Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

– Да слышу я, слышу, и это замечательно, потому как такая работа будет стоить больших денег. Колоссальных. – Профессор посмотрел куда-то в сторону, пробормотал нечто нечленораздельное, а потом сказал: – Ну что ж, пойдемте поглядим, как обстоят дела.

Курт Мельсинг и Конрад Симонсен последовали за ним.

В помещении, в которое они вошли, было светло и чисто. Стены выложены белой мелкой плиткой, а пол – крупными плитами, как в ванных комнатах в пятидесятые годы прошлого века. От центра поверхность находилась под небольшим уклоном к желобу, опоясывавшему по периметру все помещение: чтобы было легче мыть пол. Между окнами находились две большие мойки из нержавеющей стали, одна для рук, другая – для органов. В центре, примерно на двухметровом расстоянии друг от друга, размещались столы, на каждом лежал труп. Эхо в морге было неприятное, какое-то металлическое.

Артур Эльванг оценивающим взглядом осмотрел то, что осталось от лиц трех жертв, сопровождающие хранили при этом молчание. Потом он произнес:

– Необходимы не только антропологи, ведь у нас и так много информации, а уж дилетанты нам и вовсе не нужны. Да, было бы интересно составить команду, где каждый смог бы воспользоваться опытом остальных, ну и, возможно, потребуется специалист из Штатов.

Шеф отдела криминально-технической экспертизы внимательно слушал профессора: его идея тоже вдохновила.

– У меня есть фотограф. Она подлинный художник как в отношении съемки, так и обработки материала.

Артур Эльванг согласился:

– Да, это разумно. Я с удовольствием возьму в команду фотографа.

Ну что ж, все встало на свои места. Ночные рысканья Симонсена в сети, которые и навели его на мысль задать Эльвангу вопрос, принесли свои плоды. Он осторожно попытался выведать у профессора, сколько времени ему понадобится, и, как и следовало ожидать, тот брюзгливо ответил, что не имеет возможности судить об этом здесь и сейчас. Ну что ж, пришлось смириться. Данное обстоятельство никак не ухудшило прекрасного настроения, которое посетило его впервые за этот мрачный вторник.

Впрочем, пребывать в прекрасном расположении духа Конраду Симонсену оставалось менее десяти минут. Встреча закончилась и он как раз выходил из института, когда зазвонил мобильный. Графиня сообщила новость коротко и тихо, зато ответное восклицание Симонсена гулким эхом раскатилось по институтским коридорам:

– Блин, этого не может быть! Этого просто не может быть!

Если бы! Еще как может.

Глава 14

Ползунок взглядом знатока осматривал дерево, росшее на площади в Аллереслеве, небольшом городишке неподалеку от Оденсе. Европейский бук, лет ему сто пятьдесят. Толстенный ствол почти метр в диаметре, мощная крона напоминает формой и цветом огромный пурпурный колокол. Некоторые ветви были подрезаны, но вообще-то буку не мешали расти так, как ему нравится. По-видимому, он появился на площади задолго до постройки всех этих магазинчиков. Ползунок осмотрелся и с удовлетворением отметил, что жилые дома поблизости отсутствовали, а это для него главное, ведь с какой бы осторожностью он ни работал, шум все равно произведет изрядный.

Ползунок оглядел киоск, где продавали колбасы и сосиски. Сложен он был из простых и дешевых материалов, да и особых требований к качеству работы заказчик, по-видимому, не предъявлял. Пол выложен бетонными плитами, раздвижная дверь и окошко справа – плексиглаз, а выкрашенная в белый цвет многослойная фанера покрывала пространство под окошком и три остальные внешние стенки. Опорные балки представляли собой простые сосновые ригели размером сантиметров пять на десять. Теплоизоляция тоже не ахти – один-единственный слой роквула, защищенный плиткой из твердого мазонита. Крыша была плоская, наполовину покрытая выкрашенным под шифер толем, посаженным, видимо, на дешевую фанеру, а другая – там, где находились покупатели, – прозрачными трапециевидными плитами, на которые густо нападала осенняя листва.

Со скамейки, на которой сидел Ползунок, он видел руки владельца, когда тот выдавал заказ клиентам, а изредка – и его лицо, отражавшееся в пластине из нержавеющей стали. Мертвенно-бледное, словно назревший нарыв, одутловатое, с водянистыми глазами. Жаль, что убить его придется сразу – если этого не сделать, он, чего доброго, выживет, а это ни к чему. Дерево же надо задействовать, обязательно. Ползунок понял это сразу, как только его увидел, несмотря на то, что вписать в сценарий дерево означало чертовски все осложнить. Зато как возрастет ценность сигнала, который он пошлет избранным! Кроме того, этот бук так подходил… просто до безобразия прекрасно подходил…

Ползунок жадным взглядом ощупывал ствол. Ночи должно хватить. К раннему утру бук будет готов. Если сократить число оборотов почти до предела, так, чтобы цепь двигалась максимально медленно, ему удастся снизить уровень шума до вполне приемлемого. Чем ниже скорость, тем, разумеется, больше времени займет работа, но времени-то у него как раз навалом. Сперва подрезка, но, поскольку цепь бензопилы меньше диаметра ствола, его придется резать с обеих сторон. Потом основной надрез – строго параллельно подрезке, используя попеременно передний и обратный ход. Два прочных клина из пластика – чтобы полотно пилы не заедало, и наконец, надрез сердцевины. И тогда еще двадцать секунд работы пилой на нормальной скорости – и дерево упадет.

В последний раз он поглядел на крону, перевел взгляд на киоск, светло и радостно улыбнулся и тихо произнес:

– Бум!

Глава 15

Поуль Троульсен вошел в класс, находясь в прекрасном расположении духа, а Графиня с явным облегчением воспользовалась его приходом, чтобы сделать паузу в работе. Она уже второй раз прослушивала запись утренней беседы с фрекен Люберт, оказавшейся совершенно бесполезной. Фрекен притащила с собой адвоката: весьма здравомыслящего, компетентного, доброжелательного человека, которого явно вынудили заняться этим делом, поскольку он женат на ее сестре. Графиня прекрасно его знала и искренне надеялась, что жена адвоката представляет собой полную противоположность фрекен Люберт – адвокат вполне этого заслуживал. И уж во всяком случае никто, даже самый ничтожный мужчинка, не заслуживал Дитте Люберт. Несмотря на настойчивые попытки Полины Берг и аккуратную помощь адвоката, допрос превратился в пытку для самих полицейских. Каждое их слово Дитта по восемь раз повторяла, переиначивала, передергивала, давала ему все новые и новые определения, после чего никто уже и не помнил сути вопроса, а уж ожидать разумного ответа и не приходилось. После почти часа мучений Полина Берг сдалась.

– Ты чем занимаешься? – спросил Поль Графиню.

– Всем сразу. У меня шесть групп работают в школьном здании и еще две – с соседями. Время от времени меня информируют, что ничего интересного обнаружить не удалось. В то же время принимаю сообщения о передвижениях Пера Клаусена. Руководитель операции звонит каждые полчаса, так что сильно меня никто не обременяет.

– А где он?

– Торчит в местном супермаркете.

– А это что? Мегера Люберт?

Он указал на магнитофон, лежавший перед Графиней.

– Именно. Полина сдулась, допрос провален. Ну, дамочка, конечно, не подарок.

Поуль Троульсен ухмыльнулся:

– Дай послушать немножко.

Графиня перемотала пленку назад и сделала звук погромче. Тягучий голос ведущего психолога школы наполнил помещение.

– Наверняка у меня была какая-то работа.

– Вообще-то вы нам рассказали, что находились в отпуске всю последнюю неделю. Это правда?

– Вы меня об этом однажды уже спрашивали. Вам бы следовало помнить свои вопросы.

– Так это правда?

– То, что я была в отпуске, или то, что я сказала, что была в отпуске?

– То, что вы были в отпуске.

– Если я сказала, что была в отпуске, значит, я была в отпуске.

– Итак, вы были в отпуске.

– Разве мы так куда-нибудь продвинемся?

– Не знаю, Дитте.

Графиня нажала на «паузу» и коротко пояснила:

– Она притащила с собой адвоката. Вообще-то он вполне вменяемый, но бедолагу угораздило жениться на ее сестре.

– А чем вы занимались, находясь в отпуске?

– Мне отвечать? Разве полиции есть дело до того, чем я занимаюсь в отпуске?

– Нет, вы не обязаны отвечать ни на один вопрос. Мы это уже проходили, Дитте.

– Она вообще имеет право спрашивать меня, чем я занимаюсь?

– Да, имеет. А ты, как уже сказано, не обязана отвечать.

Графиня снова перемотала пленку и включила диктофон в случайно попавшемся месте.

– …может быть, легче будет разговаривать, если ты ей об этом расскажешь.

Голос адвоката звучал устало.

– Я с этим согласна.

Судя по голосу, Полина Берг вымоталась еще больше, нежели адвокат.

– Тогда пусть она определит, что имеет в виду под словом «необычный».

А вот Дитте Люберт, как услышал Поль, пребывала в отличной форме.

Графиня вздохнула, выключила диктофон и сказала:

– И так эта мутота продолжалась и продолжалась. Мне не раз встречались свидетели со странностями, но эта точно первый приз отхватила бы. Она еще хуже сторожа.

– А что ты о ней думаешь?

– Что я думаю? Думаю, что Дитте Люберт сгорает от желания изменить свою жизнь. Мать-одиночка; серые беспросветные будни; зависть к коллегам, сделавшим карьеру; сварливая, обиженная судьбой баба. Но я согласна с тобой: если отбросить словесную шелуху, скорее всего выяснится, что она что-то скрывает. Ладно, я пока больше ею заниматься не собираюсь. Расскажи лучше, как у тебя дела. Ты нашел пиццерию?

Поуль Троульсен уселся на стол рядом с ней, готовый начать рассказ. Графиня принюхалась и произнесла, отодвинувшись:

– От тебя воняет!

– Еще бы. Я целую вечность простоял по колено в мусоре. В общем, так: когда заведение рано утром открылось, я уже был на месте, и у меня случилась долгая-предолгая беседа с «Мамма-пиццей» herself. Поначалу она ни слова не понимала, а отвечала на восемьдесят процентов по-итальянски. Сущее наказание! Но тут, к счастью, явился ее сын, и в результате выяснилось, что хозяйка весьма сносно болтает по-датски. Просто, увидев полицейского, она автоматически спряталась за мнимый языковый барьер. Сын ее успокоил, и после недолгого обмена мнениями они пришли к выводу, что пиццы были заказаны в понедельник на прошлой неделе. Заказ сделал некий мужчина, и ему выписали квитанцию.

– Интересно. Выходит, ты был прав.

– Да-да, наверно. Но это еще не все. Битый час мы пытались выведать у мамани, как выглядел этот мужчина. Но толку из наших мучений вышло немного. Мы пришли к выводу, что клиентом был человек в возрасте от двадцати до семидесяти, не карлик и не инвалид-колясочник. Да, и на сто процентов – мужчина. Я, признаться, решил, что бабулька малость не в себе. Выход в данной ситуации мне виделся только один.

– Поискать квитанцию в мусоре?

– Ну да. Мы вывалили на землю содержимое трех контейнеров, стоявших на заднем дворе и начали поиски. Сын помогал мне, а маманя нами руководила – вот смеху-то! В конце концов мы его отыскали – маленький голубой бланк, на котором характерным размашистым почерком с крутым наклоном были выведены дата поставки, а также количество и номера заказанных блюд. Подарок для графолога… Все мы радовались, как дети, меня даже кофе угостили за счет заведения, так что атмосфера сложилась весьма приятная. Но потом я случайно увидел висевшее над стойкой меню, исписанное… ну, догадайся сама…

– Характерным размашистым почерком с крутым наклоном?

– Точно! Катастрофа! Сын рассердился не меньше моего и извинился за забывчивость мамани, а та пришла в такую ярость, будто в нее черт вселился. Мамма мия, что тут началось! Каких только непотребных ругательств, датских и итальянских, не наслушались наши грешные уши! И вдруг посреди своего словоизвержения она задает вопрос, дескать, почему бы нам не спросить самого клиента. Мы так и сели с выпученными глазами, пока сын наконец не собрался с силами и не потребовал объяснений: знает она его или нет? Ну да, как же! Она вообще никого не знает! Это сын с папашей в свет выходят, они всех знают, а она целыми днями пиццу продает и знает лишь, что клиент этот работает сторожем в школе, где в свое время учился сын.

– Не может быть!..

– Да нет, может. Оказывается, для нее есть разница между тем, чтобы быть с кем-то знакомой и знать, кто есть кто, – согласись, в сущности, не так уж глупо. По той же причине она не могла его описать, поскольку думала, что мы имели в виду его характер, а не внешность.

Графиня задумчиво кивнула:

– Хотелось бы знать, чем Пер Клаусен все это объяснит. После обеда начнется кое-что интересное! Позвони Симону, он наверняка уже закончил дела в институте.

– А ты сама не можешь? Мне бы себя в порядок привести – в душ забежать, переодеться… и вот это передать по назначению, а то они нагреются.

Поуль Троульсен достал из портфеля две бутылки колы.

– О, спасибо! А я и не думала, что ты умеешь читать эсэмэски.

– Если по правде, мне помогли. Где твой новенький недотепа?

– Мальте в соседнем классе, создает систему перекрестных ссылок для наших отчетов. Сам предложил. Только ты у меня о деталях не спрашивай.

Мальте Боруп принял колу с благодарностью. Пока он доставал деньги, Поуль Троульсен бегло посмотрел на монитор, но вчитавшись, заинтересовался.

– Скажи-ка, чем ты, собственно, сейчас занимаешься?

– Системой перекрестных ссылок. Сэкономлю вам массу времени. Автоматический асинхронный текстовый поисковик. Я нарыл в сети крутую AI-библиотеку. Интегрирую ее в системы больниц и телекомпаний. Уже подключился ко всем крупным больницам, кроме Херлевской: крепкий орешек, но вечером еще раз попытаюсь.

Собеседник не был похож на человека, которому вполне доступен смысл его высказывания, поэтому, стремясь ему помочь, Мальте добавил:

– AI означает Artificial Intelligence[11]11
  Искусственный интеллект (англ.).


[Закрыть].

Поуль Троульсен положил тяжелую руку ему на плечо и спокойно сказал:

– Может, ты попробуешь выражаться нормальным языком, а не птичьим? Мне трудно понять, что ты говоришь, но скажи-ка, тебе известно, что взламывать чужие информационные системы запрещено?

Мальте Боруп помедлил с ответом:

– Но разве мы не полиция?

Близкое присутствие этого огромного человека выбило его из равновесия, а когда тот сменил тему разговора, он почувствовал, что буквально растекается по полу, точно медуза.

– Мальте, кто у нас сейчас в Дании премьер-министр?

Мальте так крепко задумался, что было почти слышно, как скрипят мозги, а руки тем временем сами собой потянулись к клавиатуре. С помощью Гугла он бы ответил на вопрос за долю секунды, но это наверняка расценили бы как обман.

– Какой-то ютландец, по-моему.

– Они все ютландцы. А конкретнее?

Он скрестил пальцы и принялся гадать:

– Из Орхуса?

Поуль Троульсен отложил поход в душ. Последнее, чего им не хватало, это статьи о полицейских-хакерах. С аршинным заголовком. Вернувшись к Графине, он обрисовал ей положение дел и настоятельно рекомендовал прочесть своему протеже краткую лекцию по обществоведению, начиная со статей Конституции. Она не протестовала, но отнеслась к его рассказу более спокойно, чем следовало.

– Ладно, я поговорю с ним. А ты между тем освежи свои знания по географии. А то придется тебе искать карту Дании.

– Что ты имеешь в виду?

– Симон хочет, чтобы один из нас съездил в Тарм переговорить с сестрой сторожа, и если я правильно помню, в последний раз именно я…

Конец фразы повис в воздухе, но Поуль Троульсен моментально капитулировал:

– Хорошо, я съезжу. Можно взять твою машину?

Тут зазвонил ее мобильник, и Графиня только кивнула в ответ. Выслушав короткое сообщение, она упавшим голосом произнесла:

– Пер Клаусен от них оторвался.

– Да не может быть! Это что, шутка?

– В таком случае весьма дурная.

Поездка в Тарм внезапно показалась каждому очень и очень привлекательной.

Глава 16

Вот уже шесть дней прошло с тех пор, как медсестра Хелле Смит Йоргенсен обслужила пятерых мужчин в микроавтобусе. Шесть неприятных дней плюс две чудовищные ночи, проведенные с дядей Бернхардом. Седьмой день – сегодняшний – выдался худшим из всех. И на уличных стендах, и на первых полосах газет появились кричащие заголовки о массовом убийстве, а в доме для престарелых только и говорили, что об этом. Было почти невыносимо думать о чем-либо ином, и хотя на автостоянке в прошлую среду она сделала то, что от нее требовалось, всего за десять минут, та сцена так и стояла у нее перед глазами, будто ее насильно заставляли смотреть ненавистный фильм. Незнакомые лица, испуганные, умоляющие глаза; руки трясутся от ужаса, потом на них защелкиваются наручники. Металлический короткий звук – и пленники словно обезумели. Она стояла со шприцем в руке, воздев его торжественно, точно факел; на шее, как ядовитая змея, висел медицинский жгут. Они ревели как быки и выли по-собачьи, пока Ползунок, угрожая перочинным ножиком, не успокоил их одного за другим. Заткнись, или лишишься глаза, милый Палле… милый Франк, милый Тор, милый… как тебя, Петер? Правда, имена исчезли у нее из памяти, и помнился ей только пугающе задушевный голос Ползунка.

– Сложно, когда не с кем поговорить. Сложнее, чем я думала.

Старуха на массажном столе недоуменно улыбнулась, и Хелле Смит Йоргенсен мягко погладила ее по волосам. От ласки в пустых глазах пациентки на мгновение зажегся было огонек, но она тут же снова погрузилась в собственный мир:

– Сегодня четверг? Сегодня приедет моя дочь.

Старуха наслаждалась, ощущая прикосновение струй воды к тощему сморщенному телу, а Хелле Смит Йоргенсен осторожно ее намыливала. Воду она не отключила, чтобы пациентка не замерзла.

– Я сыграла роль грабителя, я, старая женщина! Вот и это довелось попробовать. – Она посмотрела на пациентку и подумала, что понятие «старый» весьма относительно. – Выходит, никакая я больше не овца, я там была, на голове чулок с прорезями для глаз, и еще пистолет. Да, настоящий пистолет, может, револьвер – откуда мне знать. Хотя он и был незаряжен. Да, и куча наручников!

– Сегодня приедет моя дочь. Сегодня четверг?

Полотенца лежали в сушильном шкафу, они были теплыми и мягкими. Она запахнула в них старуху и стала осторожно ее вытирать.

– Я навела на Ползунка пистолет, не говоря ни слова. Он стал умолять меня о пощаде, а сам в это время приковывал их к ручкам сидений, и все произошло настолько молниеносно, что никто ничего не понял. Поначалу. Потом-то было поздно. Ну, конечно, они поверили, что это ограбление и что Ползунок, сидевший за рулем, тоже жертва, а когда до них дошло, что случилось на самом деле, все пятеро были уже прикованы.

Пациентка задрожала всем телом. Медсестре, видимо, следовало бы говорить потише.

– Моя дочь приедет. Сейчас приедет моя дочь.

– Ну-ну.

Она потрепала старуху по плечу и плавно провела рукой по ее спине. Старуха успокоилась. Потом медсестра бросила влажные полотенца на пол и принялась втирать в сморщенную кожу питательный крем. Старуха, прикрыв глаза, что-то блаженно мурлыкала под нос.

– Нам надо не забыть почистить зубной протез и постараться, чтобы не получилось, как на прошлой неделе.

Заученным движением она вынула верхний протез. В прошлый раз, когда она купала пациентку, старуха уронила протезы и сильно разволновалась – зачем ее лишний раз расстраивать? Она вымыла протезы с мылом, а старуха тем временем ополоснула рот.

– Моя дочь навестит меня. Сегодня четверг?

– Сегодня вторник. А ваша дочь приедет на выходные.

Сама того не желая, она произнесла эти слова раздраженным тоном.

Реакция пациентки оказалась мгновенной:

– Позвони моей дочери! Пусть моя дочь приедет сейчас! Сегодня четверг?

– Замолчи, тупая маразматичка!

Старуха завыла.

Она не помнила, чтобы когда-нибудь била пациентов. Никогда не била, даже о таком легком шлепке, как сейчас, и речи раньше быть не могло. Ей следовало принять что-то успокоительное, может, таблетку, или выпить чего-нибудь, а может, и то и другое. На нее навалилась смертельная усталость.

Глава 17

Арне Педерсен и Полина Берг неспешно брели по улице. Они нравились друг другу и, раз уж остались вдвоем, старались продлить этот момент. Правда, времени на антимонии у них не было, к тому же у Полины на душе кошки скребли, так что они почти не разговаривали, просто брели себе по улице, и все.

У Арне Педерсена настроение было превосходным. Он вообще обладал от природы веселым нравом, к тому же совещание в Институте судебно-медицинской экспертизы представлялось ему чрезвычайно плодотворным. Он покосился на спутницу, которая с угрюмым видом получившего взбучку ребенка шла чуть впереди. Опыт общения с женщинами подсказывал, что заговаривать с ней сейчас не следует – лучше подождать, пока она перестанет дуться и придет в себя. С женщинами всегда так. Не имея возможности поболтать, он отстал еще на шаг и уставился на ее попку, которая была чудо как хороша.

Машину Полина оставила за углом. На лобовом стекле красовалась квитанция – штраф за неправильную парковку. Полицейский стоял неподалеку, выписывая штраф очередному провинившемуся. Полина твердым шагом направилась к нему, и выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. Арне отвернулся, с преувеличенным вниманием изучая прейскурант прачечной, однако вмешаться ему все-таки пришлось – Полина, и без того взвинченная, закатила скандал. Арне удалось оттащить ее в сторону и уладить конфликт. Когда он попросил у нее ключи, она молча сунула их ему и села на пассажирское место, громко хлопнув дверью. Некоторое время они ехали молча, потом она произнесла:

– Спасибо.

– Пожалуйста. Может, сама поведешь?

– Да нет, и так хорошо.

После пятиминутной паузы Арне Педерсен взял лежавшую между ними газету «Дагбладет», сложенную в несколько раз. Развернул, положил на руль и сказал:

– Послушай-ка, что эта журналистка Столь пишет о Симоне.

Полина Берг посмотрела на него с явным неодобрением. Читать и одновременно вести машину – плохая идея.

– Мне бы хотелось добраться до места живой и, по возможности, целой.

Он пропустил ехидную реплику мимо ушей и прочел:

– «Главный инспектор уголовной полиции Конрад Симонсен присутствовал на пресс-конференции скорее в качестве украшения, толку от него никакого. Ему точно кляп в рот засунули. Руководитель расследования бездействует».

– Прекрати, Арне. Я совсем никакая. Все идет наперекосяк, а я вообще чувствую себя полным нулем.

Арне наконец швырнул газету на заднее сиденье и положил руку на ее бедро.

– А ты не думаешь, что тебе просто нужен мужчина?

– Почему ты ведешь себя, словно последняя сволочь, хотя на самом деле совсем не такой?

Ее голос прозвучал неожиданно грустно. Арне убрал руку, жалея о своих словах. И наконец сказал правду:

– Потому что ты давишь на жалость, Полина. С допросом ты не справилась – вот Симон и забрал у тебя психолога. Не забывай, что ты в убойном отделе, а не в кафе с подружками, и кстати, не забудь, что даже Троульсену эта баба оказалась не по плечу. Хватит строить из себя несправедливо обиженную крошку. У Симона нет времени, разбираться с твоими капризами. Он даже не в курсе, что ты нюни распустила, потому что мысли читать не умеет! Кстати, при нем ты щелкнула каблучками и вытянулась в струнку без всяких разговоров. А теперь вот решила разобидеться на весь белый свет. Да, и еще не забудь, как десять минут назад ты вдруг захотела, чтобы мы в Дании жили по законам банановой республики. Как ты могла тыкать в нос сотруднику парковки удостоверением сотрудника полиции?! С чего ты взяла, что это может избавить тебя от штрафа?! А теперь ты сидишь и обиженно скулишь. Тебе не тринадцать лет, а я не твой папочка! В общем так, мне больше нравится твое тело, нежели настроение.

Она не ответила, печально рассматривая проезжающие мимо машины и пытаясь прогнать дурные мысли. В конце концов ей удалось справиться с собой и через некоторое время она повеселела. Полина подумала, не предложить ли Арне заплатить штраф пополам, но вспомнила, что у него вечно проблемы с деньгами. Зато она нашла другой способ отомстить за обличительную речь. Девушка мечтательно улыбнулась и вкрадчиво произнесла:

– Не хочешь узнать, что мне приснилось сегодня ночью?

Арне отметил, что она вернулась в доброе расположение духа. Здорово. А вот ее вопрос – это не здорово. Ни один мужчина в здравом уме и трезвой памяти не станет по доброе воле слушать пересказ женских снов – за исключением психотерапевтов, разумеется, ну так им за это деньги платят.

– Да, с удовольствием! Но мы скоро будем на месте…

– Ты помнишь летний праздник?

Он отлично помнил. Их отдел, как правило, устраивал праздники вместе с отделом по борьбе с наркоторговлей, но, увы, еще и вместе с административными работниками и руководством полиции. Поэтому на таких тусовках редко царило настоящее веселье – слишком много собиралось вождей и слишком мало – простых индейцев. Для последнего корпоративчика сняли помещение в центре города. Праздничный зал был великолепен, с высоченным потолком. Архитектор от души позабавился. Нимало не озаботясь о функциональности помещения и стоимости отопления, он убрал пять этажей, а вместо стен воздвиг гигантские окна с видом на озеро. Высоко-высоко над ними парила стеклянная крыша, через которую было видно звездное небо. Правда, Арне пришлось тогда уйти очень рано, потому что близнецы заболели и он обещал не задерживаться. Досадно, ведь он собирался познакомить Полину Берг с коллегами – она только-только поступила на службу.

– Разумеется, помню.

– И вот снится мне, будто я с тобой танцую. На часах половина двенадцатого, праздник в самом разгаре, все улыбаются, все довольны, кое-кто уже в приличном подпитии, но не мы. В танце я подвожу тебя к лестнице. Ты помнишь лестницу?

Он вспомнил расположенную в углу помещения широкую винтовую лестницу, от верхней площадки которой несколько ступенек вели на проходящий вдоль всей торцевой стены мостик.

– Путь со ступенек на мостик преграждает цепочка, повешенная в знак того, что дальше следует опасная зона. – Он кивнул, но не произнес ни слова. – Ты следуешь за мной. На мне красное платье тайского шелка, или нет, погоди, не так: я взяла напрокат легкомысленный наряд из вызывающего, годного скорее для борделя, алого плюша, который слишком открывал бедра, но в котором зато было удобно танцевать. На полпути у меня с ноги слетает туфля – не привыкла ходить на высоких каблуках. Я наклоняюсь и надеваю ее. Наверху мы перебираемся с лестницы на мостик, перила которого укреплены толстыми пластинами из закаленного стекла. Высота головокружительная, внизу веселятся коллеги, некоторые машут нам рукой.

Она украдкой поглядела на него, убедилась, что он внимательно слушает.

– В конце мостика я останавливаюсь. Большие стеклянные панели прикреплены только к поручню, и между последней панелью и торцевой стеной остается пространство, через которое можно протиснуться. Я снимаю туфли, пробираюсь вперед и оказываюсь на небольшой площадке, предназначенной для крепления строительных лесов. Трюк довольно опасный, ведь я нахожусь на восемнадцатиметровой высоте. Я на короткий миг отпускаю поручень, ты тоже протискиваешься вперед и обнимаешь меня сильной рукой за талию, а другой продолжаешь держаться за поручень, который остался позади тебя. И мы – только ты и я – оказываемся где-то между небом и землей.

Она закрыла глаза и откинула голову назад.

– Под нами свет, краски, музыка, веселье, а над нами вечно холодное звездное небо. Ты показываешь мне Пояс Ориона и объясняешь, что Венера никакая не звезда, просто кажется такой. Я отбрасываю волосы назад, прижимаюсь к тебе, и ты нежно целуешь меня в шею. Я посылаю воздушный поцелуй Троульсену, который сидит там, где я оставила его, и пьет пиво. На стуле рядом с ним стоит моя сумочка, которую он охраняет, потому что было бы неловко, если бы кто-нибудь ее открыл. У меня щеки краснеют при одной только этой мысли, ведь я знаю, что лежит в ней сверху. И ты тоже знаешь, поскольку видел, как я снимала туфли на лестнице. В сумочке лежат мои трусики. Я начинаю медленными движениями бедер, вперед и назад, из стороны в стороны, ласкать тебя в паху, и мы оба замечаем, как у тебя встает, как у тебя крепнет желание. Я опускаю руку, ласкаю тебя одним пальцем, затем – всей рукой. Я расстегиваю твой ремень и «молнию». Снизу все происходящее выглядит благопристойно: ты сбил новенькую с пути истинного – все это отметили, но никто не может понять, сколь далеко ты зашел, ведь я закрываю тебя от коллег своим телом. Я чуть-чуть стаскиваю вниз твои трусы, слегка задираю подол своего платья, раздвигаю бедра и подталкиваю тебя к себе. Я слышу твое дыхание, ты предупреждаешь меня об опасности, говоришь, что я с ума сошла, но ты шепчешь и ласковые слова, и слова, которых вообще не существуют на свете. Я чувствую, как напряжены твои мускулы, как твои объятия становятся крепче, но только на краткий миг, потому что дальше происходит самое забавное.

Не открывая глаз, она задорно улыбнулась.

– Рассказываю дальше. Я отпускаю твои брюки, и ты оказываешься перед трудным выбором. Ведь одной рукой ты держишься за поручень, а другой держишь меня. Третьей руки у тебя нет, а надо бы поддержать брюки, которые сползли на щиколотки. На виду у всех руководителей, всех коллег, которые отныне будут рассказывать о тебе вечнозеленую историю. На кону оказываются твои репутация и карьера. Ты уже отпустил меня, когда я перестала поддерживать твои брюки, и теперь я обхватываю тебя за талию насколько хватает рук и сосредоточиваюсь. Вспоминаю все то, что выучила, когда занималась балетом. Ловкость, сила, осанка, контроль – вот четыре ключевых слова. Я слегка ослабляю объятия и начинаю делать телом вращательные движения. Ты выкрикиваешь мое имя, хотя мы находимся так близко, что ближе не бывает, а впрочем, нет, не совсем близко. Наши тела отдаляются друг от друга. И теперь пан или пропал. Движения становятся все активнее. Ловкость, сила, осанка, контроль. Я становлюсь смелее, ищу баланс и наконец нахожу его, крайне неустойчивый баланс. Я триумфально поднимаю руки вверх, навстречу звездному небу и то встаю на пуанты, то опускаюсь на всю ступню.

Речь ее ускорилась.

– Гибкость – на пуанты, сила – на ступню, осанка – опять на пуанты, контроль – снова на ступню.

Внезапно она открыла глаза, голос ее изменился:

– Оп-па, а мы, кажется, приехали!

Арне Педерсен уже некоторое время назад остановил машину на парковке Лангебэкской школы. Она подняла с пола сумку. Арне Педерсен запротестовал:

– Нет, погоди. А что потом произошло?

– Произошло? С кем?

– Ну, в твоем сне, естественно.

– А, во сне. Точно не помню. Наверное, я превратилась в ангела и улетела.

– В ангела?

– Ну да, в ангела. Когда я была маленькой, отец часто называл меня ангелочком, а если случалось нашалить, – ангелочком, у которого крылышки в дерьме. Разве не поэтично? Впрочем, возможно, я просто проснулась.