Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Глава 62

Обед у Каспера Планка закончился для Конрада Симонсена внезапно и самым неприятным образом. Не успели они согласовать детали наступательной стратегии в отношении прессы и предаться долгожданному отдыху в уютной атмосфере, как ему позвонили из больницы Херлева, где медсестра отделения ортопедической хирургии обнаружила у одного из поступивших к ним пациентов его визитную карточку. Конрад Симонсен срочно выехал на место.

Пациент, тот самый, с которым они буквально только что расстались, беспокойно спал. Пока глаза привыкали к полумраку палаты, Конрад Симонсен рассматривал его, сокрушенно качая толовой. Тело было покрыто голубой перинкой, а подголовник поднят, так что пациент словно полусидел на кровати. Трубки, выходившие из ноздрей, были подключены к разъемам аппарата подачи кислорода, и раздававшийся оттуда свистящий звук свидетельствовал о том, что система работает. Голова пациента была перевязана, а перебитый нос залеплен пластырем, что придавало лицу жуткий вид.

– Хотите узнать, что произошло?

Конрад Симонсен удивленно обернулся. На стоявшем в некотором отдалении от кровати стуле сидел незнакомец. Не дождавшись ответа, он тихим голосом начал рассказ:

– Их было семь или восемь человек. Они поджидали его в подъезде. Некоторые орудовали дубинами, остальные били ногами. Меня они просто держали, а его колошматили без остановки, наверное, с минуту, пока он, весь в крови, не рухнул без сознания.

Конрад Симонсен ответил таким же тихим голосом:

– Да, жуткая история, но он не один такой, подобное сейчас случается по всей стране.

– Но вы самого страшного еще не слышали. Один из них вырезал у него на лбу перочинным ножом несколько цифр. И перед тем как вырезать очередную, всякий раз приговаривал, словно совершая какой-то жуткий ритуал: «Это тебе за твое похабство, за убитое тобой детство, за причиненную тобой боль». Даже сообщники понимали, что это уже перебор, но не решились его остановить.

– А что это он повторял, я смысла не улавливаю.

– Это строчки обличительного стиха, он размещен на одном из антипедофильских сайтов, не помню точно на каком, а вот строчки засели в памяти. Он шесть раз повторил, что соответствует пяти цифрам и одной запятой. 5, 6… 7, 10, 20! – ну, вы, наверное, знаете, откуда это, в общем, весь лоб ему исполосовали. – Голос мужчины дрогнул: – Я не в силах думать об этом. Я пока просто немножко посижу.

Конрад Симонсен повернулся лицом к пациенту. Прошло некоторое время, и из темноты вновь раздался голос:

– Я готов продолжать.

– Вы можете узнать того, кто орудовал перочинным ножиком?

– Это была женщина, молодая женщина. Никогда в жизни не видел ничего более отвратительного, даже в кино. Мужики на ее фоне просто стушевались. Им-то ведь тоже казалось, что она за гранью действует, но у меня такое впечатление, что они ей перечить не решились, просто побоялись.

Говоривший уставил унылый взгляд в темное пространство палаты. Слабый свет ночной лампы освещал его лицо, выражавшее горькую печаль. Потом он удивленно добавил:

– Весь день женщины! Увольнение, ножик – и теперь вот…

– Как, его еще и уволили?

– Он получил уведомление после обеда. Я поэтому и решил проводить его домой, не хотел оставлять одного. Ему сказали, что речь идет о реструктуризации, но ежу понятно, что это ложь. Одна молоденькая ведьма из отдела кадров прямо светилась от удовольствия. Ей-богу, она искренне радовалась. Черт побери! Только что Высшую коммерческую школу закончила, сучка высокомерная, много о себе понимает, а у самой моральный уровень ниже плинтуса. Она еще, представляете, с цветами явилась и знаете, о чем говорила?

Конрад Симонсен печально покачал головой.

– О зависти.

– О зависти?

– Она держала долгую слащавую речь. Она завидовала ему, потому что теперь он обрел свободу, завидовала, потому что он получил возможность начать новую жизнь, тому, что ему теперь можно утром побольше поспать, завидовала, потому что он получит огромную денежную компенсацию при увольнении, завидовала ему еще по десятку пунктов, таким вот образом унижая жертву. Он же, объясняя, говорил, что проходит курс лечения, что большую часть зарплаты отсылает своим сыновьям, от которых и слова в ответ не слышит, о своем покаянии, он плакал, он умолял ее, но разве такую можно разжалобить? Нет, она «все понимает и завидует ему, потому что он такой чувствительный». А коллеги злорадствовали, хихикали над ее насмешками, а ведь с некоторыми из них он проработал лет пятнадцать. Не знаю, но эти люди…

Голос у него опять сорвался. Конрад Симонсен тоже не издал ни звука, и было слышно, как шипит подаваемый пациенту кислород.

– Эти люди и те, кто кампанию в прессе развязал… Они неправильно поступают. Они просто злобой пышут, другого я о них сказать не могу.

Пациент застонал, словно желая заявить о своем согласии с коллегой… Конрад Симонсен почувствовал, как подкрадывается усталость, и понял, что, посиди он здесь еще немного, просто заснет.

– Вы сказали… и теперь вот. Что вы имели в виду?

– Ее вы наверняка скоро услышите. Это, пожалуй, самое ужасное.

Долго ждать Конраду Симонсену не пришлось. Внезапно палату наполнил жуткий вой, от которого у него волосы встали дыбом. Но что именно вещала женщина через динамики, он не разобрал. Пациент проснулся и начал было рыдать, но вскоре, накачанный медикаментами, вновь впал в забытье. Конрад Симонсен успокоился отнюдь не сразу. Его буквально тошнило от омерзения.

– Господи, Твоя воля, что же здесь происходит?!

– Это дьяволица, считающая, что он не заслуживает покоя.

– А что она подвывает?

– Точно не знаю. Что-то вроде того, что она – дочь ночи, что нет ей покоя и нет предела ее вечному гневу. Остальное я не разобрал.

– Но ведь это бред! Почему персонал эту жуть не остановит?

– Я ругался с дежурной сестрой четырежды, но то ли никому нет дела, то ли они действительно не могут понять, откуда та вещает. А может, они с ней в сговоре, не знаю. Но это невыносимо.

Конрад Симонсен почувствовал незнакомое ему доселе, вернее, совершенно чуждое его натуре желание кого-то ударить. К примеру, врезать медсестре, а потом поглядеть, как она в ужасе несется по коридору в своих безобразных грязно-желтого цвета чулках со стрелкой. Так, для начала. Он вдруг осознал, что боится этого тайного сообщества, которое ему не удалось раскрыть. Заговора анонимов, общественного мнения, которое формируется по своим неписаным законам, страшное в ненависти и ужасное в своем равнодушии.

Он с трудом подавил в себе гнев бессилия и постарался направить мысли в конструктивное русло:

– Это вы можете помочь мне с телекоммуникациями?

– Да, я получил ваше сообщение. Но сегодня, по понятным причинам, не мог ничего сделать. В принципе я готов оказать вам всю необходимую помощь.

– А как насчет других компаний, то есть ваших конкурентов? В этом отношении я могу рассчитывать на вашу помощь?

– Нет таких баз данных в телесекторе, к которым я не имел бы доступа. Ведь мы, те, кто отвечает за безопасность, сотрудничаем и доверяем друг другу. Но мне необходим ваш контакт в Государственной службе регистрации граждан и тому подобное. Мы можем обговорить детали завтра.

– Благодарю, но тут возникла еще одна проблема, не знаю, правда, можно ли ее разрешить.

– Вы сперва скажите, о чем речь.

Как ни странно, объяснения Конрада Симонсена не вызвали удивления у его собеседника.

– Какой номер телефона вас интересует?

Получив номер, тот достал из внутреннего кармана мобильник. Голубоватый отблеск дисплея осветил его лицо. Конрад Симонсен впервые смог разглядеть его и вдруг подумал, что даже не знает его имени. Собеседник работал большим пальцем так быстро, что твой тинейджер, а закончив, пару раз кивнул.

– Выходит, полиция начинает шпионить за нашей свободной прессой? О времена, о нравы!

В его словах почувствовался вроде бы неподходящий случаю намек на иронию, но Конрад Симонсен его поддержал. В темноте палаты он взмахнул руками, пусть даже несколько театрально, но зато солидаризируясь с собеседником:

– Да, времена не из лучших.

Конрад Симонсен был совершенно искренним.

Глава 63

Анни Столь поджидала Конрада Симонсена.

Незадолго до этого ей позвонила Анита Дальгрен и сообщила, что ее усилия принесли плоды.

– У нулевого километра на Ратушной площади в два часа, у Конрада Симонсена будет пять минут.

Анита Дальгрен отключилась, прежде чем Анни Столь успела произнести что-либо вразумительное. Она даже сомневалась, что правильно ее поняла, пока не увидела главного комиссара уголовной полиции, поспешавшего к назначенному месту. Выглядел он как загнанная лошадь и обошелся без формальных приветствий.

– Прошу прощения за выбор места встречи, но у меня тут неподалеку была встреча, вот я в спешке и решил, что лучше всего увидеться здесь. Давай сразу к делу. Я слышал, ты хочешь взять у меня интервью, причем большое.

Анни Столь с удовлетворением улыбнулась: начало выдалось многообещающим:

– Очень хочу и, надеюсь, ты тоже этого хочешь. Мы ведь нужны друг другу.

– Может, ты и права, но признаюсь, я долго размышлял, прежде чем отыскал логику в твоем предложении. Честно говоря, мне противны твои писания в целом, а в особенности те, где ты затрагиваешь дело об убийстве, которое я сейчас расследую.

Она парировала коротким, искусственным смешком:

– Но ты ведь понял, что у полиции появились проблемы с имиджем?

– К чему ты приложила немало усилий.

– Тем более будет замечательно, если ты выскажешь свою точку зрения.

– Наверно, но у меня есть несколько условий типа take it or leave it[38]38
  Здесь: либо да, либо нет (англ.).


[Закрыть], если ты примешь их без оговорок.

– О чем речь?

– Мне нужен юридически действенный документ, подписанный тобой, твоим главным редактором и кем-нибудь из дирекции, из которого следует, что вы ни строчки не опубликуете, прежде чем я не прочитаю текст интервью и дам свое письменное согласие. Кроме того, вы не имеете права публиковать сведения, которые я вам сообщу, ни прямо, ни в пересказе, в противном случае вам придется выплатить пять миллионов в пользу общества Красного Креста.

На раздумья Анни Столь хватило нескольких секунд, и все же она не удержалась, чтобы не съязвить:

– А ты не слишком-то нам доверяешь!

– Я точно знаю только то, что для вас деньги значат все, в особенности наличные.

– Посыльный доставит документ по твоему адресу сегодня вечером.

– Замечательно, пусть он бросит его в щель для писем на двери, меня дома не будет. Значит, завтра в десять в редакции?

– Может, у тебя дома?

– Ты что, свихнулась?

– Нет, не совсем. Если ты хочешь выйти в народ, надо встретиться у тебя дома. Тогда у меня будет возможность показать тебя не только как профессионального полицейского, но и как человека. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Анни Столь скрестила пальцы. Идея была ему неприятна, но в ее словах была своя логика. После долгих раздумий Конрад Симонсен ответил:

– Ладно, в десять у меня. Но никаких фотографов.

– Блестяще, в десять у тебя, но фотограф все-таки будет, он сделает только один снимок: как мы сидим и беседуем, – и тут же отправится восвояси.

Конрад Симонсен раздраженно взмахнул рукой, и она решила, что это знак согласия. Назвать их расставание сердечным не смог бы ни один человек в мире.

Никому никогда и в голову не могло прийти, что Анни Столь в состоянии почивать на лаврах. Договоренность с Конрадом Симонсеном об интервью – это, конечно, триумф, но, вернувшись на рабочее место, она сразу отбросила эту мысль и все следующие часы посвятила подготовке материалов для завтрашнего номера. К примеру, она зарубила статью своей практикантки, тем самым отплатив ей за вызывающее поведение во время утреннего телефонного разговора. Она швырнула сложенные вдвое листки ей на стол.

– Это можешь выбросить в мусорную корзину!

Анита Дальгрен бросила на нее гневный взгляд, хотя решение Анни Столь не стало для нее неожиданностью.

– Ты вообще-то текст прочла? Ему весь лоб изрезали, пока он валялся без сознания.

Анни Столь ответила холодным голосом, пожалуй, более цинично и вызывающе, чем самой бы хотелось. Теперь, когда интервью у нее практически в кармане, причин обхаживать девчонку не осталось.

– Да мне по фигу, пусть они ему хоть член отрезали. То, что ты накатала, не вписывается в редакционную политику, и тебе это прекрасно известно. Так что, голубушка… не пойдет твое творение в печать.

Анита Дальгрен поднялась и резко ответила:

– Никакая я тебе не голубушка! Кстати, посоветую тебе самой поостеречься. Ситуация на деле не всегда такая, какой представляется. И если вдруг окажется, что ты выгораживаешь палачей из менее благородных побуждений, а не только ради того, чтобы запугать педофилов и призвать к их уничтожению, все помои, которые ты сейчас льешь на них, выльются на тебя. Уж ты дождешься, когда народу потребуется козел отпущения, и я предполагаю, кому в первую очередь надают по жирной заднице!

Анни Столь застыла на месте и навострила уши. Некоторые коллеги смотрели на них с изумлением. Даже сотрудникам редакции, где разговоры зачастую велись на повышенных тонах и где за крепким словцом в карман не лезли, выступление практикантки показалось выходящим за все мыслимые рамки. Однако звезду журналистики смутили вовсе не обидные слова.

– Что ты имеешь в виду?! Ну-ка выкладывай подробности!

Но Анита Дальгрен в подробности вдаваться не собиралась. Она взяла свою сумку и ушла, бросив на прощание:

– Я свои источники не выдаю!

Анни Столь вернулась к работе, но фраза Аниты Дальгрен засела у нее в голове, и как она ни старалась от нее отделаться, мучила весь остаток дня. В какой-то момент она даже всерьез подумывала позвонить своему главному информатору в полиции, хотя и понимала, что тем самым взбесит его. Но ближе к вечеру он позвонил сам:

– Парковка у дома собраний на улице Нансена, через полчаса. И не забудь наличные.

Не успела она подтвердить, что придет, как он прервал связь.

Когда она прибыла на место, Арне Педерсен дремал в своей машине. Она села рядом.

– Добрый вечер, птичка моя певчая. Что так поздно на ногах? Опять финансы поют романсы?

Слова ее задели Арне Педерсена, и он подумал, что ненавидит ее больше всех на свете.

– Добрый вечер, Анни, прошу не называть меня так, мне это неприятно.

Она извинилась, поняв, что переступила грань.

– Прости, я не то имела в виду. Но расскажи, расскажи… что у тебя?

– Моя информация обойдется тебе в пять штук, но до публикации тебе придется добиться ее подтверждения у самого Симона. Он стал таким конспиратором, никому не доверяет, даже мне, разве только Касперу Планку. Настоящая паранойя. Нет, это дело его доломает. Настроение в ШК нулевое.

Он с иронией подумал, что многое в его рассказе – правда.

– Пять тысяч – немалые деньги.

– Возможно, но послушай о гораздо больших суммах. Пять путевок на отдых в Таиланд по двадцать четыре тысячи плюс пять раз по примерно двадцать тысяч на карманные расходы дают нам примерно двести пятьдесят тысяч. Добавь к этому три банковские карты, владельцы которых с готовностью выдали пинкоды, когда заработал мотор пилы. Итого – еще сто десять тысяч. Помимо этого со счета Франка Дитлевсена в Цюрихе снято примерно два лимона. Итак, сумма – два миллиона двести тысяч, и это еще предварительные данные, сведения о новых счетах и суммах продолжают поступать. У меня выписки из счетов двух жертв за последние три недели, сама можешь убедиться. Не забудь, их убили ровно две недели назад, и обрати внимание на даты последних трансакций. Бумаги ты мне вернешь, ибо если опубликуешь эти данные в газете, мне конец.

Анни Ситоль внимательно просмотрела выписки. Закончив, она возбужденно спросила:

– Что все это значит?

– Это значит: «убийство с целью ограбления».

– Что за басни ты тут плетешь?! Какое еще убийство с целью ограбления?!

– Забудь о благородных мстителях. Весь фимиам, который им воскуряли, – всего лишь дымовая завеса. Подлинный мотив – презренный мамон.

– Но это ужасно! Ты уверен?

– Только на восемьдесят процентов, я же тебе говорю. Постарайся, чтобы Симон тебе все подтвердил. Кстати, могу сообщить еще одну новость, на сей раз бескорыстно. Он собирается дать тебе интервью и сам мне об этом сказал недавно.

– Я знаю, мы встречаемся с ним завтра утром.

– А, так вы уже договорились! Может, ты в курсе, что Симон на выходные отправляется в Вигу? Инициировала убийство прибалтийская мафия в сотрудничестве с сосисочником, но тот попытался их кинуть. Латвийская полиция одного из организаторов вчера задержала, и, думаю, язык у него вскоре развяжется. Методы у тамошней полиции пожестче наших.

Анни Столь нахмурила брови – она была отнюдь не глупа.

– Но зачем все держать в тайне?

– Пока все думают, что мотив следует искать, скажем так, в сфере сексуально-политической, Симон в тишине и спокойствии собирает улики. Даже Хельмер Хаммер не проинформирован, это я точно знаю. По-моему, Симон хочет преподать урок всему населению. Ни больше ни меньше. «Пусть свиноделы поджарятся на собственном жире». Это цитата. Он эту фразу обронил на днях в разговоре с Каспером Планком, но тогда я его не понял. А сейчас, по-моему, понимаю. Ну и, конечно, он должен быть на сто процентов уверен в своей правоте, прежде чем обращаться к общественности. Ведь уровень доверия к нам сейчас ниже плинтуса, а половина страны полагает, будто мы придержали сведения о том, что жертвы – педофилы.

– Но, но… все равно вопросов слишком много. Как быть с Пером Клаусеном, этим сторожем, его-то роль в чем?

Арне Педерсен ожидал этого вопроса и спокойно ответил:

– Его использовали как лоха, но до него в конце концов дошло, о чем речь. Только слишком поздно. Трупы уже были в морге, а зачинщики – за морями, за горами. Как ты думаешь, почему он свел счеты с жизнью?

Анни Столь неохотно кивнула.

– А как же сосисочник? Это он убил своего брата?

– Они ненавидели друг друга до глубины души, хотя не знаю, стоит ли говорить о душе, когда речь идет о подобных субъектах.

– А как же убили самого сосисочника? Я имею в виду… весь этот спектакль с деревом, его-то на фига было разыгрывать? Никто понять не может, все удивляются.

Он лукаво улыбнулся и подумал, что тут она ошибается.

– Ты наверняка не слишком знакома с латышскими поговорками, а люди знающие суть поймут. Верных одарят цветами, а предателей ветка пронзит. Что-то похожее можно найти в религиозных стихах Русской православной церкви… Скажи-ка, разве это не стоит пяти штук?

Она ответила не сразу, пытаясь собраться с мыслями, но наконец произнесла:

– Перестань! У меня голова кругом. Да, это стоит пяти тысяч.

Арне Педерсен незаметно улыбнулся.

Глава 64

Графиня сидела, погрузившись в глубокие раздумья и глядя на интерактивную доску, которая висела прямо у письменного стола. Ей пришлось слегка отодвинуть стул, чтобы удобнее рассматривать четыре имени, написанные ее красивым, как будто лишенным индивидуальных черт школьным почерком. Пер Клаусен, Стиг Оге Торсен, Хелле Смит Йоргенсен, Эрик Мерк.

– Ты уверена, Графиня?

Она удивленно обернулась. Конрад Симонсен бесшумно проник в кабинет, и она его не заметила. Выглядел он измотанным. О том, что ровно то же самое можно сказать и про нее, она даже не подумала.

– Да. По многим причинам, но главное доказательство – записные книжки Хелле Смит Йоргенсен за последние двадцать лет. Календари издательства «Майланд» одного и того же формата, только цвет бумаги год от года менялся. Поуль скрупулезно их изучил.

– Да, остались мы с носом после ее смерти. Мы уверены, что она умерла естественной смертью?

– Абсолютно. Сердечный приступ, спровоцированный стрессом, таблетками и алкоголем. Мы опоздали на два дня. Она замешана в убийстве, в этом нет никаких сомнений, и Поуль со мной согласен.

– Поуль, я слышал, ушел домой?

– Вернее сказать, уполз. Видок у него – ужас, краше в гроб кладут. Ему еще вчера следовало залечь в постель. Ты-то как? Выглядишь уставшим. Может, тебе поесть?

Конрад Симонесен пожал плечами. Вчера он обедал у Каспера Планка, а позавтракать собирался купленной в магазине пиццей, но передержал ее в печке, и она стала несъедобной. Он указал на имена.

– Можешь по каждому дать только вывод? У меня встреча в городе менее чем через двадцать минут, но к вечеру я вернусь и прочту твой рапорт.

– Ты меня, конечно, извини, Симон, но, по-моему, это сейчас важнее всего. Кстати, раз уж затронули эту тему, почему ты летучки перестал проводить? Ты единственный, кто обладает всей полнотой информации. Остальным известны только кусочки общей картины. Ты что, изменил стиль руководства? Если так, имей в виду: мне это не по нраву.

Резкость своих слов она смягчила некоторой печалью в голосе. Поскольку он сразу не ответил, а, пододвинув стул, тяжело на него опустился, она тут же пожалела, что решилась говорить с ним таким тоном.

– Я сознательно изменил отдельные вещи. Ты права, кое-что я утаил от тебя и сделал так потому, что знаю наверняка: ты будешь против. Но скоро я все тебе расскажу, и уж коли ты задала мне этот вопрос, считай, это был повод. Можешь подъехать сюда вечером? Попозже, часам к двенадцати? И захвати с собой Полину, если она проявит желание.

Графиня дала задний ход. Как бы то ни было, она может и подождать. Лучше дать ему как следует выспаться.

– Конечно могу, но мы ведь можем и на завтра договориться, тогда тебе не придется возвращаться сюда.

Конрад Симонсен нахмурился, смущенный переменой в ее настроении. Он никак не мог взять в толк, упрекает она его в чем-то или защищает.

– Зачем откладывать? Мне все равно придется вернуться.

– Речь пойдет об этом компьютерном эксперте, который заменит Мальте и которому ты разрешил действовать практически на свое усмотрение?

– Нет. Они с Мальте занимаются каждый своим делом… Просто мне надо отчеты прочитать.

– Ну что ж, я могу удовлетворить свое любопытство несколько позднее.

Он указал на доску:

– Ты мне только основные моменты изложи до моего ухода. Ты, я вижу, и Эрика Мёрка в группу включила?

Графиня взяла один из календарей Хелле Смит Йоргенсен и открыла его на странице, заложенной Поулем Троульсеном желтым стикером.

– 6 мая 2005, у Пера, 20.00. 11 октября 2005, у Пера, 19.30. 2 ноября 2005, у Эрика 20.00, и так далее, и тому подобное. Здесь всего 63 записи такого рода, она их делала раз в неделю. Первая от 3 февраля 2005-го, а последняя – от 26 сентября того же года, причем, начиная с прошедшего лета, встречи стали происходить намного чаще. Как правило, она записывает только имена, и они меняются. У Пера, у Эрика и у Стига. Если встреча проходит у нее, она, по-видимому, ставит только звездочку, и таких звездочек насчитывается девять. Есть, разумеется, много других записей о встречах, но ни одной, где бы мы могли отметить подобную регулярность. Встречается и имя Джереми Флойда. Он упоминается 22 раза – за полтора года до первой записи с именами, то бишь с весны 2003-го и до второй половины 2004-го. Она отмечает его как ПФ. Все складывается. Я составила список.

– А фамилии, адреса, номера телефонов, электронной почты?

– Ничего этого нет. Поуль просмотрел книжки четырежды, я – дважды. Впрочем, некоторые листки вырваны, похоже, она заметала следы.

– А как насчет этого, которого мы называем Ползунком? У него встречи проводились? Или, может, ссылки на него имеются?

– Нет. Можно лишь предположить, что, возможно, у него недостаточно места для приема гостей или что он далеко живет. Стиг Оге Торсен из Крэгме, кстати, упомянут в качестве хозяина всего три раза, и это, возможно, объясняется как раз тем, что до него далеко добираться. Но есть две особо интересные записи. Уикенд с 8 по 10 сентября сего года: копать у Стига, приготовить еду. И 10 декабря 2005-го: рождественский обед (Эрик оплачивает), заказать столик на пятерых в «Кабачок на углу», Нёрребгрогаде 23. Я решила, что пятым участником мог быть врач, и позвонила Эмилии Мосберг Флойд. Грустный разговор получился. Я, конечно, предполагала, что врач в подобных мероприятиях не может участвовать, и она это подтвердила. К тому же в это время его уже не было в живых.

Конрад Симонсен потряс правой рукой, будто обжегся. Потом посмотрел на часы, и Графиня заторопилась:

– Эрик Мёрк, тот, что опубликовал обращение, в котором признался, что его в детстве насиловали, а его фирма создала портал ViHaderDem.dk и ведет его в высшей степени профессионально. На данный момент у них уже двести пятьдесят тысяч посетителей, при том, что они весьма и весьма агрессивны. Не смущайся, не смущайтесь, не прячься, не прячьтесь, не бойся, не бойтесь, – и далее в том же духе. Они добыли брошюры, рекламирующие отпуск в Чиангмае в Таиланде, такие же, какие были у жертв. Мы их нашли в потайной коробке у Тора Грана, и, по-моему, стоит выяснить, откуда они у Эрика Мёрка взялись. Мне представляется, он сам их и изготовил.

– Интересно. Еще что?

– Можно сказать, что Эрик Мёрк превратил свою фирму в своеобразную группу возмездия, разжигающую ненависть к педофилам.

– Ну, это нам давно известно.

– Верно, это не новость. А новое в том, что мы с Поулем установили его связь с преступлением, и важнейшие доказательства этого перед тобой, посмотри. С одной стороны – список клиентов, покупавших детское порно у Франка Дитлевсена, который мы обнаружили на жестком диске его компьютера, а три других списка, похоже, разосланы фирмой Эрика Мёрка самым активным сторонникам. Тем, которые, получив имена и адреса педофилов, знают, что с ними делать. Вот главная причина эскалации насилия. Но обрати внимание на ошибки в написании имен и фамилий.

Конрад Симонсен принялся просматривать списки, а Графиня тем временем давала пояснения:

– Бьярне Антон Адерсен вместо Андерсен. Ханс Орне Нильсен вместо Ханс Арне Нильсен. Пале Хенриксен вместо Палле Хенриксен. А ведь вроде бы разные люди составляли списки. Им трудно будет объяснить такие совпадения в зале суда.

– Ты права, звучит весьма убедительно.

– Кстати, имей в виду, ViHaderDem.dk широко анонсирует завтрашнее онлайн-интервью Стига Оге Торсена. Меня не удивит, если эта трансляция станет общенациональным хитом.

– А может, это случайность? Может, он просто примкнул к… движению?

– Возможно, но есть еще кое-что. У нас есть распечатка телефонных звонков в Лангебэкскую школу за четыре года, а вот это – за прошлую неделю, то есть тогда, когда люди еще помогали нам, а значит, вполне достоверная. Эрик Мёрк звонил дважды на служебный номер Пера Клаусена, а Стиг Оге Торсен – один раз. А это, соответственно, рекламщик и фермер, их, между прочим, в качестве членов группы упоминала Эмилия Мосберг Флойд со слов Пера Клаусена.

– О’кей, вы с Поулем блестяще отработали. Сообщи обо всем Арне, и пусть он по возможности поможет тебе с отчетом.

– Я с Арне уже говорила, а вот Планка найти никак не могу. Я оставила ему сообщение на автоответчик. Куда это он подевался?

– Ах да, прости, забыл сказать: он тоже заболел. Вернее, устал. Силы его покинули, и в ШК он больше не появится – ну что тут поделаешь?

– Конечно ничего. Но как ты все-таки считаешь, включать нам Эрика Мёрка в группу?

Конрад Симонсен задержался с ответом. Он почувствовал непреодолимое желание остаться с ней наедине и просто поболтать о том о сем – и пусть его жесткий рабочий график летит к чертям собачьим, тем более что он сам его и составлял. Как и любой шеф, хотел подчеркнуть важность собственной персоны. Но снова поглядев на часы, он распрощался с иллюзиями. Да и захочет ли она болтать с ним ни о чем? У нее самой работы навалом. Наконец он промолвил:

– Прости, но я утратил нить.

– Включить ли нам в группу Эрика Мёрка?

Мысль о том, чтобы самому схватить одного из тех, кто фотографировал его дочь, оставила след в его душе. Конраду Симонсену срочно потребовались леденцы. Он вытащил почти пустой пакетик «Пиратос», бросил в рот три последних штуки и, чтобы скрыть от Графини явно читавшуюся в его глазах ненависть, уставил взгляд в пол. И только потом ответил:

– Нет, больше никого никуда включать не будем, пока у меня на руках не появятся доказательства, на сто процентов достаточные для выдвижения обвинения. В следующий раз они должны сесть, и сесть надолго, очень надолго. Да, и передай Полине, чтобы она зашла в «Кабачок на углу» на Нёрреброграде, пусть по-тихому выяснит, расплачивался ли наш рекламщик банковской картой.

– Хм, это как раз то, что я собиралась сделать.

Графиня долго смотрела ему вслед. Возможно, он перенапрягся и переутомился, но мыслил по-прежнему остро и ясно.