Текст книги "Дом Монтеану. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Lina Mur

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

– Боже, – перебиваю Томаса и мотаю головой. – Может быть, нам всем выйти, чтобы вы могли вылизать друг другу задницы, а? Ну, или трахнуть друг друга? Неужели, меня одну сейчас стошнит от этой дрянной постановки? Видимо, одну, раз остальные молча слушают ваши лживые речи. И раз уж я здесь, то предпочту говорить за себя, если позволите.

– Заткнись, – рявкает Соломон.

– Спасибо, в общем, я продолжу, – хмыкнув, с презрением бросаю взгляд на Соломона. – Да, я отказалась от предложения Томаса, потому что он предложил исключительно мне уйти, а не вам. Поэтому я до сих пор здесь, а не сбегаю и всё ещё жду, чем закончится это шоу. Мне нужно одному из вас подарить розу, как в «Холостяке», в знак своего пожелания смерти или побегать за мясом? В чём суть? Не тяните уже резину, вы надоели.

Стан хрипло смеётся, но Наима дёргает его за ошейник, отчего он хрипит, и по его шее стекают струйки крови. Боже, Стан, молчи хотя бы ты. Я знаю этот ошейник. Это изобретение папы, чтобы удерживать оборотней при себе. Он использовал их очень много веков назад, когда оборотни были просто зверьём, а не людьми. Ублюдки.

– Что ж, раз Флорина хочет поскорее, то давайте перейдём к делу. Она, видимо, торопится вернуться в свою камеру и снова посидеть там месяц. Соломон, – Томас смотрит на своего друга, и тот кивает.

– Ладно. Тогда суть в том, Флорина, что это твоя возможность спасти одного из них, – Соломон показывает на беговую дорожку. – Как только я включу дорожку, то лезвие поднимется. Пока ты бежишь, лезвие неопасно. Но как только ты будешь терять силы или сойдёшь с дорожки, и она остановится, кому-то отрубит голову.

Чёрт. Какие же они ублюдки.

– Жизнь одного из них в твоих руках. Или я всё же оставлю за тобой право выбирать: наказание или же спасение. Флорина, ты можешь спасти всех, согласившись на мои условия, – напоминает Томас.

Это изначально проигрышный вариант. Я убью одного из них. Я человек. Моя выносливость на нуле. Я физически слаба, меня не кормили, как оказалось, чёртов месяц. Я не выдержу эту гонку, и тогда все увидят, что я ни на что не годна. Я убью…

Бросаю взгляд на Рома, но он едва заметно отрицательно качает головой. Затем на Стана. Тот делает то же самое. Я смотрю на каждого заключённого, они все отказываются от второго варианта. Они готовы умереть, но не сдаться. Я не могу их подвести. Я должна согласиться на эти условия, какими бы они ни были. Я должна…

– Значит, побегаем, – произношу я и не узнаю свой твёрдый голос. Что я делаю? Нет. Нет. Я хотела сказать другое. Хотела ведь, но говорю не я. То есть я, но это моя сущность. Тембр голоса стал ниже и шипящий, как у моего вампира внутри. Он вернулся? Моя сущность здесь? Она поможет мне?

– Прошу, – Соломон отходит в сторону.

Меня отпускает, и я медленно подхожу к беговой дорожке. Встав на чёрное полотно, я сглатываю, когда Соломон включает дорожку. Я замечаю провода и тяжёлые верёвки, которые соединены с гильотиной. Я не могу… не могу. Я должна сдаться.

– Итак, кто же станет нашей первой жертвой? Хм, – Томас выходит вперёд и оглядывает всех.

Моё сердце бьётся всё чаще и чаще, а потом на секунду замирает, когда он останавливается перед Станом.

Нет! Нет! Только не он! Нет!

– Я буду первой жертвой! – сиплым голосом говорит Рома.

– Нет, – шепчу я, мотая головой. – Нет.

Томас оборачивается и хмыкает.

– Так и думал. Но, Рома, вряд ли ты сможешь спасти своего сына. Ты лишь отсрочил его смерть.

– Ничего. Я буду первым. Я хочу быть первым. Я доброволец.

– Рома, я…

– Молчи, Флорина. Молчи. Я буду первым.

С невыносимой болью и огромным чувством вины наблюдаю, как Рома ведут к гильотине. Он удерживает мой взгляд, требуя меня молчать и продолжать стоять на своём. Но это же Рома! Это мой дядя! Он мой… дядя. И я… убью его.

Но моя сущность. Она здесь. Она поможет, верно? Она должна это сделать. Это она выбрала, а не я. Я бы к чёрту сдалась.

– Начинай бежать, Флорина. Подними лезвие, и дальше только ты решаешь, жить ему или умереть. Не сделаешь это, то там окажется Стан, – рявкает Томас.

Я хреновая в беге и не особо люблю его. Конечно, с вампирскими способностями это ерунда, но сейчас…

Начинаю бежать, отчего лезвие медленно поднимается. Я увеличиваю скорость, и лезвие резко взмывает вверх.

Рома приковывают наручниками к выступу и фиксируют его голову, обнажая шею. Все отходят.

– Да пусть начнётся шоу! – смеётся Соломон.

В зале раздаётся гул. Слышу, как мне желают смерти, как меня подначивают сдаться, но я уже начала бежать. Со страхом смотрю на лезвие, всё ещё находящееся наверху сооружения. Затем перевожу взгляд на Рома. Он внимательно смотрит на меня, а я на него.

– Прости меня, – шепчу я. – Прости.

– Ты Монтеану, моя девочка. Монтеану никогда не сдаются. Они умирают победителями в любом случае, потому что они боролись. Боролись до конца, – сипло отзывается он.

– Как это мило. Правда же, пёсик, твой папочка не винит твою принцессу в своей грозящей смерти, – смеётся Наима у меня за спиной.

Бегу, крепко сжимая кулаки. Бегу, слыша оскорбления снова и снова. Бегу, глядя в глаза Рома. Бегу, игнорируя издевательства со стороны Томаса, Соломона и Наимы. Я бегу. Пот стекает по моему лбу. Моё тело начинает дрожать от слабости, и лезвие опускается ниже, когда я немного сбавляю скорость. Кто-то охает, а кто-то смеётся. Мои лёгкие начинают гореть, а в боку колет. Мои колени дрожат. Пятки ударяются по дорожке, с каждым шагом превращающейся в мокрый каток от моего пота. Я бегу. Я снова наращиваю темп, и лезвие поднимается. Рома смотрит мне в глаза. Он поддерживает меня, и я стараюсь. Клянусь, что стараюсь изо всех сил. Я стараюсь.

Где ты? Прошу, появись. Ты мне нужна. Моя сущность. Ты мне нужна. Мне уже дурно. Прошу тебя… умоляю… я никогда тебя не предам. Я приму тебя. Вернись… помоги мне. Спаси Рома. Прошу…

Но ничего. Моё тело слабеет. Кажется, я бегу целую вечность. В моих висках бешено пульсирует кровь. Мои ноги заплетаются, и лезвие резко падает вниз, но я успеваю разогнаться снова. В горле всё сушит, не могу сглотнуть, словно я высыхаю.

– Я не могу, – шепчу я.

– Ничего, Флорина. Остановись. Мне не страшно. Я передам твоим родителям, какой храброй девочкой ты выросла. Я расскажу им о тебе, – мягко отвечает Рома.

Нет!

Я собираю по крупицам оставшиеся силы, а их катастрофически мало. Я бегу. Бегу… моя скорость снижается, и лезвие медленно опускается. Оно зависает в полуметре от шеи Рома. Он не выживет. Он не сможет регенерировать. Он слабее Томаса. Сейчас он даже слабее остальных вампиров. Я должна его спасти. Должна. Но это безвыигрышная ситуация. Я слабею. Мои ноги подкашиваются, но я бегу. По мне течёт пот, и я стираю его с глаз. Или это слёзы. Я не знаю. Моё зрение размывается, и остаются лишь поддерживающие меня глаза дяди.

Мне нечем дышать. Кажется, что мои лёгкие стали острыми шипами внутри меня. Мои мышцы ноют, а всё тело трясёт от усилий. Бежать… должна бежать…

Где ты? Прошу тебя! Приди! ТЫ МНЕ НУЖНА! Пожалуйста… прошу… я умоляю тебя. Я сделаю что угодно, только приди ко мне. Вернись. Дай мне спасти своего дядю.

И пока мои силы оставляют меня. Я вспоминаю Рома в разные периоды своей жизни. Я видела его разного. Но зачастую слышала его смех и слова поддержки. Он один из немногих, кто не видел во мне злосчастного тринадцатого ребёнка. Он был мне, как отец… отец, который гордился мной, убеждая меня, что я хорошая дочь. Рома был именно тем, кто держал меня за руку, когда я потеряла всю семью. Он никогда не сомневался во мне. Он заменил мне отца.

Мои ноги едва передвигаются, я стараюсь заставить их бежать, но они словно отказывают мне. Они подкашиваются, но я выпрямляюсь. Меня несёт в сторону, но я выпрямляюсь. Мой пульс зашкаливает, сердце ужасно болит, я задыхаюсь, но стараюсь…

Вернись, твою мать! Вернись! Он мой отец! Вернись!

– Рома, – хриплю я, делая рывок из последних сил, и бегу. Я бегу, пытаясь спасти своего отца. Он был мне отцом, чёрт возьми! А я была дурой. Я столько лет не замечала, что Рома стал мне ближе, чем мой кровный отец. Я такая глупая…

Нет…

Мои ноги соскальзывают, и я лечу назад, пытаясь схватиться за дорожку. Я вижу, как лезвие резко опускается. Бьюсь всем телом о пол, и раздаётся характерный хруст со стороны гильотины. Охи и крики, аплодисменты и смех. Издевательства и комментарии Соломона и хохот Наимы. Всё это мешается, когда я поднимаю взгляд и вижу голову Рома, лежащую на полу. Кровь растекается вокруг него.

– Рома… Рома, – хрипя, я ползу к нему. Я спасу. Я смогу. Я дам ему свою кровь. Я спасу его. – Рома… папа…

Мёртвый взгляд, остекленевших добрых глаз уничтожает внутри меня ещё одну часть моего сердца. Я карабкаюсь по полу, потому что ноги мне отказали в движении. Я беззвучно плачу, а вокруг все улюлюкают, наблюдая за моим горем.

– Папа, – шепчу, хватаясь снова за пол, и не могу больше. Не могу. Я тянусь рукой к Рома. Я пытаюсь… я стараюсь.

Рома… папа, прости. Прости меня.

Хриплый крик вырывается из моего горла. Моё сердце разлетается на сотню осколков, когда я понимаю, что убила его. Я снова убила своего отца. Я подвела его. Я подставила его.

Рома…

Белёсый взгляд и кровь. Боль и горе. Крик и смех. Ненависть и издевательство. Вот где теперь я живу.

Я убила Рома. Убила, так и не сказав ему, как сильно я любила его. Я только сейчас поняла это. Я любила его… прости меня.

Моя рука падает, и я просто лежу, глядя на голову Рома. Я смотрю в его глаза, и меня уносит мрак. Впервые я рада тому, что он пришёл за мной. И я возненавидела свою сущность и не приму её больше. Она предала меня. Она забрала у меня отца.

Глава 5

Тринадцатый ребёнок. Ребёнок, несущий смерть и беды. Ребёнок, который не должен появляться на свет. Ребёнок, которого должны были убить.

Вампиры очень верят в числа. Конечно, ведь тринадцать – число Дьявола, разрушения и горя. А также вампиры всегда завершают что-то чётным числом. К примеру, если они куда-то летят, то последней цифрой должна быть чётная. Если у кого-то день рождения оканчивается на нечётную цифру, то они её меняют. Если рождается один ребёнок, то обязательно должен появиться второй. То есть закрыть нечётное число чётным – это закон. Но мои родители этот закон нарушили. Нет ещё одного ребёнка после меня, я ещё жива, и по закону меня должны были убить, но родители якобы взяли в семью Стана, поэтому выкрутились из этой ситуации, но угроза-то осталась.

Тринадцатый ребёнок. Это я.

Шесть смертей. Бессилие. Горе. Страх. Пустота.

За неопределённое время я убила шесть вампиров, которые остались со мной. Двое дезертировали во вражеский лагерь, когда им предоставили такой шанс. Но шестерых я убила. Остался один. Только один вампир и один убийца – это я.

Я смотрю пустым взглядом перед собой, ощущая, как чувство вины давит мне на плечи. Меня кормили только один раз, это была каша, обычная овсяная каша на воде. Не знаю, сколько прошло времени, может быть, два месяца или три. Не знаю, когда они решат судьбу Стана. Я ничего больше не знаю.

Я убила шестерых. Сущность ко мне так и не вернулась. Ни разу. Наоборот, кажется, что каждый день я становлюсь всё слабее и слабее. Я едва двигаюсь. Последний раз я продержалась, кажется, всего пять минут и под смех, издевательские комментарии полетела на пол, а отрубленная голова вампира покатилась ко мне. Я бы сказала, что это страшно. Да, страшно. Страшно убивать тех, кто был тебе верен. Страшно думать о последующих событиях. Страшно осознавать, что мне придётся убить Стана. Он последний. Больше никого не осталось. Ему тоже предложили выбор, но он даже не дёрнулся и не изменил своего решения. Он избитый, потерявший из-за меня отца, голодный, умирающий, так и стоял на коленях у ног Наимы, пока она дёргала его за поводок, а кровь текла по его телу. Но он не смотрел на меня или… точнее, я не смотрела на него. Мне стыдно. Мне безумно стыдно и страшно.

И вот остался только он. Я не могу позволить себе убить его. Не могу. Единственный вариант – убить себя. Нет, я всё равно не рассматриваю вариант согласия на все условия Томаса. Рома погиб не для этого. Я больше не предам свой род, но могу найти способ спасти Стана. Рома был бы рад этому. Он умер не просто так.

Оглядываю пустую камеру и до сих пор не могу придумать, как это сделать. Чем убить себя. Мой взгляд падает на руки, и я касаюсь подушечкой большого пальца длинного и острого ногтя. Он острый. Он очень острый. Не такой крепкий, как у вампира, но всё же острый.

Сделав глубокий вдох, я начинаю с силой давить на своё запястье. Стискиваю зубы от боли, прокатывающейся каждый раз по коже, когда я надрываю её. Так жаль, что я человек. Так жаль…

Кусаю губу, чтобы подавить крик боли, чувствуя, как темница наполняется ароматом моей крови. Меня бросает в пот, и перед глазами темнеет. Я слишком слаба даже для того, чтобы разодрать себя. Я хочу есть…

В моей затуманенной болью голове вспыхивает воспоминание о Томасе. Так не вовремя, правда? Но на самом деле это очень даже вовремя. Я слышу его голос, рассказывающий мне о том, как он выживал в заточении без еды и без воды. Кровь. Он пил свою кровь.

Я сразу же присасываюсь к руке и давлюсь, глотая собственную кровь. Кислота разъедает мой желудок, но я подавляю желание выплюнуть кровь обратно. Я пью свою кровь. Заставляю себя это делать. Затем откидываюсь на стену и дышу, облизывая губы. Меня снова тошнит, но я хватаюсь ногтями за разорванную кожу и давлю со всех сил. Я жмурюсь и вся сжимаюсь от раздирающей меня боли. Мои пальцы скользят, а кровь капает по моей руке. Ещё! Ещё! Не дать им добраться до Стана через меня. Никогда.

Рву свою кожу. Плачу от боли и рву её. Меня начинает трясти от этой боли, которая заполоняет всё моё тело, вытесняя даже душевные терзания. Корябаю и деру свои вены. Ещё… ещё немного…

Моё тело трясёт всё сильнее, и я падаю на пол темницы. Зубы стучат, но я сцепляю их и резко дёргаю рукой, вырывая кусок изнутри себя. Слабый вздох чудовищной боли срывается с моих губ. Рука пульсирует, а меня знобит. Я выгибаюсь и не позволяю себе орать, а мне хочется. Хочется орать от боли. Я выгибаюсь снова и снова, словно ползая на спине по полу темницы, и падаю, покрываясь ледяным потом. Стук моих зубов друг о друга становится очень громким, просто оглушающим.

Только бы не добрались… прости, Стан. Прости, оттого что оставляю тебя. Но так лучше. Так для всех будет лучше. И пусть я не умру, но оттяну твою казнь. Я просто сдамся. Сдамся, потому что не представляю свою жизнь без тебя. Ты мой друг. Лучший друг. Ты моя семья, Стан. Рома я уже потеряла, но тебя не потеряю… прости… жаль, что ты не можешь меня слышать. Мне так жаль…

Перед моими глазами всё темнеет, и я проваливаюсь во мрак. И в этот раз я надеюсь, что больше не увижу этот мир.

Увы, моя задумка удалась не на все сто процентов. Умереть я так и не смогла.

В момент, когда я просыпаюсь, мой взгляд расфокусированный. Вокруг меня мягкий приглушённый свет. На секунду мне кажется, что я просто спала, и всё это было моим дурным сном, не более того. Но боль в моей груди тоже просыпается, напоминая мне, что всё было реальным. Самое странное, что я чувствую что-то мягкое под собой, как будто матрас или кровать. Но что-то… знакомое. Аромат… аромат, от которого я задыхаюсь и умираю снова, проваливаясь в темноту.

Второй раз я оказываюсь в сырой темнице, прикованной к стене. Мои руки и ноги раскинуты в стороны, и я не могу даже шелохнуться. Вонь снова оказывается такой же приторно мучительной, как и факт моей жизни.

Не получилось.

Я ещё слаба. Не знаю, как и когда они обнаружили меня. Стан ещё жив, это я знаю. Сейчас я чувствую лишь боль от утраты шестерых вампиров и испытываю огромное разочарование в себе.

– Это был неплохой ход, Флорина, но неудачный. Теперь ты точно не навредишь себе, – сквозь вату боли и отчаяния голос Соломона кажется абсолютно тошнотворным.

Внезапно в темнице загорается свеча, свет от которой освещает лицо Соломона. Он ставит её на пол напротив меня к другой стене. Затем он что-то достаёт из грязного, холщового пакета, и я задыхаюсь от боли.

Рома. Голова Рома.

Соломон, смеясь, располагает её напротив меня, затем головы ещё пятерых вампиров. Я жмурюсь, не позволяя себе показать свою реакцию. Нельзя… боже, это жестоко. Это чертовски жестоко.

– Вот теперь всё на своих местах. Пусть они присмотрят за тобой, Флорина. Скоро встретимся, – Соломон треплет меня по щеке, но я дёргаю головой.

– Мразь, – шиплю я. – Молись, чтобы у меня не появились силы, Соломон. Молись. Я приду за тобой.

– Ага, боюсь-боюсь, – хохоча, он выходит из темницы.

Мой взгляд падает на головы всех, кого я убила. Я знаю, что сами тела они бросили в толпу, и их разорвали. Я видела это. Я слышала это…

– Рома, – шепчу я. – Прости… прости меня. Я надеюсь, что сейчас ты находишься в лучшем мире. Прошу, забери меня или дай мне снова силы. Прошу. Я должна спасти Стана. Должна помочь ему, но ничего не могу. Я такая дура, Рома. Такая дура… прости меня. Такая дура… помнишь… помнишь, когда мы впервые поехали на Аляску? Помнишь, как мы с тобой стояли рядом, наслаждаясь холодом океана, и ты сказал мне, что холод не так страшен, пока твоё сердце бьётся. Холод страшен, когда ты мёртв, потому что ты ничего больше не чувствуешь. Чувства – это то, что помогает нам жить. Чувства это хорошо. И тогда я посмеялась над тобой, назвав тебя сентиментальным стариком, а ты потрепал меня по щеке и ответил, что ты мой сентиментальный старик, только мой. А помнишь… помнишь, как я заснула в конюшне? Я была маленькой. Вы только приехали, и я сбежала в конюшню, потому что меня все дразнили и оскорбляли. А ты нашёл меня. Ты лёг рядом со мной на сено и рассказывал мне сказки. Сказки про девочку, которая спасла этот мир. Потом ты… ты… взял меня на руки и пообещал, что никогда не бросишь меня. Никогда. И ты не бросал. Рома… папа… мне больно. Я боюсь, Рома. Я боюсь…

Моя голова падает, а горькие слёзы стекают по щекам.

Нельзя плакать. Нельзя. Я должна быть сильной, ради Стана. Хотя бы ради него. Он меня ненавидит, я знаю. Я убила его отца. Но я… должна.

Вскидываю голову и шмыгаю носом. Они думают, что кандалы меня остановят от самоубийства? Нет.

– Не волнуйся, Рома, я больше не подведу тебя, – шепчу и делаю решительный вздох.

Мне приходится вытянуть вперёд шею настолько, насколько позволяют металлические прутья, а затем я с силой ударяюсь затылком о стену. В голове сразу же начинает звенеть, а во рту ощущается привкус крови. Боль вспыхивает в затылке. Я вновь сжимаю зубы и ударяюсь снова. Снова. Снова. И снова. Слышен хруст, чувствую боль и кровь во рту. Мой череп раскалывается, и глаза готовы взорваться от боли. Пульс становится настолько громким, что хочется орать от боли из-за этого звука. Ещё раз, ещё…

Мутным взглядом, покрытым красным, я смотрю на голову Рома и улыбаюсь. Изо рта вырывается хриплый смех, а затем темнота вновь поглощает меня.

Быть вампиром в теле человека самое ужасное наказание в мире. Я не могу умереть. Я оттянула достаточно времени, но меня спасли. Это не помогло. Совсем не помогло мне. За время моей реабилитации моё тело было стиснуто в одеяло и скованно ремнями. Теперь я даже не могу себя укусить, удариться или сделать что-то ещё. За всё это время, пока я всё же нахожусь в темнице, головы исчезли, Соломон больше не появлялся, его заменила Наима. Но и она не особо разговорчива. Всё, что она делала – кормила меня с ложечки, а я плевалась едой прямо в неё, получив удар по голове, отчего отключилась снова. Наиму сменил Радимил, и он тоже не был готов к общению со мной. А потом все исчезли. Они исчезли до того момента, пока за мной не пришли.

Пока меня ведут наверх, то внутри меня всё дрожит от страха. Я знала, что этот момент наступит. Я продумывала ходы, но всё это оказалось бессмысленно. Я собираюсь сдаться. Я должна, потому что иначе Стан умрёт. У меня нет выбора.

Вхожу в зал вслед за Радимилом, не проронившим до сих пор ни единого слова. Он только жестами со мной общается, словно я тупая. Но ничего. И это я тоже вытерплю. Я сразу же нахожу Стана, сидящего у ног Наимы. Он смотрит на меня, а я быстро отвожу взгляд.

– Итак, вот твоя последняя жертва, Флорина. У тебя есть что мне сказать? – сухо спрашивает меня Томас, направляясь ко мне.

В моей голове вспыхивает мой сон. Сон, который сохранил аромат его крови и тепла. Сон, в котором всё было иллюзией, начиная о заботе, заканчивая спокойствием. В этот момент я чувствую, какие глубокие раны оставил своим предательством Томас внутри меня. Но ещё хуже это то, как моя кровь опять на него реагирует. Эта глупая кровь. Она и понятия не имеет, что перед ней враг, убивший тех, кого я любила. Враг… предатель и проходимец.

– Она же не отрезала себе язык, верно? – хмурясь, спрашивает Томас и переводит свой взгляд на Радимила.

– Нет. По крайней мере, язык рядом с ней не валялся.

Боже, это была бы отличная идея. Отрывать от себя по кусочкам. И как я сама до этого не догадалась? Отрывать куски своей плоти так, чтобы они не заметили и не успели меня спасти. Что-то же должно меня убить, в конце концов.

– Флорина? – Томас щёлкает пальцами перед моим лицом. Но я словно не здесь. Я как будто нахожусь выше, над нашими телами. Я знаю точно, что в зале пятьдесят три вампира и семь оборотней. Знаю, что вчера здесь была вечеринка, и чувствую множество ароматов и запах похоти, застрявшей своей вонью в каждом углу. Я точно могу сказать, из чего состоит сооружение-убийца. И я уверена, что Соломон зол и чем-то раздражён. А также я могу отчётливо видеть лицо Стана, как будто моё зрение стало резче. И я вижу, как его губы двигаются.

– Не смей соглашаться на его условия. Нет, Русо. Не помогай им. Они убили отца. Они убили всю нашу семью. Нет, Русо. Я готов умереть, но не как трус. Не делай из меня труса, Русо. Я никогда не был трусом и не собираюсь быть им.

– Тебя убьют, – едва двигая губами, отвечаю я.

– Знаю. Я знаю. Я готов. Но не думай, что ты сделаешь лучше, если сейчас сдашься. Тогда все жертвы, павшие от их рук, все чудовищные издевательства, вся эта боль пустая и глупая. Не принижай нашу боль, моя королева. Не смей. Я выстою. И я люблю тебя. Ничто в этом мире не заставит меня отказаться от тебя, Русо. Навсегда рядом.

– Навсегда рядом…

– Флорина! – Томас хватает меня за плечи и встряхивает. Я жмурюсь и теперь вижу и слышу его. Бросаю взгляд на Стана, но не могу увидеть ничего другого, кроме крови, стекающей по его груди. Я не в силах больше читать по губам.

– Да чёрт возьми! Флорина! Сав, ты вкалывал ей сыворотку?

– Нет, Ваше Высочество. Она была использована только один раз, и всё. Я лишь вливал кровь, чтобы она очнулась после неудачных самоубийств.

– Какая трусость!

– Убейте уже её!

– Трусиха!

– Сучья девка!

– Тварь!

– Убийца!

Я вздрагиваю от криков. Они словно плети бьют по мне, но я выстою. Подняв голову, я пристально смотрю в глаза Томаса. Мне так хочется снова увидеть в них искры смеха и нежности. Мне хочется, чтобы он был таким, как раньше, чтобы был другом… моим. Но реальность жестока.

– Убери от меня свои дерьмовые пальцы. Не хочу вонять тобой, – дёргаюсь, сбрасывая его руки.

Он обиженно вскидывает подбородок, а затем криво усмехается.

– Помнишь, я говорил тебе, что убью Стана, если он даст мне лишь повод. Так вот, поводов было очень много. Но, как и раньше, я даю тебе возможность спасти его жизнь и отсрочить смерть. Тебе есть что мне сказать, Флорина?

Бросаю взгляд на Стана, отчего Томас рычит и закрывает собой обзор.

– Да, конечно, – киваю я. – Но ограничусь лишь… хм, гори в аду, ублюдок.

– Тогда вперёд, Флорина. Убей своего принца. Убей своими руками Стана. Убей его, раз тебе настолько безразлична на самом деле его жизнь. Ты эгоистка. Ты самовлюблённая эгоистка, которая пожертвовала своим дядей и остальными ради какого-то никчёмного рода. Рода убийц.

– Род Монтеану великий род, чего не скажешь о твоей дерьмовой семейке. Шлюха и психопат. Так чего удивляться тому, каким стал ты, Томас? Ничтожество, под стать своей семье, – с презрением выплёвываю всё это ему в лицо и прохожу мимо, направляясь к беговой дорожке.

Наима поднимает Стана, и я на долю секунды улавливаю печаль в её глазах. Что за чёрт? Неужели, Наиме, и правда, нравится Стан? Мой Стан. Только через мой труп. Она его не получит. Никогда. Он мой. И лучше я убью его, чем он достанется ей.

Со Стана снимают ошейник и намордник. Боже, он так слаб. Вся его кожа покрыта шрамами и кровью. У меня сердце сжимается от боли. Стан едва стоит на ногах, но когда он поднимает голову, то широко улыбается мне.

– Повеселимся, Русо? Давно мы с тобой не ходили на вечеринки. Покажем им класс? – весело спрашивает Стан.

– Рада это сделать снова только с тобой, Стан. Только с тобой. Люблю тебя.

– Люблю.

– Я…

Томас оказывается рядом со Станом и хватает его за волосы, резко бросая на гильотину. Стан бьётся о камень головой и издаёт стон боли.

– Какого чёрта ты делаешь? – возмущаюсь я. – Ты просто ублюдок, Томас. Законченный, грязный и мерзкий ублюдок.

– Мне плевать, какого ты мнения обо мне. Моё о тебе не лучше, Флорина. Начинай казнь. Живо. Или я сделаю ещё хуже, Флорина. Раздену тебя, привяжу к столу или к чему-нибудь ещё или подвяжу к потолку и дам разрешение трахать тебя всем, кому хочется и не хочется тоже. А он будет смотреть. Начинай!

Меня пробирает от страха из-за его слов. Томас точно это сделает. Мразь.

Перевожу взгляд на Стана, которого уже держат подмышки, и начинаю бежать, чтобы поднять лезвие и убить им своего лучшего друга.

Глава 6

Лезвие находится высоко вверху, и я вновь прикладываю все свои силы, чтобы удержать его там. За всё это время… шесть убийств моими руками, я ни разу не принижала важность жизни каждого из них. Я старалась изо всех сил. Порой сил абсолютно не было. Порой я могла продержаться десять-двадцать минут, но никогда не больше. Теперь в моих руках жизнь Стана. И я боюсь. Я искренне боюсь, потому что это всё реально. Я оттягивала этот момент столько, сколько могла. Сейчас же… мои колени подкашиваются, и лезвие резко падает вниз, но я успеваю перехватить его в тридцати сантиметрах от горла Стана, что сопровождается громким вздохом вокруг.

По моему виску скатывается пот. Я абстрагируюсь от выкриков и пожеланий Стану сдохнуть, как и оскорблений нас с ним. Это постоянно было, порой я не могла не слышать, что мне говорят, как всё выворачивают, называя меня предателем и недостойной ничего в этой жизни. Но сегодня всё реально. Я убила Рома, но не сделаю этого со Станом. Я не могу.

Смотрю на лезвие, оно трясётся, его дёргает то вверх, то вниз, как и я рывками то разбегаюсь, то немного пытаюсь передохнуть. Меня бьёт озноб от страха, и я путаюсь в своих ногах, шиплю и до боли сжимаю кулаки, только бы не упасть, не сорваться от усталости и слабости. Я не могу… не могу… нет, Стан…

– Эй-эй, Русо, – хриплым голосом зовёт меня Стан.

Опускаю свой взгляд на него, а потом снова поднимаю его на лезвие.

– Нет. Смотри на меня. Русо, смотри на меня, – требует он.

– Я не могу. Я должна следить…

– Русо, смотри на меня! – повышает он голос.

Я впиваюсь взглядом в его глаза. Его лицо – это одна чёртова гематома. Он перестал регенерировать, его тело начинает есть себя изнутри из-за голода.

– Не разговаривать! – рявкает Томас.

– Да пошёл ты на хрен, ублюдок! – огрызается Стан. – Русо, смотри на меня. Не отвлекайся, смотри на меня.

– Я сказал, заткни свой рот, Стан!

Друг прикрывает глаза, пытаясь взять себя в руки. Он ненавидит Томаса. Он был прав, а я нет. Я ошиблась. Но Стан…

– Смотри на меня, Русо. Только на меня, – тише просит он. Хотя все вокруг орут, пытаясь помешать ему говорить. Все ругаются, освистывают меня и его, но Стан смотрит на меня так же, как в детстве, когда хотел подчинить меня себе и заставить слушаться его. Я делала это тогда, делаю и сейчас.

– Вот так, Русо. Всё в порядке. Ты…

Я поскальзываюсь, и лезвие падает. Вскрикнув, я выравниваюсь и со страхом гипнотизирую лезвие.

– Нет, смотри на меня. Русо, на меня, – повторяет Стан.

Я не должна. Нужно следить за лезвием.

– Русо!

– Прекрати, – задыхаясь, шиплю я и прикладываю к боку руку, пытаясь унять резь.

– Помнишь… помнишь, как мы впервые пошли в бар? В настоящий бар? Не в трактир или что-то подобное, а в бар? – спрашивает он.

Я удивлённо смотрю на него и фыркаю.

– Это был не бар, а притон. Ты перепутал.

– Нет, это неправда. Я не перепутал. Я вёл тебя именно туда, и ты смеялась. Помнишь? А помнишь… помнишь… – он хрипит и прочищает горло, – помнишь, в тот день твои братья специально бросили тебя дома, хотя должны были взять вместе с собой к матери? Помнишь?

– Да… они отправили меня проверить замки, а сами уехали, – киваю я.

– Вот. Я тоже уехал вместе с ними. Они говорили, что ты нас догонишь, но тебя не было, и я вернулся за тобой…

– Я пешком шла за ними. Они забрали всех лошадей.

– Да… да, они были придурками. Высокомерными придурками, которым нравилось унижать тебя. Но мы… я вернулся, и ты шла ко мне. Помнишь?

– Был сильный ветер. Мои глаза слезились, и я ненавидела эту семью. Ненавидела их… а потом увидела тебя. Ты скакал ко мне и схватил меня.

– Да, так и было. И я сказал, что тебе нужно согреться. Ты плакала, уткнувшись мне в шею, но так тихо, чтобы я не понял.

– Ты понял, – с горечью отвечаю, а по щеке скатывается слеза.

– Конечно. Я понял. Но я сделал вид, что ничего не слышу, чтобы не смущать тебя. И я повёз тебя в бар, настоящий бар, но привёз в притон. Ты смеялась, называла меня придурком, но я… я… хотел, чтобы ты поняла, что я сделаю всё, чтобы ты улыбалась. Я буду придурком, идиотом, извращенцем, лишь бы стереть печаль из твоего взгляда.

– Стан, – шепчу я.

– Но мы хорошо повеселились. Мы танцевали в притоне и пили, а потом попробовали морфий? Помнишь…

– Да, ты решил, что теперь ты осёл и стал изображать осла. Я смеялась громче всех.

Стан улыбается потрескавшимися губами, а в моей груди растекается чёрная боль, проникая всё глубже в меня.

– Видишь. Ты можешь смеяться. Ты можешь смеяться сейчас. Потому что плевать на всё это. Насрать на них, Русо. Мы можем смеяться, потому что мы вместе. Мы снова вместе.

Мои глаза застилают слёзы, и я киваю. Мои ноги снова путаются, и я чуть не слетаю с дорожки. Лезвие едва касается шеи Стана. Он не закрывает глаз, не вздрагивает, ничего, только смотрит мне в глаза и улыбается.

– А помнишь…

– Достаточно! – орёт Томас. Его голос прорывается сквозь мой кокон абстрагирования. – Заткнись, Стан, иначе я тебя просто убью!

– Помнишь наш домик? Домик, в котором мы прятались, и у нас там был тайник. Помнишь? Я бросил тебя с Гелой, сбежав от тебя, а ты… ты ждала меня. Ты всегда ждала меня. И я был в том домике, Русо…