Текст книги "Зверь внутри"

Автор книги: Лотте Хаммер

Соавторы: Сёрен Хаммер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Глава 7

Стиг Оге Торсен сидел в кабине своего трактора и тщетно старался привести мысли в порядок. Два дня назад он вернулся домой из отпуска – двадцатидневного круиза с заходом на острова Греческого архипелага. Восхитительные каникулы закончились катастрофой, воспоминания о которой терзали ему душу, сколько бы он ни силился прогнать их прочь. Они, словно кадры из фильма, так и стояли у него перед глазами. Стиг, вздохнув, окинул взглядом тощий осенний лес, спускавшийся по холмам к озеру. В белой дымке тумана редеющая листва расплывалась красно-желтым пятном с редкими мазками зеленого. Серый день, серая водяная гладь, серые тучи. В Греции сейчас тепло, и люди наслаждаются солнцем и морем.

В первый день он ни черта не делал, просто торчал на палубе, пялился на рыбацкие деревеньки – на домики, выкрашенные светлой краской, на привычную суету у лодок.

Кормили в ресторане вкусно, правда, его имя переврали и Стиг Оге Торсен превратился в Тора Оге Стигсена, что создало ему некоторые проблемы на первом завтраке. Ошибку исправили, но на следующий день недоразумение возникло вновь, и ему снова пришлось объясняться. Кносский дворец произвел на него впечатление, там же он познакомился с Майей, веснушчатой, смешливой девушкой из Раннерса. Когда Майя прохаживалась по палубе, ее рыжие волосы развевались на ветру, и она смеялась, бросая хлебные крошки чайкам, сгрудившимся перед ней галдящей толпой. Майя улыбнулась ему, и напрасно она это сделала. Чуть позже он взялся объяснить ей, что такое фосфоресценция, а потом показывал созвездия на ночном небе. Майя все смеялась, и он понял, что она не воспринимает его всерьез.

Так они дошли до Самоса, где гид рассказывала им о греческих математиках Пифагоре, Евклиде и Архимеде, утверждавших, что с помощью рычага и благодаря точке они могут перевернуть мир. Экскурсовод даже начертила палочкой схему на мелком песке, и вся компания датских туристов заинтересованно сгрудилась вокруг нее. Он не доверял изложенному гидом принципу, ведь когда рычаг выскользнул из его маленьких ручонок, отец остался под автомобилем с раздавленной грудной клеткой. Но он, конечно, ничего об этом не сказал, только спросил, знал ли Архимед, что земля круглая. Экскурсовод стерла свой чертеж, а все остальные неодобрительно покосились на него, и Майя тоже бросила в его сторону раздраженный взгляд.

На пляже под Салониками они купались, а потом улеглись на песок подсохнуть на солнце. Они были одни, и он впервые коснулся ее, осторожно и нежно проводя рукой по голове. Пальцы зарылись в ее мокрые кудряшки, и они словно слились в какой-то долгой томной ласке, когда его рука нежила ее волосы. А потом случилось то, что и должно было случиться. Майя удовлетворенно вздохнула, и он услышал стоны своей матери, почувствовал, что касается материнских волос, увидел ее белые руки, ощутил соленый вкус ее щек, касание ее кожи. И почуял запах ее лона.

И тогда, сам того не желая, он произнес слова, жуткие слова.

Майя поднялась и стала одеваться, а он тщетно пытался ей что-то объяснить. Рассказать о медвежьей стране, где медведица плакала, потому что медведь-отец был слишком мелок, а потом и вовсе сгинул, о слезах медведицы, виновником которых был он, медвежонок, о медвежонке, которому следовало поцелуями осушать материнские слезы и которому приходилось утешать медведицу, а еще о ночи, той ужасной ночи.

Майя ушла.

Ушел и он, в одних плавках, впопыхах подхватив одежду, словно за ним кто-то гнался. Он долго бесцельно шатался по пыльным, пустынным, сверкавшим на солнце полевым дорогам, вдоль и поперек изрезавшим ландшафт, пока силы его не оставили. Босые ноги покраснели и опухли. Он сорвал с куста шип и проколол им волдыри. Боль стала тише, но эту боль еще можно было терпеть. Внутри же у него тысяча глаз по-прежнему смотрела назад, каждая пара – в свою ночь. Ему так хотелось их проколоть, один за другим, но шип был ему уже не помощник. Вот так сидел он на обочине какой-то дороги, в незнакомой стране, униженный за свое высокомерие – за свою мимолетную веру в то, что он в состоянии сам наладить свою жизнь, – а вокруг стрекотали цикады, и возвышавшаяся вдалеке гора смотрела на него с издевкой.

Гортанные крики ворона донеслись из леса, вернув Стига Оге Торсена к действительности. Он опасливо поежился: кто знает, какие несчастья напророчила птица. В его задачу входило поддерживать огонь в костре, который Ползунок разжег на его поле, пока он отдыхал. В шахте находился микроавтобус, которого он так никогда и не видел. Он умело сдал назад, чтобы прицеп оказался параллельно шахте, и смог сбросить мешки с углем и дрова прямо в огонь.

Компрессор заглох, он добавил бензина и снова включил его. Под шахтой они прорыли воздушные каналы, по которым поступал кислород, и пламя сразу взметнулось вверх. Потом он вывалил содержимое прицепа через борт. Жару тут же прибавилось, и он вспотел. По расчетам Пера Клаусена, температура в шахте должна достигать 2200 градусов. Железо расплавляется при полутора тысячах, сталь – при тысяче восьмистах, так что когда полиция прибудет на место, там мало чего останется. Но одно дело расчеты, а другое – действительность. Этот урок он вызубрил наизусть на чужбине.

Глава 8

Конрад Симонсен чувствовал себя выжатым как лимон. Рабочие дни, которым, казалось, нет конца, превратились для него в мученье, и с годами ему становилось все сложнее подолгу сосредотачиваться на работе, особенно когда ее было много и ему приходилось спешить. От него как ни от кого другого ждали, чтобы он быстро все разрулил и дал соответствующие указания. Это было непросто: порой та или иная ситуация представлялись такими запутанными, что Симонсену оставалось лишь делать вид, будто он все четко спланировал, будто он знает в деталях, что произойдет в течение следующего часа, и точно помнит, что сам сказал час назад. Этот спектакль его неимоверно раздражал, а люди утомляли. Правда заключалась в том, что он соскучился по мягкому продавленному креслу, хорошей книге и по сандвичу с помидорами и некрепким чаем перед сном. Тут он вспомнил, что ничего не купил на ужин и вряд ли уже успеет это сделать. Он подавил зевок и сосредоточился на человеке, сидевшем напротив.

На первый взгляд Пер Клаусен выглядел весьма убого в своем натянутом на грязный свитер застиранном комбинезоне; одна лямка была наспех пришита черными нитками, другая – примотана к пуговице проволокой. Темно-русые волосы растрепаны и давно немыты. Лицо – резкое, угловатое, точно вырубленное топором, с выступающими скулами. Кожа нездоровая, желтоватого оттенка. Однако Конрад Симонсен достаточно насмотрелся на опустившихся людей, чтобы согласиться с Полиной Берг в том, что Перу Клаусену до дна еще далеко. Инспектор отметил, что допрашиваемый почистил зубы, что вылинявшая майка под свитером – чистая, а ногти аккуратно подстрижены. И еще то, как он смотрел на Симонсена… В глазах сторожа не было ни злости, ни страха.

Инспектор чуть подался вперед и произнес:

– Меня зовут Конрад Симонсен, я веду расследование убийства. В школе, где вы работаете сторожем, сегодня утром найдены тела пяти человек. Все они были повешены в спортзале. Это – моя помощница Полина Берг, вы уже виделись.

Он указал на Полину, сидевшую в конце стола. Мужчины по-прежнему смотрели друг другу прямо в глаза.

– И давайте начнем с чего-нибудь хорошего – я рад, что вы выкроили время и зашли к нам. Мы ведь уже третий раз за сегодняшний день встречаемся.

– Благодарю. Красиво сказано, господин главный инспектор.

– Так, отмечу, что называется, в скобках, что вам известно мое звание. Господин Клаусен…

Но тот прервал его:

– Пер. Называйте меня Пером. Так мне привычнее будет.

– Ладно, договорились. Пер, я устал заниматься маленькими вопросиками, а вы мне еще и подбросили немало больших. И кроме того, этот наш разговор будет носить несколько иной характер. К примеру, мы обойдемся без магнитофона, на который вы наверняка обратили внимание, но главное – говорить на сей раз буду по большей части я. Я хотел бы рассказать вам, к каким выводам пришел, изучив материалы предыдущих бесед с вами.

– Как вам будет угодно. Сегодня ваш праздник.

– Ну что ж, можно и так выразиться. Суть в том, что ваши ответы – они либо абсурдны, либо намеренно уводят нас от сути. Я отобрал пару… скажем так, пассажей, чтобы вы поняли, о чем я. Полина, ты готова?

Полина Берг была готова. И зачитала ясным бесстрастным голосом:

– «Почему вы спали в сарайчике для спортинвентаря, когда вас обнаружили сотрудники полиции?

– Чтобы выспаться к допросу.

– Почему вы решили, что вас будут допрашивать?

– Потому что я спал в сарайчике.

– А если бы не спали, тогда бы не стали допрашивать?

– Что случилось, то случилось».

Она быстро перевернула страницы и продолжила:

– «Мы говорим уже битый час, а вы до сих пор не поинтересовались, почему в школе работает полиция. Как так может быть?

– Разве я здесь задаю вопросы, а не вы?

– А вы не любопытны?

– Мне представляется, вы раньше или позже сами мне все расскажете.

– Сегодня утром в спортивном зале обнаружили пятерых повешенных мужчин.

– Да ну?! Сроду такого не случалось.

– Вы бывали в спортзале?

– Множество раз.

– Когда трупы там висели, вы там были?

– Нет, не думаю. Я бы их заметил».

Лицо Пера Клаусена осталось непроницаемым, только уголки губ чуть дернулись в саркастической ухмылке. Конрад Симонсен проигнорировал мимику собеседника и доброжелательно произнес:

– Ваши действия и уклончивые ответы имеют смысл только в том случае, если вы сознательно пытаетесь привлечь к себе наше внимание. То ли вы любите находиться в центре событий, то ли считаете забавным заставлять нас попусту тратить время. Люди и того, и другого типа мне многократно встречались. В данный момент я предполагаю, что вы к убийствам непричастны. Дело в том, что в противном случае вы в высшей степени наивны, поскольку только весьма наивные люди могут полагать, что им удастся продержаться несколько допросов и что они окажутся сообразительнее и наглее в репликах, чем те, кто их допрашивает. Но нет, это ни у кого не получается. К тому же соотношение сил слишком неравное, так что раньше или позже все ломаются, вопрос времени.

– Так оно, наверно, и есть.

– Именно так оно и есть. Я вас не утомил?

– Да нет, вы очень занимательно излагаете. Продолжайте.

– Ну что ж, продолжу. Поговорим о ваших лжесвидетельствах.

– Ну-ну, давайте.

– Многие полагают, что лгать сотрудникам полиции незаконно. Многих угнетает, когда их ловят на лжи, но и в этом отношении вы не укладываетесь в норму. У Полины есть пример.

Полине Берг снова предстояло зачитать текст. На сей раз ее задача была несколько переиначена, поскольку ей пришлось составить его из материалов двух протоколов.

– Первый допрос:

«– По вашим словам, вы вдовец. Давно?

– Клара погибла восемнадцать лет назад. Мы пошли за покупками, и пьяный водитель выехал на тротуар. Я держал ее за руку, но на мне даже царапины не осталось. Этот сопляк получил четыре месяца условно, а полтора года спустя еще одного задавил насмерть. На сей раз четырехлетнего ребенка, и снова по пьянке. А сегодня он замдиректора крупной фармакологический фирмы». Второй допрос. Я начну с середины предложения: «—…оказывается, ваша жена, вернее, бывшая жена вовсе не умерла. Сейчас она живет в Мальмё под именем Клара Перссон и пребывает в добром здравии. Как вы можете объяснить этот факт?

– Бывшая жена, наверное, всегда в определенной степени мертва для мужа.

– Зачем же вы нам лапшу на уши вешаете?

– Я, должно быть, сильно разволновался».

Слово взял Конрад Симонсен:

– И это только одна из придуманных вами небылиц. Вы солгали и когда говорили, что у вас тромбы в нижних конечностях, что вы работаете в школе с 1963 года, что регулярно навещаете свою сестру, проживающую в Тарме, и что имеете три судимости за поджог. Кроме того, вы утверждаете, что вы человек пьющий. В этом последнем случае я пока толкую сомнения в вашу пользу, как и в отношении вашего визита к сестре на прошлой неделе, хотя вы и навестили ее впервые за восемь лет.

– Ну и ну, как быстро времечко-то летит!

Конрад Симонсен не обратил внимание на явно прозвучавшую издевку.

– Нас чрезвычайно интересует, чем вы занимались во время каникул, и можете быть уверены, мы выясним все до мельчайших деталей.

– Выехал скорым поездом с Центрального вокзала во вторник в 8.00. Поезд назывался «X.К.Андерсен». На обратном пути выехал из Тарма в пятницу в 9.34 пассажирским поездом, который назывался «Кузен Гуф».

– Благодарю, но мы как-нибудь и без вашей помощи обойдемся, поскольку веры вам нет никакой. Я, впрочем, не хочу сказать, что ваше легкомысленное отношение к правде – преступление. Большинство из нас время от времени привирает. Это как бы воображаемый экзамен для того, чтобы чуть-чуть приподнять свое эго, слегка приукрасить свое серое существование. Такого рода мелочи простительны. Ваши же рассказы имеют мифотворческий характер, то есть лживы от и до. Остальные сотрудники школы полагают, что вас не отнесешь к записным лгунам, скорее наоборот, и это снова заставляет меня вернуться к вопросу: зачем вы лжете? Какую выгоду вы преследуете? Если даже и имеется какая-либо разумная причина, на настоящий момент я ее не вижу, так что завтра я хотел бы снова с вами поговорить. Мы встретимся здесь, в школе, ровно в два часа. А за это время мы прошерстим всю вашу жизнь и посмотрим, не всплывут ли на поверхность факты, которые смогут объяснить ваше поведение. Будьте любезны явиться трезвым как стеклышко, в противном случае я отправлю вас в участок.

– А талончик мне дадите? Как у зубного врача.

– Нет, не дадим. И если вам нечего добавить по существу, думаю, мы на этом закончим.

– Это все? Быстро же мы управились!

– Как уже было сказано, я просто хотел встретиться с вами.

– Ну, что ж, тогда спасибо за пиццу[3]3
  Вместо спасибо за кофе (tak for kaffe) – так датчане «благодарят» за оказанную им медвежью услугу.


[Закрыть].

– А я и не знал, что мы вас угостили, но тем не менее – на здоровье!

Конрад Симонсен поднялся, но взгляда от собеседника не отвел.

– Да, кстати, еще одна небольшая вещь, вы разбираетесь в геометрии?

Пер Клаусен ответил не без удивления:

– Вы имеете в виду классическую планиметрию или аналитическую геометрию?

– Не уверен, что понимаю разницу. У меня ведь не такое образование, как у вас.

– Да ведь разница-то громадная. Взять, к примеру, старого доброго Гаусса. Он занимался уравнениями и алгеброй, а вовсе не линиями и окружностями. Мне всегда казалось, что в этом есть какой-то подвох или по крайней мере выпендреж. Но надо отдать старику должное. Он доказал, что правильный семнадцатиугольник можно вписать в круг с помощью циркуля и линейки. Первое дополнение к теории равносторонних полигонов за более чем две тысячи лет.

– Впечатляет.

– Конечно, только в жизни эта теория мало применима, я знаю лишь единственный случай, когда его семнадцатиугольник был воплощен на практике. Хотите послушать?

– С превеликим удовольствием.

Ответ прозвучал искренне, хотя и не должен был таким быть. Полина удивилась. Ведь оставалось еще столько тем, и при том в гораздо большей мере относящихся к делу, которые следовало обсудить со сторожем, но Конраду Симонсену захотелось послушать о теории равносторонних полигонов. В какой-то мере собеседник почему-то взял над ним верх. Пер Клаусен продолжил:

– В 1525 году Верховный суд Адмиралтейства в Портсмуте разбирал дело семнадцати моряков, которые подали сигнал «свистать всех наверх» на «Мэри Роуз» – флагмане английского флота. За такого рода серьезное преступление закон предусматривал лишь одно наказание, вот виселицу им и построили, в соответствии с принципом Гаусса, то есть все приговоренные висели в петлях симметрично. Чертежи сохранились в Национальном музее мореходства в Лондоне.

– Замечательная история, я бы сказал, удивительно иллюстративная и очень убедительная, несмотря на то, что автор ошибся, наверное, на пару-тройку столетий[4]4
  Гаусс родился в 1777 году.


[Закрыть] – вот тогда все было бы в порядке, но мне кажется, я все-таки ухватил суть. Счастливо добраться до дома, и не забудьте, что мы договорились встретиться завтра.

Сторож махнул рукой, словно хотел подчеркнуть, что небольшая ошибка во времени не перечеркивает главного.

– У автора есть право иметь хотя бы долю творческой свободы.

Они пожали друг другу руки, и Пер Клаусен ушел. Симонсен закурил. Полина вынула подставку из-под горшка с хилым комнатным растением и поставила ее перед ним. Шеф выглядел уставшим, она озабоченно посмотрела на него, потом сказала:

– Он был гораздо более собранным, чем на допросах с Графиней и Троульсеном.

– Что ж, могу себе это представить.

– О чем шла речь в конце?

– Трудно сказать. Он ведет себя абсолютно нелогично, но мы наверняка выпотрошим его за пару дней, вот тогда и посмотрим.

– Я имею в виду эту историю с виселицей – может, он хотел сказать, что каким-то образом замешан в убийствах.

– Вполне вероятно. Да, он дерзок до крайности и ведет себя вызывающе, однако я пока не готов сказать, что раскусил его… но только пока.

– А может, он пытался отвлечь наше внимание?

– Хм, кто знает? Но мы никуда не спешим, а наши старые добрые методы расследования обычно дают больше ответов, чем догадки и предположения.

Полина Берг прекрасно поняла намек и, слегка покраснев, переменила тему:

– Вы обещали рассказать, почему решили привлечь к допросу меня.

По виду Конрада Симонсена можно было подумать, что сторож заинтересовал его куда больше, чем инспектору хотелось показать. Возможно, он допустил ошибку, не задержав его. В его следственной практике таких типов, как Клаусен, еще не встречалось, и только по этой причине он отпустил его домой. Ему самому требовалось какое-то время, чтобы все хорошенько обдумать и понять, куда же клонит и чего добивается этот тип. Но как только тот ушел, его сразу стали терзать сомнения. Он прогнал их от себя и ответил:

– Он потерял дочь. Единственного ребенка. Ей было бы теперь примерно столько же, сколько тебе. Вот я и подумал, что у него имеется уязвимое место, и ты, возможно, могла бы вызвать отклик в его душе. Но, видимо, я ошибся.

Полина Берг почувствовала себя не в своей тарелке.

– Я этому только рада.

Конраду Симонсену ее тон не понравился.

– Послушай, мы ведь расследуем не кражу велосипеда. И нюни нам распускать нельзя.

– Да-да, я все прекрасно понимаю, просто почувствовала себя неловко. А почему вы свою идею отбросили?

– Он бы не отреагировал, так что смысла не было. Проверь-ка вместе с Троульсеном, установлено ли за ним наблюдение. И если выяснится, что у Пера Клаусена есть хотя бы собака, ее родословная должна лежать у меня на столе через десять минут.

– Проверю обязательно. В четвертый раз. Уверена на сто процентов, что его пасут как следует, держат и на коротком, и на длинном поводке – по два сотрудника – и все они опытные ребята. По словам Троульсена, у вас нет ни малейшей причины нервничать.

– Что бы Поуль ни говорил, сделай как я прошу. А постановление прокурора насчет прослушки его телефона получили?

– Да, но оно выдано только на три дня.

Конрад Симонсен затушил сигарету и внезапно вспомнил чувства, которые обуревали его, когда он сидел напротив Пера Клаусена. Он пытался воскресить их в себе, и вот они вернулись. Ощущения были похожи на те, которые он испытывал, сидя напротив соперника на шахматном турнире. Странная смесь уважения, умеренной агрессии, чувства общности – и еще того, что противник, готовясь к поединку, изучил твой стиль игры, твой характер и даже твою биографию. Симонсен нервно улыбнулся. Перед глазами всплыла страшная картина, увиденная в спортзале, и неуместное чувство общности с Клаусеном сразу исчезло. Он повернулся к Полине Берг.

– А как там насчет пиццы? Еще что-нибудь осталось?

– Полно. Принести кусочек?

– Принеси, коли не шутишь.

– Не шучу. Еще что-нибудь?

– Да, полчаса покоя.

И он его получил.

Глава 9

Арне Педерсен крутанул «колесо Фортуны» – механическую игрушку, которую, видимо, смастерили ученики под руководством трудовика, – когда колесо остановилось на «солнце», Арне отвлекся на леденец из вазочки на столе, а потом снова запустил игрушку.

– Арне, прекрати, ты действуешь на нервы.

Раздраженная Графиня боролась с компьютером, который отказывался ей повиноваться. Изображение было выведено с монитора на висевший на стене экран, и не имевший возможности что-либо разглядеть на нем Поуль Троульсен с интересом наблюдал за усилиями коллеги. На коленях у него красовалась стопка бумаг, толщина ее не предвещала собравшимся скорого и доброго сна.

Арне Педерсен не ответил и снова запустил дребезжащее колесо. Графиня умоляюще взглянула на Полину, та встала и полминуты спустя вернулась на место, держа Арне Педерсена за руку и с леденцом во рту. Она усадила Арне в кресло рядом с Поулем Троульсеном, и тот негодующе заворчал, пока взгляд его не упал на записки соседа по столу.

– Ты что, действительно все это собираешься озвучить?

Поуль Троульсен пользовался славой сотрудника, столь же дотошного в своих докладах, как и во всей его работе. Ко всему прочему смущал и его свежий вид, хотя по возрасту он был самым старшим из собравшихся. Графиня наконец-то поддержала Арне Педерсена.

– Арне в точку попал. Тебе придется ускориться, все хотят домой.

– Аминь, аминь и еще раз аминь. Я устал, у меня уже нет сил и к тому же не могу взять в толк, почему именно с историей этого сторожа нельзя подождать до утра. И вообще, какого черта Симон где-то запропастился?

– А я здесь, Арне. И возможно, ты прав, возможно, нам следовало бы подождать, но пока что я здесь руковожу и я распределяю работу. Прими это как данность или проваливай.

Конрад Симонсен вошел в учительскую через заднюю дверь, и никто не заметил его появления. В коридорах управления полиции время от времени возникали разговоры о том, что шеф убойного отдела обладал, с одной стороны, поразительной, а с другой – раздражающей способностью становиться центром внимания сразу, как только он входил в помещение. И зачастую, даже не будучи особенно многословным. Но на сей раз он завелся без всякого повода, что не могло остаться без ответа. Арне Педерсен уважал своего шефа, но страха и трепета перед ним не испытывал, к тому же тот явно переборщил с порицанием, на которое тяжесть проступка вовсе не тянула. Он разразился гневной тирадой и откинулся на спинку кресла, возмущенно взмахнув руками. Конрад Симонсен взял себя в руки.

– О’кей, о’кей, извини! Но ведь не только ты сегодня вымотался. Давайте сразу за дело, тогда и разойдемся по домам. Позвольте мне вначале подвести итоги дня.

Сперва он огласил задачи и структуру их временной организации, возможности которой им не следовало переоценивать, а также подчеркнул, что пресса уделяет расследуемому делу колоссальное внимание и что группе не следует брать это в толк. Кроме Полины Берг никто в его слова не вслушивался, хотя все с удовлетворением отметили, что мешать со стороны им, по всей видимости, не будут, а Графиня подумала, что ее шеф – вот такой, как сейчас, мощный и властный – прирожденный руководитель. Для всех остальных, кроме себя самого. Вопрос появился только у Полины Берг:

– Если мы полностью будем игнорировать журналистов, не рискуем ли мы, что они… как бы это сказать… выставят нас в негативном свете? Я имею в виду, что сегодня по всем каналам практически ни о чем другом не говорят, кроме как о нашем деле, и даже иностранные телекомпании…

Конрад Симонсен прервал ее:

– В ШК ежедневно проводятся пресс-конференции, к тому же продажа газет и съемки телепрограмм в наши задачи не входят.

Никто не высказал иной точки зрения, так что с этим пунктом повестки дня было покончено, и они получили возможность двигаться дальше.

Графиня быстро изложила суть своих разговоров с жителями окрестных домов: никто ничего необычного не заметил. Теперь наступила очередь Поуля Троульсена. Он поднялся, и это излишнее действие с его стороны привело к тому, что почти все присутствующие подняли очи горе, но, как вскоре выяснилось, напрасно, ибо ему хватило менее десяти минут, чтобы изложить неутешительные итоги дня. Поуль Троульсен провел впечатляющую разыскную работу. Работу долгую, нудную, безрезультатную, а временами и сложную. Некоторые преподаватели выказывали явное недовольство своим положением и только и искали повод, чтобы потихоньку смыться, а один просто-напросто сиганул в окно, устав доказывать, что он имеет право не присутствовать на работе в свой методический день, что бы это там у них ни означало. Теперь он кукует в КПЗ районного отдела полиции в Гладсаксе, куда его посадили за порчу общественного имущества, выразившуюся в оставленных на подоконниках грязных следах ботинок. После этого эпизода никто школу уже не покинул, пока в устной и письменной форме все не зафиксировали свои передвижения во время осенних каникул. За исключением случая с двумя голубками, совместно проведшими неделю в Париже и пытавшимися надуть полицию точно так же, как они своих супругов, ничего, могущего помочь следствию, так и не обнаружилось. Да и прошлое опрошенных никаких оснований подозревать кого-либо из них в совершении массового убийства не давало. В сущности, весь персонал школы выказал впечатляющее законопослушание, а проведенная в течение дня изрядная работа никаких результатов не дала.

Если, впрочем, не принимать во внимание одну малоприятную деталь, суть которой изложил тот же Поуль Троульсен:

– Речь о ведущем психологе школы Дитте Люберт. С ней вообще невозможно разговаривать. Я допрашивал ее дважды, если это можно назвать допросом. Она… нет, я это описать не в силах, тем более в двух словах. Я предполагаю, что она что-то скрывает, но что именно, догадаться никак не могу. Так что либо пусть кто-то иной ею займется, либо пусть мне будет позволено ее прибить. А лучше всего сделать и то и другое.

Не зная Поуля Троульсена, легко купиться на его добродушное и вызывающее доверие выражение лица: эдакий приятный седобородый дедок. Но Конрад Симонсен, прекрасно знавший, что добродушие подчиненного имеет свои границы, на шутливое предложение подчиненного осуществить насильственные действия в отношении школьного психолога отреагировал мгновенно:

– Графиня, у тебя не будет…

Однако Полина Берг его прервала:

– Я переговорю с фру Люберт завтра утром.

Все в изумлении повернулись к ней. Новая коллега оказалась девушкой самоуверенной, может, даже чуточку более самоуверенной, чем это допустимо. Тем не менее Конрад Симонсен, пусть и ворчливым тоном, дал согласие, и только через пару прошедших в полной тишине секунд Поуль Троульсен понял, что его освободили от опостылевшего ярма.

– Сердечно благодарен. Ты не представляешь, на что ты решилась, но все равно желаю удачи… Да, ради всего святого: не забудь назвать ее ведущим психологом, иначе неприятностей не оберешься: жаловаться пойдет.

Итак, этот вопрос тоже был решен и – свершилось чудо – Поуль Троульсен сел на место.

На авансцену снова вышел Конрад Симонсен. Это с его подачи личностью сторожа занимались Графиня и Арне Педерсен. Никто из них не возразил, но он знал, что его приказ их удивил. Любой другой вполне мог бы заняться этой работой, да и с отчетом можно было подождать до завтра, о чем совершенно справедливо говорил Арне Педерсен, но Конрад Симонсен настоял на своем.

– Теперь по поводу Пера Клаусена. У меня кошки на душе скребут от того, что я его не задержал. Возможно, я совершил ошибку и знаю, что вы полагаете, будто я придаю ему слишком большое значение, но, мне кажется, вы неправы. Что ж, время нас рассудит. Нам, разумеется, по-прежнему в первую очередь необходимо установить личности убитых и выяснить, как они попали в школу и как их повесили. И тем не менее на данный момент Пер Клаусен является для нас наилучшей отправной точкой. Арне и Графиня, вы проделали блестящую работу, причем намного быстрее, чем я ожидал.

Арне Педерсен подал голос:

– Это прежде всего потому, что мы практически не имеем возможности ждать, независимо от того, кому и о чем задаем вопросы. Если так будет продолжаться и дальше, сверхурочные в ШК придется выплачивать в колоссальных размерах.

– Это не ваша проблема, забудь об этом. Я вижу, вы целую презентацию подготовили, пусть и небольшую. Ждем с нетерпением.

Графиня взяла слово первой, но, ко всеобщему удивлению, начала вовсе не с жизнеописания Пера Клаусена:

– С завтрашнего дня в компьютерных делах нам будет помогать новый сотрудник, практикант. Зовут его Мальте Боруп. Примите его по-доброму.

Графиня элегантно погасила огонек изумления в глазах Конрада Симонсена:

– Как ты помнишь, я ранее уже получила разрешение нанять его на работу. Теперь он свободен от всех других обязательств, так что все будут довольны. Это компьютерный гений, вы его полюбите, хотя, конечно, он еще очень зелен.

Она светилась, словно юная девица в старинных водевилях, которой наконец-то встретился ее студент. Впрочем, она над этим долго работала.

Тем не менее Конрад Симонсен добавил в бочку меда маленькую ложечку дегтя.

– Если он не подойдет, то вылетит отсюда еще до того, как ты успеешь произнести fatal error[5]5
  Роковая ошибка (англ.).


[Закрыть]. Расскажи-ка нам лучше о Пере Клаусене.

И графиня начала свой рассказ:

– Пер Клаусен родился в 1941 году в Копенгагене в семье Аннеты и Ханса Клаусена. Отец столяр, а позднее заимел собственную столярную мастерскую, мать вела дом. В 1947 году семья переехала из Биспебьерга в Шарлоттенлунд, где Пер Клаусен вырос, а в 1948 году родилась его младшая сестра Альма Клаусен. Других детей в семье не было. В средней школе Пер Клаусен учился прекрасно, и отца уговорили дать сыну возможность продолжить образование. Летом 1959 года он заканчивает гимназию и в том же году отец становится владельцем столярной мастерской, достаток в семье растет. Пер Клаусен в течение года помогает отцу в мастерской, а затем, в 1960-м, поступает на факультет статистики Копенгагенского университета. Год спустя, в 1961-м, ему предоставляется бесплатное место в общежитии Валькендорф в центре Копенгагена, что практикуется в отношении особо одаренных студентов. В 1965 году Пер Клаусен оканчивает университет в звании кандидата наук с блестящими оценками. Ему вручают университетскую золотую медаль за диссертацию о применении статистических методов в географии и топографии и делении простых чисел.

Арне Педерсен сопровождал ее рассказ показом на экране фото или bullits[6]6
  Отдельный пункт презентации, отмеченный точкой или другим символом.


[Закрыть]. Графиня сделала глоток воды и продолжила:

– С 1965-го по 1969-й Пер Клаусен работает в Бостонском университете в штате Массачусетс, но осенью 1969 года возвращается в Данию, где становится сотрудником страховой компании «Унион». В 1973 году он женится на шведской подданной Кларе Перссон, которая после свадьбы принимает датское гражданство и устраивается на работу в качестве ассистента зубного врача. Супруги обосновываются в Багсвэрде, по нынешнему адресу Пера Клаусена, и в 1977 году у них рождается единственный ребенок, дочь, которую назвали Хеленой. Доходы Пера Клаусена постоянно растут, и вскоре он уже входит в группу самых обеспеченных датчан, составляющих 15 % населения. В 1987 году брак распадается, поскольку Клара Клаусен влюбилась в друга детства. Развод дается тяжело и оказывается болезненным для обеих сторон. В том же году мать с дочерью переезжают в Швецию, а Пер Клаусен остается жить в Багсвэрде. В 1988 году его родители умирают, и Пер Клаусен и его сестра получают в наследство почти по девятьсот тысяч крон каждый. Год спустя он вступает в долговременную тяжбу с налоговой службой, требуя соответствующих налоговых льгот за пожертвованные им на благотворительные цели пятьсот тысяч крон. В 1992 году на него был составлен протокол за внушительное превышение скорости на автобане в Хиллерёде. В январе 1993-го Хелена Клаусен переезжает обратно к отцу и в том же году поступает в девятый класс школы «Тране» в Гентофте, а полгода спустя – в первый класс гимназии «Аурегор», также в Гентофте. Летом 1994 года Хелена Клаусен утонула во время купания на пляже «Беллевю» в Клампенборге.