Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Похвала прозвучала скупо – как учили на курсах командного состава.

Глава 4

На кладбище было пустынно. Только один человек с зонтиком медленно, почти смиренно, шел между могил, будто ощущая, что не вписывается в пейзаж. Под ногами хрустел гравий, звуки шагов нарушали скорбную тишину. Он остановился у неприметной могилы на окраине кладбища и раскрыл складной стул. Прежде чем сесть, осторожно положил на могилу букет. Дождевые капли оживили подвядшие цветы, словно природа послала им последний поцелуй, и человек, которого звали Эрик Мёрк, улыбнулся этой мысли.

– Я цветы принес, отец, потому что сегодня совершенно особый день, я ужасно долго его ждал. Возможно, с самого детства, хотя, конечно, это не так. По радио только что сообщили, что тела казненных обнаружили, так что остаток дня все будут биться в истерике.

Он замолчал, уставившись взглядом в землю, потом улыбнулся, и эта улыбка шла от сердца – что случалось нечасто. Он любил сидеть здесь, наслаждаясь покоем, забыв о повседневной суете, неторопливо рассказывая покойному обо всякой всячине и физически ощущая, как умирают минуты – одна за другой. Работа требовала от него общительности, но по природе своей он был совершенно иным, и, вполне вероятно, в этом и крылась тайна его успеха на деловом поприще. Успеха, к которому сам он был абсолютно равнодушен и который он с превеликим удовольствием променял бы на что угодно, если бы ему довелось заново прожить детство – не так, как он его прожил.

– Я даже собрался отдохнуть, несмотря на то, что еще в субботу получил письмо от Ползунка с видеозаписями из автобуса и спортзала и знал, что это свершилось, но…

Он помолчал и без всякого перехода заговорил о другом:

– Сегодня утром я был в конторе, мы подбивали бабки с одним клиентом. Кампания идет отлично, все осыпают друг друга похвалами. Они продали кучу дурацкой девчоночьей одежды, успех грандиозный, и обе стороны гребут деньги лопатой. И ни одна сволочь не назвала имен этих восьми малышек, которые сейчас предлагают себя, что твои конфеты, на каждом втором рекламном щите по всему городу. Господи боже, они еще совсем девочки, и… Да, я понимаю, возможно, с моей стороны это выглядит лицемерно, ведь я как никто иной несу ответственность, но мне действительно стало не по себе, и я решил отдохнуть остаток дня.

Дождь утихал. Эрик Мёрк сложил зонтик, стряхнул с него капли и снова заговорил, тщательно подыскивая слова:

– Конечно, одно из преимуществ владельца собственного предприятия состоит в том, что он может прийти и уйти, когда ему заблагорассудится, вот я сегодня и ушел, и, собственно говоря, не знаю, по какой причине. Мы ведь столько подобных кампаний провели, и нынешняя далеко не худшая из них, я, наверное, как-то слишком расчувствовался…

Пробили часы на кладбищенской башне. Он поднялся со стула, размял ноги, присел на корточки перед могилой и убрал пару мокрых листочков, приклеившихся к надгробному камню. Потом нежно провел пальцами по надписи Арне Кристиан Мёрк, 1934–1979 – и продолжил разговор с покойным, одновременно пропалывая могилу от проклюнувшихся сорняков, незамеченных кладбищенским садовником.

– Вчера я трогательно попрощался с Пером, ну, ты знаешь, с Пером Клаусеном, школьным сторожем, я тебе о нем рассказывал. Это фантастический мужик, мне его будет не хватать. Сначала мы позавтракали, потом посмотрели видеоклипы, которые я срежиссировал. Он меня очень хвалил, да они и вправду удались. Особенно хорош тот, что снят в микроавтобусе, эдакая жемчужина от дьявола, уж она-то наверняка распалит общественное мнение и закалит дух народа. Этот клип может решить все дело, погоди, вот увидишь. Это Пер задумал вмонтировать скрытые камеры над каждым сиденьем. Работенка была еще та, но наши усилия не пропали даром. А в остальном мы говорили о том о сем, о пятом и десятом, а не только о последующих неделях, так что сложилось такое впечатление, будто он нанес мне обычный воскресный визит.

Стоявшую вокруг тишину на мгновение разрезали басовые ноты из магнитолы, гремевшей в машине, что проехала по дороге позади кладбища. Он подождал, пока шум не уляжется.

– Прощаясь, Пер сказал то, о чем я сам так много думал. Прощай, Жевала! Это были последние слова, которые я от него услышал. Он произнес их с кривой усмешечкой, такой характерной для него. Жевала. Он намекнул, разумеется, на то, что в детстве я постоянно жевал кусочки пенорезины, так как думал, будто она сможет впитать в себя все то гадкое, что скопилось у меня внутри. Я уже почти забыл об этом, то есть о том, что рассказывал ему эту историю. О том, как я разыскивал кусочки этой чертовой резины где только мыслимо: в диванных подушках и валиках, из прорезиненной ленты в моей шапочке наездника, – а да, я даже материну подушечку под плечи расчихвостил! Говоря об этом, я вспоминаю вкус, хотя наверняка считается, что пенорезина безвкусна. На самом же деле вкус у нее есть, какой-то неправильный вкус или привкус – привкус вины.

Он потряс головой, пытаясь прогнать эти мысли и в задумчивости прибавил:

– Неприятно вспоминать, но да, Пер, похоже, попал в точку. Если уж на то пошло, в конце концов я, наверное, и есть самый настоящий Жевала.

Глава 5

Профессор, доктор медицины, судебный патологоанатом и прозектор Артур Эльванг слыл грубоватым на язык человеком. Поэтому Конрад Симонсен перед тем как открыть дверь, глубоко вздохнул и приказал себе не терять спокойствия и не раздражаться.

Артур Эльванг упоенно читал какую-то книгу и, казалось, вовсе не собирался оставить свое занятие. Прошла целая вечность, прежде чем он отложил в сторону свое чтиво и вернулся к действительности, критически оглядывая маленькими моргающими глазками Конрада Симонсена сверху донизу, будто снимал с него мерку для костюма.

– А ты вроде как жирком на зиму запасся, Симончик. Жаль, у тебя отпуск сорвался. Ты где отдыхал? В детском санатории?

Он вытянул вперед кривой палец, и Конрад Симонсен, решив, что собеседник желает подчеркнуть свою невоспитанность, ткнув ему пальцем в живот, сделал шаг назад.

– Ладно, давай без обид, лучше помоги мне.

Конрад Симонсен осторожно помог ему подняться на ноги.

– А я и не обижаюсь. Моя дочь постоянно комментирует мои габариты, так что я в этом смысле человек закаленный, только вот Симончиком меня уж столько лет не называли… С тех пор как Каспер Планк ушел на пенсию.

Каспер Планк руководил убойным отделом до Конрада Симонсена.

– Да, времечко не стоит на месте. А ты дочери говорил, что у тебя диабет?

Конрад Симонсен застыл на месте.

– Откуда тебе, черт побери, это… – прервав сам себя, он вновь постарался собой овладеть.

Диагностические способности профессора вошли в легенду, но в данном случае речь, по-видимому, шла о догадке. Догадке, которую он сам же и подтвердил своим непроизвольным восклицанием. Конрад Симонсен не хотел продолжать эту тему.

– Зал освободили?

– Да, эксперты уехали с четверть часа назад, но только не пользуйся задним выходом и не заходи в душевую. Я слышал, у тебя в этом деле полностью развязаны руки. Это правда?

– Наверное.

– В таком случае привлеки Планка, если, конечно, он не впал в маразм. Вы двое наилучшим образом дополняете друг друга. К тому же он способнее тебя.

– Благодарю покорно. Ну что, войдем?

Посреди помещения висели тела обнаженных мужчин, подвешенных за шеи крепкой голубой веревкой. Другим концом веревки были привязаны к солидным крюкам для качелей, прикрученным к потолку на высоте примерно семи метров. Ноги находились примерно в полуметре над полом, а расстояние между повешенными составляло почти два метра, так что четверо крайних образовали как бы квадрат, стороны которого были параллельны стенам залам. Все повешенные были лишены кистей рук, а предплечья от локтя до запястья остались нетронутыми. Лица были обезображены так, что ничего человеческого в них вообще не осталось. Страшно изуродованы были и половые органы. Смерть и раны придали мертвецам какое-то особое общее выражение, будто при жизни они друг от друга ничем не отличались. Конраду Симонсену этот феномен был известен, и он знал, что если внимательно посмотреть на них какое-то время, индивидуальные черты все равно обнаружатся.

– Бензопила?

Артур Эльванг кивнул. В этом заключалось одно из его преимуществ. Он не боялся оценивать ситуацию на основе первых впечатлений – в отличие от большинства других знакомых Конраду Симонсену патологоанатомов.

– Еще при жизни?

– Нет.

И на том спасибо.

Странно: хотя зрелище было ужасным, вид изуродованных трупов не вызывал у Симонсена ни тошноты, ни отвращения. Может потому, что помещение проветрили, может потому, что у него было достаточно времени, чтобы подготовиться, а может, просто чувства притупились. Ведь он всякого успел насмотреться. Он медленными шагами продолжил обход висевших в спортзале тел.

При таких ранах все должно быть залито кровью, но ее было совсем немного: лишь запекшееся пятно диаметром с теннисный мячик под каждым из убитых. Кровавые следы оставались на шеях, туловище, ногах и в волосах. Других следов крови не было, хотя он явственно различал ее запах, который, правда, смешивался с более сильным запахом испражнений и жидкости из подкожно-жирового слоя. Благодаря невысокой температуре и трем открытым окнам вонь в зале было возможно терпеть. Желтовато-бледные раздувшиеся тела жертв навели его на мысль о свиных тушах на транспортных крюках скотобойни, и это неудачное сравнение он, к собственному раздражению, никак не мог выбросить из головы.

Конрад Симонсен сконцентрировал внимание на лицах жертв, продолжая свою неспешную прогулку между трупами и тщательно осматривая каждый. Каждого повешенного резали по-разному; у троих лица полностью отсутствовали, поскольку полотно пилы шло параллельно туловищу от макушки до челюсти, так что мозг, скулы и гортань оказались обнажены; у остальных лица были разрезаны крест-накрест, поскольку цепь была направлена под прямым углом. У двоих сохранились язык и часть зубов, а у одного остался неповрежденным один глаз.

Точно так же небрежно работал палач и над половыми органами: двое лишились как пениса, так и яичек, двое других – только пениса. У одного разрез оказался таким глубоким, что мочевой пузырь вывалился наружу и свисал теперь над пахом, а у соседнего трупа была отрезана только головка пениса. А вот кисти рук, напротив, были отрезаны чисто и ровно. Конраду Симонсену удалось разглядеть мозг в обеих костях предплечий, и совершенно неожиданно он подумал о том, что по-латыни одна из них называлась ulna, а другая – radius. Только вот какая именно из них лучевая, а какая – локтевая, вспомнить ему не удалось.

Он начал сначала и еще раз обошел трупы, на сей раз пытаясь отыскать какие-то особые приметы. Кажется, жертвам было от сорока до семидесяти. У одного из мужчин в левом ухе висело золотое колечко, на правом плече красовалась блеклая татуировка в виде орла, а у двоих виднелись шрамы после удаления аппендикса или грыжи. Один был лыс и имел неестественно темный цвет лица – видимо, посещал солярий. У того, что висел в заднем левом углу, неостриженные ногти на ногах были поражены грибком и слоились, как кожица окорока.

Последний обход Симонсен посвятил осмотру веревок. Они были подвешены с математической точностью: когда он двигался по диагонали, сощурив глаз, задней веревки не было видно за передней. Кто-то изрядно постарался, прикручивая крюки к потолку.

Инспектор завершил осмотр и подошел к Артуру Эльвангу, который лишь бегло осмотрел трупы и теперь всем своим видом показывал, что его одолевает скука.

– Твои первые впечатления?

Профессор тут же ответил:

– Повешены здесь, их сюда еще живыми привезли. В среду или в четверг, все, скорее всего, датчане. Только не спрашивай, как их здесь повесили и почему нет моря крови вокруг.

– Когда ты сможешь точно определить время преступления?

Старик вздохнул: былой легкости на подъем он уже не ощущал, и мысль о предстоящей вечером работе не шибко его воодушевляла.

– Мне понадобится подкрепление, и переработку оплатишь ты.

– Без проблем. Вызывай столько людей, сколько захочешь.

– Позвони после полуночи.

– Обязательно.

У Конрада Симонсена оставался еще один простой вопрос. Зато слегка каверзный.

– Как думаешь, это не теракт?

Прошло какое-то время, пока до Артура Эльванга дошел смысл сказанного, и тут в него точно бес вселился. Размахивая руками, словно умалишенный, он завопил:

– О, смертный, тролли к нам идут, идут они из леса и из вод морских!

Конрад Симонсен проигнорировал его эксцентричную выходку и холодно произнес:

– Одиннадцатое сентября, Бали, Беслан, Мадрид, Лондон. Там тоже паранойей все объясняется, профессор?

Они посмотрели друг другу в глаза, и старик, сдаваясь, всплеснул руками:

– Если ты имеешь в виду святых воинов с ятаганами в руках и думами о халифате в головах, то следов чего-то подобного я в данном деле не усматриваю. Но с другой стороны, я ведь точно не знаю, что на самом деле произошло. Ты неловко сформулировал вопрос.

– Может и так, только ведь мне самому будут его задавать весь остаток дня.

Артур Эльванг не ответил, он еще раз оглядел тела жертв и слегка покачал головой.

– Я был в Руанде в 1995-м.

– А я и не знал, что ты летал самолетом!

– Только туда, где совершался геноцид. Четыре месяца я мотался от одного места массовых захоронений до другого. Представить невозможно, сколько народу тогда было убито – это просто не поддается описанию. И мне удалось раскрыть случаи таких преступлений и унижений, какие тебе не приснятся в самом кошмарном сне. Ужас там творился неописуемый, но хуже всего было вернуться домой и обнаружить, что здесь это никого не интересует. У жертв просто-напросто оказался не тот цвет кожи – этот товар не продашь в новостях, а говорить о катастрофе – значит демонстрировать дурной вкус. Так что я сожалею, если выказал несколько циничное отношение к понятию «терроризм».

Конрад Симонсен почувствовал себя опустошенным:

– Не знаю даже, что и сказать.

– Да для этого слов подходящих не найти. Забудь об этом, как и все остальные. Вот только расскажи мне, откуда тебе известно, что я не люблю летать.

– Слышал от кого-то.

– Надеюсь, не миф о том, что владельцы местных отелей пролоббировали продление моей трудовой деятельности, поскольку моя боязнь полетов способствует проведению международных научных конференций именно в Копенгагене.

Конрад Симонсен почувствовал, как щеки у него слегка потеплели:

– Нечто в этом роде.

Дверь в конце зала распахнулась, и в помещение вошли Арне Педерсен, Графиня и Полина Берг, самым последним появился Поуль Троульсен.

– Осел ты! Нет, подумать только, страна кормит шефа убойного отдела, который верит всякому вздору! Ужасно, слов нет. Постыдился бы и, кстати, ведро бы принес.

– На кой ляд тебе ведро?

– Твоя милашка новенькая еще не научилась сдерживать реакции своего организма.

Однако предупреждение запоздало. Мгновение спустя Полина Берг согнулась, и ее вывернуло на пол, так что она даже не успела воспользоваться прихваченным на этот случай пластиковым пакетом, который держала в руке. Арне Педерсен поглядел на забрызганные блевотиной ботинки и вытащил из кармана белый шелковый платок. Но не успел он поднять ногу, как Графиня выхватила у него платок и передала Полине, которая с благодарностью взглянула на Арне. И ее снова стошнило.

Глава 6

Трупы из спортзала унесли, все окна распахнули настежь, но тем не менее переступившей порог помещения Полине Берг вновь почудился скверный запах, хотя, по-видимому, это был просто обман чувств, но в любом случае она оказалась не в состоянии контролировать себя. Посреди зала прямо на полу сидел Конрад Симонсен и рассматривал потолок. Он напоминал буддийского монаха в пагоде, и Полина так и не догадалась, чем он на самом деле занимается.

– Арне сказал, ты хотел поговорить со мной.

Она сама слышала, что произнесла фразу голосом перепуганного студента на экзамене. Вообще-то она умела обращаться с мужчинами, и многие из них считали ее и красивой, и одаренной, только вот ее начальник представлял собой исключение, подтверждающее правило. И хотя она время от времени одевалась в соответствии с его пуританским вкусом, ей казалось, что он ее почти не замечает. Ну, то есть в личном плане. Она повиновалась его жесту и села на пол рядом с ним.

– Ты трупы видела?

– Да, милый старый доктор потом провел для меня экскурсию. Я, правда, забыла, как его зовут, но он по ходу дела давал разъяснения, так что все было не так ужасно.

– Милого старого доктора зовут Артур Эльванг, а что до твоего самочувствия, нам всем несладко пришлось. Не тебя одну сегодня наизнанку вывернуло, но со временем ты, так сказать, закалишься; я вот только не знаю, хорошо это или плохо.

– Это практично.

Она попыталась улыбнуться, но лицо инспектора оставалось суровым, и она почувствовала себя глупо. Шеф явно заметил, что с ней не все в порядке. В любом случае он сказал:

– Мы здесь не просто так сидим, причину я объясню позже. А пока расскажи мне, как вел себя сторож, когда ты его нашла.

– На самом деле нашел его кинолог, вернее, его пес. Обнаружили его в сарайчике для спортинвентаря, у футбольных полей, и он сразу же заявил, что только что проснулся. Не знаю… в общем-то, рассказывать почти нечего. Он на меня и внимания-то не обращал… Заметил только, что на мне дождевик, взятый в школе, – уж не думаю ли я его стянуть, сказал, что я сама похожа на старшеклассницу. Дождевик – это Арне, он обо мне позаботился…

– Да-да, понимаю, Арне молодец, но ты отвлеклась.

– Эту шутку насчет дождевика он выдал, чтобы поддразнить меня, но в остальном вел себя прилично. Мы доставили его к Графине, и поскольку он боится собак, псу приказали остаться на месте, то есть под дождем.

– Какое у тебя впечатление?

– На первый взгляд он какой-то жалкий, пивом от него несет, да и душ ему принять не мешает, но, с другой стороны… он еще… трудно это выразить.

– А ты подумай – у меня терпения хватит.

Она задумалась, а Конрад Симонсен тем временем снова уставился в потолок.

– В чем я уверена, так это в том, что он не полностью дерьмом замазан. И потом он как бы… все отслеживает.

– Внимательный?

– Нет, не в том смысле. Просто он все время словно знает, о чем речь, хотя ответы дает какие-то совсем дурацкие.

– Ты на допросе присутствовала?

– Только в самом начале. Вопросы задавали Троульсен с Графиней, и обстановка была такая, что мне оставалось только слушать. Но я читала оставшуюся часть протокола. Запись переслали в ШК, и – часа не прошло, как у нас на руках была распечатка. Должна тебе сказать, у нас мощнейшая поддержка – ни с чем подобным мне раньше сталкиваться не доводилось.

Конрад Симонсен отметил, что она назвала префектуру полиции Копенгагена «ШК» – прежде за ней такого не водилось. ШК – штаб-квартира – так они говорили в убойном отделе. Он ответил:

– Мне тоже. Но ты, выходит, была на допросе только в самом начале?

– Да, потом меня отправили найти телевизор и посмотреть вашу пресс-конференцию.

– Чтобы проследить, не наговорю ли я глупостей?

– Ну, это была не моя идея.

Она помедлила, потом осторожно сказала:

– Они утверждают, что это не самая сильная ваша сторона, ну то есть, эти пресс-конференции.

– Ах, вот как! Они, значит, это утверждают. А ты что утверждаешь? Наговорил я глупостей или нет?

Хотя прочитать по его лицу, какой ответ ему хотелось бы услышать, было сложно, она постаралась быть более или менее честной.

– Да нет, не думаю. Тем более что вы почти ничего не сказали, говорили-то в основном другие, правда, заметно было, что вы, по-видимому, не испытываете особого расположения к этой платиновой блондинке из «Дагбладет».

– Эту опухоль на теле человечества зовут Анни Столь. Лично я против нее ничего не имею, – если ее депортировать из страны. А что, на экране это было очень заметно?

– Нет, думаю, что нет. Разве что тем, кто вас знает.

– Таким, как ты?

В нем моментально проснулся экзаменатор и заработал на полную катушку. Но только на мгновение: Конрад Симонсен смягчил резкость своих слов, отечески потрепав ее по плечу.

– Довольно об этом. Расскажи мне, что ты чувствовала, когда Пер Клаусен подшучивал над твоим возрастом.

Полина Берг смутилась.

– Что я чувствовала?

– Именно, что ты чувствовала.

– А это важно?

– Может, важно, а может, и нет. Постарайся ответить.

Она прикрыла глаза, чтобы еще раз прокрутить тот эпизод, и потому не заметила, как шеф одобрительно кивнул.

– Злобы в его словах не было. Он посмотрел на меня так, будто мы с ним чуть ли не друзья. Неприязни он не вызывает, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю. Что еще?

– Фактически он единственный раз обратил на меня внимание. И шутил он как-то славно, будто я ему понравилась.

– А он тебе?

Она открыла глаза.

– Ну да, наверное. Но вы расскажете наконец, что тут происходит?

– Непременно. А сколько тебе, собственно, лет?

– Двадцать восемь.

– О’кей, благодарю. Ну а теперь вернемся к потолку – у тебя какие взаимоотношения с геометрией?

– Да никаких, к гениям математики я не отношусь.

– Ну, тут и пониже уровень сгодится. Если посмотришь на дырки, в которые завинчивали крюки, ты увидишь, что их расположили с необыкновенной точностью и тончайшим расчетом. Как по отношению к центру зала, так и по отношению друг к другу. Я пришел к выводу, что место расположения этих точек определяется, исходя из длины и ширины потолочных панелей. Это не просто, но и не так чтобы уж безумно сложно, надо только сперва план составить. Даже рулетка не понадобится, карандаша на веревочке достаточно, плюс пальцем в нужное место ткнуть. Так гораздо проще и намного точнее.

– Не скажу, что мне ясно абсолютно все, но общая картина понятна.

– Детали сейчас и не важны. Скажи, ты помнишь, как выглядят линии в точке пересечения двух окружностей?

– Да, конечно, они дугообразные.

– Именно. Но исходя из характеристик этих дуг, можно предположить, где находится центр каждой из двух окружностей.

Внезапно Полина Берг увидела свет в конце тоннеля – так ей показалось.

– Кстати, насчет «пальцем в нужное место ткнуть». Как с отпечатками?

– Увы. Эксперты проверили, и никаких отпечатков не обнаружили. Мне сейчас интересно другое. Хочется проверить версию насчет того, как преступник вмонтировал крюки в потолок. Поможешь? Ты, говорят, сильная и ловкая.

Вместо ответа Полина подошла к шведской стенке, подтянула брюки и безо всякого труда водрузила вытянутую ногу на планку на уровне своего роста.

– Убедительнейший ответ. Боевые искусства? Гимнастика?

– Балет. Хотите, пируэт покажу?

– Как-нибудь в другой раз. Я и не знал, что ты танцами увлекаешься.

– У моей матери были большие амбиции в отношении меня. Мне предстояло стать примой Королевского театра, ни больше ни меньше. Слава богу, меня отсеяли на одном из вступительных испытаний из-за слабого свода стопы, так что матушка переключилась на младшую сестренку, а мне предоставила возможность танцевать по желанию, а не по долгу службы.

Полина Берг разговорилась – танцы были ее великой страстью. Вообще-то она была далеко не в центре внимания отдела, и то, что ее в каком-то смысле допустили в ближний круг Конрада Симонсена, объяснялось исключительно возрастом, а не способностями. Ее приняли в команду как человека с незамыленным взглядом. И вот теперь она испытывала наслаждение, рассказывая начальнику о себе, пока не обнаружила, что тот сидит с отсутствующим лицом и, стало быть, время для исповеди она выбрала неудачно.

– Вы давно перестали слушать.

Это было именно так. Конрад Симонсен погрузился в свой собственный мир, весьма далекий от эстетики танца и симфонической хореографии. Он мысленно попытался представить себе, что могло двигать людьми, обезобразившими тела пятерых мужчин бензопилой и повесившими тех обнаженными – и где?! – в здании школы. Месть? Умопомрачение? Бесчувственность? Протест против общества? Не то, все не то. Ни одна из этих версий не подходила – он это чувствовал.

– Не обижайся. Когда это сумасшествие завершится и наступят старые добрые будни, я с удовольствием посмотрю, как ты танцуешь, и послушаю твой рассказ.

Он указал на потолок.

– Нам надо забраться наверх и осмотреть крайние дырки.

Понятно, что это нам относилось к ней.

– Вы хотите узнать, есть ли дугообразные линии возле дырок и в какую сторону ведут дуги, если можно так выразиться?

– Именно. Но школьные леса отправили на экспертизу, а эксперты, когда вывозили тела, пользовались подъемником. К сожалению, они забрали его с собой.

– И что же вы задумали? Ловкости мне, может, и не занимать, но летать я пока не научилась.

Она сама не ожидала, как испуганно прозвучат ее слова. К счастью, он усмехнулся.

– Охотно верю. Так, может, нам… полазать немного по канатам?

Полина Берг оценивающим взглядом окинула потолок и убедилась в правоте шефа. Вполне выполнимая задача. Главное – не робеть.

– А упасть нам никак нельзя.

– Вообще-то можно, но только вот на эту штуку. – Он указал на огромный голубой мат, приставленный к стене.

Пока она снимала обувь и носки, он с трудом перетащил мат в нужное место. Она почувствовала себя почти уверенно.

– Скину-ка я брюки, в них я буду скользить.

– Дуй в раздевалку, там лежат забытые кем-то шорты.

– А если они к моей блузке не подойдут?

– Давай-давай, вперед! Если бы у нас впереди целый день был, а то ты и так у меня массу времени отняла своими разговорчиками.

Она убежала. И настроение у нее было отменным.