток.

Подарок Графини оказался потрясающим.

Анна Мия, словно канарейка на жердочку, уселась на подлокотник и пожирала глазами отца, пока тот снимал упаковку. «Mein system» Арона Нимцовича[1]1
  «Моя система» (нем.) Арон Нимцович (1886–1935) – всемирно известный шахматист. Здесь и далее прим. пер.


[Закрыть] – оригинальное издание 1925 года, да еще с надписью самого мастера – это действительно драгоценность, реликвия. Конрад Симонсен задыхался от восторга. Тем временем Анне Мие удалось через его плечо прочитать, что написано на сопроводительной карточке.

– «Спасибо за помощь»? О чем это она?

Он быстро перевернул карточку, но было уже слишком поздно.

– Ты что, совсем невоспитанная? Нельзя, черт побери, нельзя читать чужие письма!

– А я все равно читаю. Так чем же ты ей помог?

– Тебя это не касается.

Какое-то время они сидели молча: он – в кресле, она, обиженно нахохлившись, – на подлокотнике.

– Насколько хорошо вы друг друга знаете? – спросил он наконец.

– Кто? Мы с Натали?

– Ну да, разумеется.

– Тебя это не касается.

Вот так они и поквитались.

Немного погодя она оттаяла:

– Вообще-то не так уж хорошо я ее знаю. И мы не плетем против тебя заговор. Во всяком случае, ничего особенного не придумываем… а то, что я здесь раньше бывала, чистой воды случайность. Мы встретились прошлым летом в Скагене[2]2
  Скаген – популярное курортное местечко на севере Ютландии.


[Закрыть], и она пригласила меня на обед. Но я прекрасно знаю, когда ты ей помог, – во время ее развода. Разве не так?

Он помедлил с ответом.

– Да, мы с ней тогда немного поговорили.

Она нежно провела рукой по его волосам, от виска до шеи.

– По-моему, ты честно заслужил эту книгу, отец. Так что сделай мне одолжение и в кои то веки раз не заводи разговор о цене. Натали и в голову не придет потребовать что-нибудь за свой подарок. Она не такая, и тебе это отлично известно.

– Да, она не такая. Но это дело принципа.

– А может, это твои принципы не такие?

Она поднялась и подошла к окну, а он тем временем осторожно, благоговейно листал свою книгу.

– Я приму ванну, а ты пока придумай, чем нам сегодня заняться.

– Да-да, превосходно.

Ей пришлось окликнуть его дважды, и только тогда он встал и подошел к ней, не заметив, что настроение у нее вновь переменилось.

– У тебя мобильник включен?

– Нет. Мы же условились отгородиться от внешнего мира. Разве ты не помнишь?

Он поднялся, бросив последний, долгий взгляд на диаграмму в книге, подошел к окну и задумчиво окинул взглядом пейзаж, состоявший из холмов со скалистыми вкраплениями, ослепительно-белых на солнечной стороне и мрачно-серых в тени. Холмы заросли шиповником и песчанкой. За ними лежало Северное море, окутанное голубоватой дымкой, отмеченное белыми барашками волн. Над ним тянулась стая диких гусей. Внезапно инспектор почувствовал, как Анна Мия обняла его и уткнулась головой ему в спину. Ощущение неловкости заставило его замереть, будто ее молодость была для него каким-то табу. Через несколько длившихся целую вечность секунд она вдруг тихо произнесла:

– К тебе едут, отец.

И только тогда он увидел это. Отвратительное, чужое здесь существо, петляя, ползло по проложенной среди холмов извилистой дороге – полицейский автомобиль.

Глава 3

Примерно через четыре часа Конрад Симонсен стоял в школе Лангебэк, что в Багсвэрде, и глядел на улицу, которую заливал тоскливый беспросветный дождь. В кустах за игровой площадкой работал кинолог, он с помощью жестов и команд руководил псом, время от времени призывая его к себе, чтобы почесать за ухом и похвалить. Потом к кинологу присоединилась молодая женщина с пластиковым пакетом на голове вместо зонтика. Симонсен глядел на них, пока порыв ветра не швырнул на стекло пригорошни воды и не испортил ему обзор. Тогда он отвернулся от окна и окинул взглядом стены коридора, когда-то выкрашенные в светло-желтый цвет, а теперь просто грязные. Стершийся линолеум на полу напоминал скорее полосу для бега по пересеченной местности, там и сям висели различные, более или менее удавшиеся художественные инсталляции, причем ближайшая была выполнена из проволоки и весьма пыльных банок из-под колы.

Он беспомощно развел руками.

– Черт побери, Графиня!

Слова его адресовались стоявшей позади него женщине, которая разговаривала по мобильному телефону. Он произнес их без гнева, для того лишь, чтобы подчеркнуть абсурдность ситуации, когда его, словно срочную посылку, подхватили и перевезли – да-да, через всю страну – и для чего? Чтобы он стоял здесь, ничего не делая, а только глазел, точно сова из дупла, на этот унылый октябрьский день. Даже не располагая особыми сведениями о деле, расследованием которого, как предполагалось, он будет руководить – да что там сведения, он даже не ведал, куда ему деваться в ближайшие десять минут.

Прикрыв трубку рукой, женщина отреагировала на его восклицание так:

– Привет, Симон! Жаль, что твой отпуск сорвался, но все же пару дней вы там пробыли. Надеюсь, Анна Мия не сильно расстроилась. Арне будет через секунду, он введет тебя в курс дела.

Она улыбнулась и продолжила разговор, а он не успел ничего сказать, только улыбнулся в ответ, про себя в который раз отметив, что у нее красивые зубы и приятная улыбка. Инспектор невольно подобрал живот и снова глянул в окно. Унылый дождь все не кончался, разговор Графини по мобильнику – тоже, и Конрад Симонсен воспринял это обстоятельство как неприятный намек на то, что убойный отдел – когда соответствующий день наступит – отлично справится с работой и без своего нынешнего шефа.

А все же, возможно, и не справится. Он вполуха слушал, как Графиня говорит с кем-то из экспертов, и вдруг понял, что с ней творится что-то неладное. Тон был повышенным, нервным, она застревала на мелочах и путалась в словах. И когда она почти слово в слово повторила вопрос, который однажды уже задавала собеседнику, он схватил ее за руку, державшую телефон, и осторожно опустил вниз. Она отключила связь, не договорив.

– Ты когда в последний раз ела?

– Не помню. Который час?

Он прекрасно понимал, в каком она состоянии, и знал, что это пройдет. Каждый следователь время от времени сталкивается с делами, в которые погружается всей душой и в которых ему именно по этой причине сложно разобраться: в голове все время крутятся неприятные картинки и никак не желают стираться из памяти. Нечто подобное, очевидно, произошло и с Графиней. Для него самого самыми сложными были дела, в которых жертвами оказывались дети. Впрочем, так случалось с большинством полицейских, к тому же он еще не побывал в спортзале. Конрад Симонсен прогнал эту мысль.

– Дуй в город и поешь чего-нибудь. Возвращайся через час.

– Я не голодна.

– Это приказ, Графиня. И выключи телефон.

Графиня кивнула, будто бы понимая, что он мог прочесть в ее глазах, – она этого не сделает. Обычно она была воплощением душевного равновесия. Она не позволяла ситуации овладеть собой, не позволяла себе слишком увлечься даже в тех случаях, когда все остальные срывались с катушек. Графиня повернулась, слабый дневной свет осветил ее с другого ракурса, и он увидел теперь, какой тональный крем она подбирает к своим пепельно-серым волосам.

– Это ужасно, Симон. Я… я ничего подобного никогда не видела.

– Наверняка.

– Мы с Арне в дверной проем заглянули и…

– Отдохни и поешь. Мне с тобой возиться некогда, так что возьми-ка себя в руки.

Графиня как будто не отреагировала на замечание и осталась на месте, он даже подумал, не обнять ли ее или, может, просто положить руку на плечо, – но не решился: он не мастак в таких делах. Наконец она сказала:

– Я скоро приду в себя.

– Я знаю. До встречи.

И она ушла.

Класс для чтения был временно превращен в штаб следственной группы. Два книжных стеллажа, чье содержимое переместилось на подоконник, стояли теперь пустые, а на столе, стоявшем посредине, лежали пачка бумаги и коробка с карандашами. На темно-зеленую классную доску повесили интерактивную, так что писать теперь можно было фломастером, а не мелом. На торцевой стене криво висел большой лист с планом школы.

Конрад Симонсен, слегка повернув голову, рассматривал план. Арне Педерсен отряхивал испачканные мелом брюки, еще больше их заляпывая.

– Как долетел?

– Безобразно.

Стулья, знававшие лучшие дни, угрожающе заскрипели, когда они уселись. Конрад Симонсен уперся локтем в столешницу и спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

Вопрос Арне Педерсена не удивил.

– Лучше, но в самом начале было не слишком приятно. Меня дважды вывернуло, чего уже сколько лет не случалось. То есть я имею в виду не только что дважды, – но вообще.

– Но теперь ты в порядке?

– Обычно так бывает, только когда жертвы – дети… Ну, ты знаешь.

– Арне, ответь мне на вопрос. С тобой сейчас все в порядке?

Арне Педерсен посмотрел ему в глаза.

– Да, в порядке.

– Отлично. Тогда представь мне хронологию событий, наши кадровые ресурсы и статус группы.

Вводная часть получилась выдержанной в более резких тонах, чем ему хотелось. Раздражение по поводу долгого ожидания еще не улеглось, и теперь он желал располагать только фактами. Акценты также были быстро расставлены. Арне Педерсен изложил ситуацию кротко и точно.

Некая турчанка привела двоих детей в школу примерно в шесть пятнадцать и оставила их у стоянки для велосипедов справа от въезда в школьный двор.

– Сегодня первый день после осенних каникул, и все школы открыты. Дети приходят в свои классные комнаты, снимают верхнюю одежду и собираются возле спортивного зала в крыле Б, чтобы поиграть в мяч. В зале они обнаруживают пять трупов. Старшая сестра тщетно пытается разыскать кого-нибудь из взрослых, но, никого не найдя, по телефону в учительской набирает 112. Ее соединяют с районным отделом полиции в Гладсаксе. Сигнал поступил в 6.41. Дежурный… секунду…

Он замешкался. Конрад Симонсен сказал:

– Ладно, имя – дело десятое, но скажи мне, эти дети, они не слишком рано пришли? Я думал, занятия в школах начинаются в восемь.

– Верно, я сперва тоже удивился, но потом поговорил с директором и выяснил, что горстка учеников приходит в школу задолго до начала уроков. Некоторые родители пытаются сэкономить и не отправлять детей в коммунальные школы продленного дня, других вынуждает это делать жесткое расписание…

Конрад Симонсен прервал его:

– О’кей, давай дальше.

– Так вот… на чем я остановился? А да, дежурный советует девочке подождать кого-то из взрослых, и тогда она звонит на работу матери. Мать не могут сразу разыскать, но владелец фирмы – проживающий в Дании ливанец, который немного с ней знаком, – решает сам приехать. Он приезжает без чего-то семь и выгоняет из спортзала восьмерых детей, к тому времени тоже пришедших в школу. Он также звонит в Гладсаксовское отделение, и в 7.38 к школе подъезжает патрульная машина с нарядом полиции…

Конрад Симонсен резко его обрывает:

– В 7.38?! – Арне Педерсен отводит глаза и поправляет узел на галстуке движением, которое так хорошо знакомо его шефу. – Выкладывай имя дежурного и рассказывай, что там произошло!

Дальше скрывать имя дежурного было бесполезно, и оно наконец прозвучало, так же как и объяснение случившегося.

– Он решил, что сигнал можно оставить без внимания… поскольку оба раза явно звонили какие-то моджахеды. Это цитата.

Конрад Симонсен поразился:

– Так чего ж ты покрываешь этого осла?! Ты с ним знаком?

Природа снабдила Арне Педерсена моложавой внешностью. Лицо у него вспыхнуло, и огненные волосы стали казаться еще ярче, так что сорокалетний Петерсон вдруг стал выглядеть совсем мальчишкой.

– Мы с ним в школе полиции вместе учились, а теперь держим букмекерскую контору.

Конрад Симонсен поморщился, но вопросов больше задавать не стал. Арне Педерсен был талантливым следователем. Когда-нибудь он и станет шефом отдела. Правда, была у него слабость: страсть к игре, из-за чего он все чаще вляпывался в разные истории. Как-нибудь надо с ним поговорить об этом, но не сейчас. Ну а если Арне Педерсен залез в долги, ему и знать-то это не нужно.

– Ладно, проехали. Дальше.

– Полицейские вызывают подкрепление, школу перекрывают, детей распускают по домам. Весь персонал собирают в учительской. Я прибываю на место в девять ноль-ноль, направляю людей за тобой, после чего сообщаю о случившемся директору департамента полиции и связываюсь с Троульсеном, Полиной и Графиней. Я вызвал всех, кого только можно: следователей, экспертов-криминалистов, судебных медиков, кинологов с собаками – даже сам Эльванг здесь.

– А собаки-то зачем? Что они ищут?

– Десять отрезанных рук. В смысле – и рук тоже…

– Черт побери!

– Вот именно: черт побери!

– Ты в спортзале был?

– Нет, только в дверях постоял. Дважды. В первый раз, как уже было сказано, меня наизнанку вывернуло. Они там чуть ли не в скафандрах работают – прямо как в научно-фантастическом фильме. Так вот, я туда едва заглянул, а мне целую лекцию прочли о том, как надо действовать на месте преступления. Угадай сам, кто это был. С ним настоящая истерика приключилась.

– Шеф криминалистического отдела ответит за то, что распускает в таких обстоятельствах нюни. А что Эльванг?

– Ему, разумеется, тоже пришлось ждать. А кроме того… – Он запнулся.

– Что кроме того?

– Он назвал меня модником, хотя это к делу не относится.

– Возможно, только если не брать во внимание, что он, очевидно, все еще в здравом уме.

– Смейся-смейся, скоро твоя очередь настанет: он ждет тебя сразу после нашей встречи. Зал наверняка уже освободили. Кстати, об Эльванге – у меня достоверные сведения, почему он еще не на пенсии. Новая подружка моего брата работает в Министерстве образования, а Национальная клиническая больница в его ведении. Информация заслуживает внимания, это не просто слухи. Так хочешь знать, почему?

– С превеликим удовольствием, но только когда у нас будет на это время. А что с ресурсами?

– Окончательно пока не решено, но картина вырисовывается многообещающая. Нас, наверное, преобразуют в спецгруппу. Они меняют принципы организации дела.

– Это еще что такое? И кто эти они?

– Не знаю. Так вот, Симон, рассказываю: первый час я будто на восточном базаре провел – никогда еще с таким не сталкивался. Министр юстиции дважды звонил, требовал, чтобы его ежеминутно информировали.

– Министр юстиции? Какого лешего он нарушает субординацию?

– Понятия не имею, я его об этом не спрашивал.

– Ежеминутно? Он так и сказал.

– Угу. Это цитата.

– Ничего себе…

– Вот именно. Кроме того, пару раз звонил шеф департамента полиции. Настаивал, чтобы мы информировали министра юстиции, грозился самолично приехать, да Графиня его отговорила. Еще я с директором городского управления пообщался, но это естественно. На директора муниципалитета давит бургомистр, его голос я тоже постоянно в трубке слышал. А еще звонил разгневанный прокурор Верховного суда по госфинансам.

– Он-то какого дьявола в дело лезет?!

– Он и сам удивился, что его привлекли. Никакого отношения к расследованию он иметь не собирается. По-моему, он так и сказал. Понять его сложно, но кто вообще с самого начала его к делу подключил, выяснить мне не удалось. Графине тоже досталось, ей среди прочих довелось пообщаться с председателем и зампредседателя юридической комиссии Фолькетинга.

– Господи, ну и бардак!

– Осмелюсь доложить, это еще не все. Последним мне позвонил глава администрации премьер-министра, некто Хельмер Хаммер – да, черт, именно так его и зовут – сразу после министра юстиции с его словесным поносом, мне уже к тому времени порядком надоело, что меня постоянно отрывают от работы. К тому же мне все еще было не по себе, я только не сразу это понял. Ну вот, я заявил ему, что если нам не дадут спокойно работать, никакой информации мы представить не сможем, даже если позвонит сама королева. И швырнул трубку, или что там теперь в такой ситуации делают с мобильниками?

– Ты идиот! Что дальше?

– Он перезвонил.

– Классный ход! Так что, теперь тебе все разруливать?

– Да нет, он, в сущности, весьма разумный мужик. В полицейской работе ни бум-бум, о чем сам же, к моему облегчению, и поведал, но пообещал, что мешать нам больше не будут. И судя по всему, слово сдержал. Во всяком случае никто из начальников с тех пор не звонил.

Арне Педерсен выглядел так, точно сбросил с плеч непосильное ярмо. Конрад Симонсен, сдерживая нетерпение, попытался вернуть разговор в прежнее русло:

– Все это замечательно, но ничего не говорит о том, какими ресурсами мы располагаем.

– Именно что говорит, он еще сказал, что тебе предстоит вести расследование.

– Да я этим и так уже занимаюсь.

– Дай закончить! Как уже сказано, расследование возглавляешь ты и действуешь исключительно по его указаниям.

– Выходит, обычная субординация отменяется?

– Точно так, но ситуация даже еще лучше. Ты свободен в подборе людей в группу и в плане ресурсов, что человеческих, что материальных. А если возникнут какие-либо бюрократические помехи, он сам с ними разберется. Так что все свое время ты можешь полностью посвятить расследованию.

– Шикарно, что тут скажешь!

– Вот-вот, я же говорю: Хаммер – нормальный мужик. Правда, заметил, что твой официальный мандат еще не готов, но это чистой воды формальность. Так что сумма суммарум, Симон, ты теперь в значительной мере сам себе господин.

– Это он так сказал?

– Нет, это мой вывод.

– Хм, не по душе мне, что привычная система не работает.

– Лучше так, чем когда всевозможные высокопоставленные дамы и господа подгоняют нас, как им заблагорассудится.

– Может быть… Посмотрим, что получится. Сейчас нам о другом думать надо.

Внезапно раздался громкий, пронзительный звонок. Никому и в голову не пришло отключить его, когда детей распустили по домам. Конрад Симонсен дернулся от неожиданности, стул под ним застонал. Он едва сдержал желание выхватить пистолет. Арне Педерсен на звонок не обратил ни малейшего внимания. Когда тот затих, продолжил:

– На данный момент силы у нас распределены следующим образом: группа Полины опрашивает людей в соседних домах и прилегающих к школе дворах. Графиня осматривает школьные помещения, Троульсен руководит допросом персонала, а я, поскольку ты приехал, пока свободен. Главная наша проблема в том, что тела не идентифицированы, а школьный сторож исчез. Зовут его Пер Клаусен, и, по-видимому, именно он открыл школу утром. Возможно, он болеет с похмелья, такое с ним порой случается. Над установлением личности жертв у меня работает десяток опытных сотрудников. В данный момент они пытаются выяснить, не разыскивает ли кто-нибудь этих пятерых мужчин. Пока что безрезультатно.

Конрад Симонсен посидел в раздумье, потом поднялся, и Арне Педерсен последовал его примеру.

– Встретимся через полчаса, сообщи об этом остальным. Найдете меня в спортзале, но сперва я хочу пообщаться с Эльвангом наедине. Скажи Троульсену, чтобы никто, даже самый распоследний почасовик не смел покинуть здание без моего разрешения. Да, и затащи Полину в помещение, а то она похожа на мокрого котенка. Не понимаю, что она вообще там делает, на улице? Собакам, что ли, помогает?

– Да у нее еще просто опыта не хватает!

– От того, что насквозь промокнет, опыта у нее не прибавится. Достань ей дождевик, в комнате для уборщиц наверняка что-нибудь найдется. И еще кое-что. В спортзале было десять детей. Службу помощи в кризисных ситуациях вызывали? И что насчет родителей, их предупредили?

– О нет!

Арне Педерсен ударил кулаком по дверному косяку. У него самого было двое детей.

– Сделай это, но сначала отведи меня к Эльвангу, заодно по дороге расскажешь о нем. Ты отлично поработал, Арне. Я очень доволен.