Текст книги "Неизлечимая меланхолия Эмилии Лестер (СИ)"

Автор книги: Ли Льеж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Глава 28

Трудно делать вид, что не поняла намёка, если на самом деле прекрасно его поняла. Мистер Уорвик ненавязчиво интересовался: действительно ли Эмилия настолько эмансипировалась, что решила в одиночку посетить жильё неженатого мужчины. И хотя Эмилия ответила на этот вопрос утвердительно, в душе её страшила возможность столь грубо нарушить общественный этикет.

Её репутация странноватой девицы уже не первой молодости вряд ли могла серьёзно пострадать от такого визита, поскольку большинству жителей Вайтберри и так не было до неё никакого дела. Намного хуже было то, что мог подумать о ней сам мистер Саммерфорд. Даже Джессика Рэтч при всей её развязности вряд ли решилась бы заявиться к своему «предмету» прямо домой – одна и без приглашения.

С другой стороны, разве Генри Саммерфорд не нарушал неоднократно это неписаное правило? Разве Эмилия хоть раз приглашала его в собственный дом, где он, тем не менее, неоднократно ошивался? Или ему можно вести себя подобным образом, потому что он – мужчина, а ей нельзя, потому что она женщина?

Разве не с этой политикой двойных стандартов боролась всю жизнь леди Саммерфорд?..

Если уж Эмилия приняла решение следовать за своей выдающейся тётей по пути её просветительской деятельности, то уж тем более она сможет проделать недлинный путь от конторы мистера Уорвика к дому, который нанял мистер Саммерфорд, благо между ними всего два квартала.

И Эмилия прошла эти два квартала такой гордой и самоуверенной походкой, что прохожие непременно оборачивались бы ей вслед, если б хоть один из них вышел на залитую солнцем улицу в этой жаркий полдень.

По мере приближения к жилищу Генри Саммерфорда шаги Эмилии становились всё короче и короче, и звонкий стук каблучков сменился на аккуратное ступание на носках. Решимость решимостью, но как вести себя с этим молодым человеком, что именно ему сказать и как парировать его наверняка колкие остроты, как не уронить себя в его присутствии и не показаться смешной – этого Эмилия не знала. Она до сих пор не понимала, как он к ней относится – и как она будет жить, если выяснится, что его отношение к ней вообще не имеет ни полюса, ни окраски. Если он равнодушен.

Мистер Уорвик оказался столь любезен, что не только назвал Эмилии нужный адрес (она плохо разбиралась в адресах), но и описал внешний вид дома, чтобы его протеже точно не заблудилась. Оказалось, что мистер Саммерфорд снял до конца года небольшой, но уютный коттедж в современном стиле, на фоне которого более высокие и широкие дома на той же улице выглядели нелепо расплывшимися. Дом и в самом деле был замечательный: с большими окнами, белыми наличниками, ровными кирпичными стенами без единого изъяна. В нём не было очарования старых величественных зданий, построенных сто или двести лет назад, зато всё дышало свежестью и новизной, элегантностью и… «прогрессом» – подумалось Эмилии. Она поймала себя на мысли, что хотела бы пожить в таком доме, ощутить этот дух современности. Интересно, откуда такой коттедж мог появиться в провинциальном городишке Вайтберри и кто его настоящий хозяин?..

Возле крыльца росли необычные хвойные деревья – не слишком высокие, но с красиво изогнутыми стволами и раскидистыми ветками с длинной хвоей. Если подойти к крыльцу, то можно спрятаться за этой сосной и никто из случайных прохожих её не увидит… Эмилия толкнула калитку раньше, чем успела удержать себя от этого поспешного шага.

Калитка была не заперта и открылась совершенно бесшумно. Даже она, как и всё в этом доме, была новой, гладкой на ощупь и безупречно выполняющей свою функцию. Эмилия сделала несколько шагов по ровной, чистой, посыпанной мелким белым песком дорожке и спряталась в прозрачной тени экзотического дерева.

Прежде сем подняться по ступенькам и дёрнуть за витой шнурок звонка, ей нужно было собраться с силами.

Вряд ли Генри живёт в таком доме один, наверняка у него есть прислуга. Кто откроет ей дверь – дворецкий, лакей или горничная? Как ей представиться? Как объяснить причину своего визита? С каким выражением лица посмотрит на неё прислуга, когда поймёт, что незамужняя женщина наносит незапланированный визит неженатому мужчине? Будет ли прислуга присутствовать при их разговоре, подслушивать, подглядывать за ними? И захочет ли Генри с ней говорить? Конечно, он согласится на простой разговор, он ведь всё-таки джентльмен, как-никак… А что если он занят или его нет дома? А если прислуга сообщит, что хозяин никого не принимает – что ей делать? Просто развернуться и уйти? Ох, в таких случаях нужно, кажется, оставлять визитную карточку, чтобы мистер Саммерфорд мог понять, кто именно к нему приходил, и связаться с ней позже… Эмилия страшно пожалела, что у неё нет визитных карточек – не додумалась обзавестись.

– Эмилия? Это вы тут прячетесь?

Эмилия так и подпрыгнула. Уже который раз её застигали со спины. Стоит на минуту отвернуться, как сзади кто-нибудь да подкрадётся!

На этот раз человеком, заставшим её врасплох, был, конечно, сам Генри Саммерфорд. Он прошёл через калитку (она не скрипнула) и обнаружил глубоко задумавшуюся Эмилию, прижавшуюся спиной к стволу японской сосны.

– Я вас напугал? – мистер Саммерфорд, красивый как греческий бог, обаятельно улыбнулся, не сокращая расстояние между ними. Эмилия, оцарапавшая шею о шершавый ствол иноземного дерева, посмотрела на него гневно и растерянно.

– Почему вы зовёте меня по имени, мистер Саммерфорд? Разве мы настолько близки?

– Вы, грустная и одинокая, ждёте меня у моего крыльца, хотя мы не договаривались о встрече. Я подумал, что в таком случае и мне позволено небольшое нарушение приличий.

Эмилия не придумала, что сказать в ответ, и только сверкнула глазами – то есть широко открыла и сразу наполовину закрыла их. Ей казалось, что сверкают глазами именно так.

– Зайдёте ко мне? Или прогуляемся? – предложил мистер Саммерфорд. – Я, признаться, только что из конюшни, и вид у меня… не для общения с дамами. Я предпочёл бы умыться и переодеться. Но вы же не будете ждать меня столько времени?

Эмилия представила, как она сидит на стуле в гостиной, вытянувшись в струну, а неженатый мужчина за стенкой плещется у себя в ванне.

– Я много времени у вас не займу, – сглотнув, сказала Эмилия, хотя поначалу она рассчитывала на обстоятельную беседу, – мне просто нужно кое-что с вами обсудить.

– Почему вы не прислали записку? Я бы приехал к вам сам.

Эмилия почувствовала себя ужасно глупой. В самом деле, почему она не послала записку?

– Гм… это срочно, – соврала она и покраснела, не зная, чем будет оправдывать «срочность» повода для разговора.

– Ну что ж, – вздохнул Генри, – тогда, наверное, нам стоит пройтись? Если идти по теневой стороне улицы, будет не так уж жарко. Но предупреждаю: пахнет от меня сейчас отнюдь не розами.

Эмилия покраснела ещё сильнее. После нескольких часов, проведённых на жаре, она и сама не благоухала.

Вдвоём они вышли на мостовую и зашагали вдоль аккуратного ряда особняков, прячась в тени деревьев. Генри Саммерфорд не предложил ей свой локоть, чтобы на него опереться, но Эмилия и так не рискнула бы прижиматься к нему сейчас. Не у всех на виду. И не тогда, когда они оба не в лучшем виде от жары.

– У вас что-то случилось, Эмилия? – немного помолчав, спросил молодой мужчина.

– Не то чтобы. Мистер Саммерфорд, я хотела…

– Генри, прошу вас.

Эмилия сбилась с ритма. Насколько она помнила правила этикета, только дама может предложить мужчине называть друг друга по имени, а не наоборот. Она ничего подобного Генри не предлагала.

Но ведь в уме она уже давно звала его «Генри»…

– Так вот, – встряхнулась Эмилия, решив никак не комментировать это замечание, – я хотела встретиться с вами, поскольку вы единственный знакомый мне человек, который близко знал мою тётю. Я подумала, что если мне предстоит унаследовать дело её жизни, но я, по крайней мере, должна лучше знать, какой она была.

Генри Саммерфорд косо взглянул на неё, но ничего не сказал.

– То есть я понимаю, что она была выдающейся женщиной, – заторопилась Эмилия, – что она была талантливой… и популярной… что к её мнению прислушивались даже ещё более титулованные особы, и что даже сама её величество…

– Оставим пока её величество, – не слишком вежливо перебил Генри. – Эмилия, вы сейчас говорите серьёзно?

– Да!

– То есть вы действительно хотите унаследовать не только деньги леди Саммерфорд, но и дело её жизни? То, чем она занималась?

– Ну… да.

– Хотите ездить по сиротским приютам, утешать страждущих, дарить милость женщинам с самого городского дна, лично общаться не только с лордами и леди, но и с нищими, воровками, проститутками? Покрывать, пристраивать в семьи, обучать и выпускать в люди незаконнорожденных детей, выхаживать у себя в доме брошенных младенцев? Курировать ремесленные школы для женщин низших сословий, выслушивать тайные признания женщин из высших сословий, которые несчастливы в своей семейной жизни, но ничего не могут с этим поделать? Утешать, обнимать, привечать тех, кому некуда пойти, а наглецов ставить на место? Быть несгибаемой, быть как скала, за которой могут укрыться сотни несчастных? Вы этого хотите?

Эмилия хватила ртом жаркий воздух, но ответить ничего не смогла. Сердце, только что стучавшее так взволнованно и громко, забилось медленно и нерешительно, спустившись куда-то в желудок.

– Беда не в том, что вы не знали леди Саммерфорд, – сказал Генри, продолжая искоса разглядывать её, – беда в том, что леди Саммерфорд совсем не знала вас. При всём своём огромном практическом опыте она была идеалисткой.

Эмилия попыталась глубоко вздохнуть – не получилось.

– Вы уже говорили мне это, – кое-как вытолкнула она из себя, – говорили, что тётя Миллисента считала меня совсем другим человеком. И если бы она знала, какая я на самом деле…

– А какая вы? – спросил Генри.

Эмилия широко распахнула глаза. Ей показалось, что она ослышалась.

Генри остановился и посмотрел на неё в упор.

– Расскажите мне о себе, Эмилия. Расскажите мне о своих родителях. О том, как вы жили все эти годы. Расскажите, о чём вы мечтали до того самого дня, когда узнали о смерти вашей лондонской тётушки. Расскажите о том, что думаете, чего боитесь. Я могу быть очень внимательным слушателем.

– Но вам же, – Эмилия почувствовала, как её и без того распаренное лицо заливает новый слой краски, – вам же не интересно?

– Мне интересно, – ответил мистер Саммерфорд. И Эмилия вдруг поняла, что он сказал это не из вежливости. Ему действительно было интересно.

И пока они прогуливались взад-вперёд по тихой улочке, застроенной жилыми коттеджами, она рассказала ему почти всё, что помнила о своём детстве. Не в подробностях – потому что подробностями своей жизни она делилась даже с Джин, но в тех мелких и казалось бы незначимых деталях, которые всплывают в памяти, только когда мы с горечью в сердце вспоминаем родных и навеки ушедших людей.

Эмилия рассказала о своей матери – красавице, особе доброй, но немного взбалмошной, которая то заваливала дочку подарками, то принималась кричать за любую провинность. Мать любила наряжаться, флиртовать и не пропустила ни один танцевальный вечер в Вайтберри, а ещё она всегда презрительно фыркала, когда кто-то в её присутствии упоминал леди Саммерфорд. Мать не любила свою двоюродную сестру и, наверное, завидовала ей. Ведь она тоже была красива, очаровательна, нравилась мужчинам, но увы: она вышла замуж не за лорда, а за отца Эмилии, который не мог ей дать ни настоящей светской жизни, ни богатства.

Эмилия рассказала о своём отце: добром, кротком и глубоко порядочном человеке. Он не был и вполовину так хорош, как его прекрасная собой жена, зато он всегда улыбался и был неизменно вежлив со всеми вокруг. Эмилия помнила его коричневый шерстяной халат с атласными лацканами, к которым ей нравилось прижиматься щекой, когда она была совсем малышкой и отец брал её на руки. Отец никогда не вмешивался в отношения своей жены с её кузиной, хотя и знал, что леди Саммерфорд регулярно присылает ей существенную денежную помощь, которую мать Эмилии принимает с видом человека, имеющего полное право на подобную поддержку. В конце концов, содержание Земляничных Колокольчиков стоило больше, чем мог позволить себе скромный служащий, поэтому мягкий отец никогда не протестовал против этого странного обычая.

Родители Эмилии не были идеальными, безупречными людьми. У них имелись свои слабости. Но они были её семьёй и любили её, как умели, и она любила их, пока не потеряла.

Сейчас, рассказывая об этом, Эмилия чувствовала себя так, будто вскрывала ножом консервную банку с воспоминаниями, только этой банкой было её сердце. Она должна была бы чувствовать страшную боль – ведь именно глубокое горе от потери обоих родителей погрузило её в ту неизлечимую, как ей казалось, меланхолию, в тёмных глубинах которой она провела десять лет. Но… то ли присутствие спокойно-сочувственного Генри Саммерфорда так на неё подействовало, то ли от времени рана действительно затянулась, но Эмилия обнаружила, что может говорить о своём детстве с тихой грустью человека, для которого вся тяжесть прошлого осталась далеко позади. Она не плакала, не тряслась, не пыталась лишиться чувств. Рана была вскрыта и очищена, воспоминания выпущены на волю, а сердце продолжило биться ровно и сильно – оказывается, оно давно исцелилось.

Потом Эмилия рассказала о своей школе, о дружбе с Джин, о вечных стычках с Джессикой Рэтч… в этом месте она запнулась, подумав, что как раз об этом мистеру Саммерфорду знать не стоило: у него ведь роман с Джессикой. Ну или, по крайней мере, был роман.

– Простите, – сказала Эмилия, – наверное, я и так слишком много наговорила.

Генри Саммерфорд неопределённо шевельнул бровями.

– Хотите сказать, что это конец рассказа?

– Хочу сказать, что… вообще-то, я пришла не изливать перед вами душу. Я не знаю, друг вы мне или враг, но вы знали леди Саммерфорд. Она вам доверяла. А если это так, то и я должна доверять вам. В конце концов, как вы решите, так и будет.

– Это вы про наследство? – почему-то спросил Генри.

– М… ну да, – почему-то смутилась Эмилия. – Вы же душеприказчик леди Саммерфорд.

– Я не душеприказчик, я просто… – Генри махнул рукой и потёр глаза, – неважно. Я понял, о чём вы. И… Эмилия. Спасибо, что рассказали. Я не верил, что вы решитесь.

Эмилия почувствовала себя слегка оскорблённой.

– Почему?

– Потому что я вас недооценил. Вначале вы показались мне такой зажатой и чопорной особой. Да ещё и с какими-то дамскими припадками, с истерией. Я видел, что вы меняетесь, но не верил… – он не договорил.

– Но я же ничего особенного не рассказала, – помолчав, заметила Эмилия. Она мысленно воскрешала в памяти последние полчаса, пытаясь понять, что из её куцего рассказа о детстве так его впечатлило.

– Я думал, что вы вообще не захотите со мной разговаривать дольше необходимого. Я ведь был с вами не слишком любезен.

– И вы предложили мне отказаться от наследства.

– Предложил, – кивнул Генри. – Поймите меня правильно, Эмилия. Вы мне нравитесь. Вы неглупая, вы смелая, вы честная, вы пытаетесь поступать правильно. Вы не сребролюбивая. Вы добрая. Но вы не леди Саммерфорд. Вы понимаете?

– Понимаю, – тихо сказала Эмилия, у которой одновременно закружилась голова от такого количества комплиментов и образовался странный сквозняк в душе, – я не леди Саммерфорд. А для того, чтобы управлять делом леди Саммерфорд, нужна леди Саммерфорд.

– Или кто-то очень на неё похожий, – с особенной интонацией добавил Генри.

Эмилия подняла голову.

– Но ведь тётя Миллисента завешала всё своё состояние мне? И только если я не справлюсь с её заданием, всё получит Фонд борьбы за женские права?

– Так и есть.

Выражение лица мистера Саммерфорда сделалось непроницаемым. О чём бы он ни задумался, говорить на эту тему с Эмилией сейчас он явно не желал.

– Но вы не думаете, что я справлюсь с заданием? – ещё раз попытала счастья Эмилия. Она чувствовала себя странно лёгкой и пустой: если сейчас Генри скажет, что она не справится, то она немедленно бросит всю эту затею и примет его предложение о капитуляции. Если скажет, что справится, то Эмилия будет думать день и ночь, но придумает новые добрые дела для своего Клуба.

– Хотите подсказку? – вдруг сказал Генри.

– Подсказку?..

– Ну да, подсказку. Вам же нужно новое доброе дело? Могу подсказать.

– О, – смутилась Эмилия, не ожидавшая такого жеста.

– Только для этого мне нужно зайти домой. Мы с вами и так сделали почти полный круг по улице. Если не хотите ко мне заходить, подождите, пожалуйста, у калитки. Я вынесу вам одну вещь.

Не зная, как на это реагировать, Эмилия просто кивнула. Через две минуты они с мистером Саммерфордом подошли к калитке перед его коттеджем.

Мисс Лестер благоразумно осталась стоять снаружи, делая вид, что разглядывает маленькие бумажные фонарики, украшавшие кроны чудоземных сосен, а её спутник действительно вернулся меньше чем через минуту.

«Вещью» оказался плотный лист бумаги, сложенный вчетверо лицевой стороной внутрь. Даже в сложенном виде размер листа был внушительный.

– Что это? – не поняла Эмилия.

– Пожалуйста, посмотрите дома. А мне надо прощаться, – Генри Саммерфорд улыбнулся слегка виновато. – Сожалею, что не смог уделить вам больше времени. Я думаю, мы ещё продолжим наш разговор при более удачных обстоятельствах, согласны?

Снова потеряв дар речи, Эмилия изобразила кивок.

– Тогда до встречи!

Это «до встречи» звенело у неё в ушах всё то время, которое она потратила на дорогу домой.

Оказавшись в Земляничных Колокольчиках и выслушав все ворчливые замечания Марты, Эмилия умылась, переоделась и поскорее взялась за рассматривание загадочного листа бумаги.

К её полнейшей неожиданности, это оказался театральный плакат. Яркий, грубо напечатанный, да ещё и с непристойным рисунком. На плакате была изображена белокурая улыбающаяся девица в чём мать родила, художественно украшенная змеёй. И пусть извилистое туловище питона прикрывало самые возмутительные места голого тела девицы, всё равно Эмилия Лестер за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь не видела ничего более неприличного.

Аляповатая надпись на плакате гласила:

«Великолепная Джесси Рэй в постановке „Смерть Клеопатры“! Спешите видеть! Уже сегодня на Бродвее!»

Эмилия долго моргала глазами, находясь в шоке и не зная, что теперь думать о Генри Саммерфорде, подсунувшем ей такую отвратительную вещь. Что он хотел этим сказать⁈ Разве можно показывать незамужней девушке такую гадость? Что это за гнусный намёк?

Преодолевая отвращение, Эмилия ещё раз пробежалась взглядом по пышной фигуре нарисованной на плакате девицы, по её золотым локонам и дерзким голубым глазам.

И только тогда она поняла, кто это.

Глава 29

Потрясение было столь сильным, что Эмилия несколько минут просидела с разинутым ртом. В её голове вертелась целая радуга мыслей, от «нет, этого никак не может быть!» до «я так и знала! я так и знала!»

Конечно, изображение на плакате, напечатанное в три краски, не давало никакого портретного сходства, да и сценический псевдоним «Джесси Рэй» мог принадлежать кому угодно и не иметь ничего общего с настоящим именем, и всё-таки Эмилия уже не сомневалась: это была Джессика.

Так вот какой скандал случился в Америке, из-за чего семейству Рэтч пришлось срочно сворачивать все дела и бежать! Так вот что натворила Джессика!

Однако истина всё равно плохо укладывалась в голове. Эмилии казалось, что она хорошо знает Джессику Рэтч: та была нахальна, расчётлива, самолюбива, кичилась своей красотой и богатством и ни в грош не ставила окружающих. Но чтобы разгуливать нагишом по театральным подмосткам… Это даже для Джессики было как-то чересчур экстравагантно.

Отчаянно не хватало подробностей, но взять их было неоткуда. Что-то знал Генри, но раз он не стал посвящать её в детали, значит, на то была причина. Никто из Рэтчей не станет об этом говорить, они тщательно оберегают тайну. Даже Уильям наверняка ничего не рассказал Джин. Не исключено, что во всём Вайтберри – нет, во всей стране – только Эмилия и Генри Саммерфорд знают о том, что Джессика Рэтч, единственная дочь богатого бизнесмена, прогуливалась по сцене одного из бродвейских театров, обмотанная змеёй.

Но зачем Генри открыл ей это? Чего он от неё хотел? Какого доброго дела?

Невозможно творить добро, не имея для этого ни сил, ни союзников. Эмилия решила, что хотя бы ещё одного человека придётся посвятить в тайну Джессики – и этим человеком, конечно, была Джин. В конце концов, есть вероятность, что Джессика – её будущая золовка. Они хорошо знают друг друга. Джин не болтлива и Джин может что-то посоветовать – а заодно подскажет, не сошла ли Эмилия с ума, разглядев в этом нелепом рисунке очертания их общей знакомой.

Да, решение открыть правду Джин тоже выглядело сомнительным с моральной стороны вопроса, но Эмилия и так уже далеко продвинулась по этой дорожке. Сперва попытка заключить альянс с Рэтчем-старшим ради шантажа мистера Гризли, теперь вот разглашение секрета, который она сама узнала случайно… Но эту игру начала не она, а мистер Саммерфорд! Если бы он не дал ей тот дурацкий плакат, Эмилия вовек бы ни о чём не догадалась! И никто не догадался бы!

Не чувствуя на душе никакого покоя, Эмилия попросила Марту отправить записку Джин с просьбой о завтрашнем чаепитии. Она надеялась, что ночь, полная размышлений, поможет ей принять правильное решение до того, как наступит новый день и начнутся новые заботы.

Однако ночь прошла, а правильное решение так и не было найдено. Несмотря на дневную жару, ночи уже становились прохладнее, и Эмилия до утра пролежала одетая поверх одеяла, плотно закутавшись в шаль. Она не знала, что ей делать с секретом Джессики, и мучилась оттого, что правильный путь терялся где-то в тумане обывательской мудрости. Как бы поступила на её месте леди Саммерфорд? Сложно было даже предположить. Но Генри наверняка знал – как, и именно поэтому предоставил Эмилии возможность всё решать самой. Может быть, это очередная проверка.

Интересно, откуда у Генри этот плакат? Он что, был в Америке? Он видел это представление? Он видел Джессику на сцене раздетой?..

С рассветом мысли потекли куда-то совершенно не в ту сторону. Почувствовав себя жалкой грешницей, не зная, как поправить свои зашатавшиеся моральные устои, Эмилия заснула лишь под утро.

…Джин пришла сразу после завтрака, и вид у неё был окрылённый и мечтательный.

– Ты не поверишь, Эми, где я сейчас была!

– Где? – без особого интереса спросила Эмилия.

– В школе! Да-да, в нашей школе! Правда, внутрь меня не пустили. Ремонт идёт полным ходом! На втором этаже уже поменяли перекрытия и почти доделали крышу – она не будет течь, представляешь, так что то старое цинковое ведро мы наконец-то сможем выбросить. Мсье Лиро тоже прохаживался рядом и был в полнейшем восхищении. И Уильям был там… он показал мне, как идут работы, и обещал закончить основную часть к началу осени. В сентябре уже можно будет приступить к занятиям. Правда, вокруг было много народу, – невпопад закончила Джин, но Эмилия поняла, что она хотела сказать: в присутствии свидетелей им с Уильямом не удалось поговорить «про главное».

– То есть вам так и не удалось, – Эмилия сделала неопределённое движение рукой в воздухе, – объясниться?

И Джин тут же зарделась, как маков цвет. Настроение Эмилии, и без того скверное, стало ещё хуже. Разговаривать с влюблённой подругой о важных вещах было решительно невозможно. К сожалению, другой близкой подруги у Эмилии не имелось.

– Нет, ещё нет, – тихо сказала Джин, – но знаешь… иногда слова и не нужны. Я же чувствую, что он… ну… – она не договорила.

Эмилия с трудом подавила желание закатить глаза к потолку.

– Он так и не объяснил тебе, почему уехал, не попрощавшись?

Джин слегка нахмурилась:

– Я думаю, у него на то была серьёзная причина.

Надо же, как ты переменилась! – раздражённо подумала Эмилия. Она ещё помнила, как зла была Джин, как разгневана, как несчастна, когда рассказывала ей о предательстве Уильяма. Но стоило тому одарить её поцелуем – и Джин забыла все свои горести и готова была простить беглецу всё, что угодно.

Эмилия скрипнула зубами. Джин очнулась от своих грёз и как-то странно на неё посмотрела.

– Ты ведь что-то хотела, Эми? – спросила она своим почти нормальным голосом.

– Да.

Злиться на Джин было легче, чем шагать по шаткой дорожке разглашения чужих тайн. Эмилия почувствовала, что у неё пересохло во рту.

– И что же? – спросила Джин уже совсем нормальным голосом.

– Рассказать тебе кое-что важное. Точнее показать. Вот.

Свёрнутый плакат (Эмилия просто не могла держать его в развёрнутом виде) уже давно лежал на журнальном столике, подготовленный к изучению. Теперь Эмилия с душевным трепетом придвинула его к Джин. Та взяла плакат, повертела его в руках, развернула. С недоумением уставилась на то, что там было изображено.

– Бог мой, Эмилия, ты… – Джин резко замолчала. Эмилия видела, как её глаза скользят по надписи, потом по рисунку. Лицо Джин вытянулось, когда она поняла.

– Генри дал, – сказала Эмилия, чтобы не отвечать на неизбежный вопрос «где ты это взяла»?

– Мистер Саммерфорд? – Джин с трудом оторвала взгляд от бумаги. – Зачем?

– Точно не знаю. Она сказал, что мы должны совершить доброе дело. Для Клуба.

– Для Клуба? – брови Джин окончательно сошлись к переносице. – Эми, ты понимаешь, что это скандал? Какое ещё доброе дело! Это нельзя придавать огласке! Ни в коем случае!

Эмилия заробела, но опять почувствовала приступ раздражения. Ей показалось, что Джин собирается её отчитывать.

– Ну извини, что показала тебе! – огрызнулась она. – Я-то надеялась на твой совет!

– Совет? Какой тут может быть совет? Нужно немедленно сжечь эту гадость! – И Джин резким жестом развернулась к камину, который, к счастью, был не зажжён.

– Джин! – Эмилия вскочила с места. – Ты не можешь ничего жечь в моём доме! Это моя вещь, а не твоя!

Глаза Джин вспыхнули.

– Нельзя это хранить! Кто-нибудь увидит!

– Да, и мы с тобой увидели! Ну и что? Мы же не пойдём трепать об этом на каждом шагу!

– Марта увидит!

– Марта умеет хранить секреты!

Они уставились друг на друга, тяжело дыша. Джин сглотнула, пытаясь обрести душевное равновесие.

– Эми, – сказала она тем мудрым и всепонимающим тоном, который Эмилия вначале ценила, а теперь начала ненавидеть, – ты же сама понимаешь, что эту вещь необходимо уничтожить. Какая бы ни была Джессика, но губить её мы не имеем права. Нельзя ломать ей жизнь.

– Как будто если мы сожжём плакат, то сгорит и прошлое Джессики! – возмутилась Эмилия. – Я показала его тебе не для того, чтобы ты читала мне мораль. Я хочу, чтобы ты мне помогла.

– Помогла в чём?

– Совершить доброе дело! – крикнула Эмилия. – Генри показал мне эту вещь, чтобы я совершила доброе дело!

Джин помолчала, переваривая услышанное. Потом сказала:

– На мой взгляд, лучшим добрым делом будет немедленно сжечь эту дрянь.

Эмилия сжала кулаки. Её раздражение перешло в настоящую злость, но Джин смотрела на неё прямо и яростно, продолжая так крепко сжимать край плаката, что сделалось ясно: она скорее изорвёт его на части, чем вернёт Эмилии.

Кипя от злости, мисс Лестер достала спички. Она и не собиралась хранить плакат. Ей не нужны были улики и доказательства. Достаточно того, что она и так знала: Джессика не просто уехала из Америки, она бежала от позора, заставив сняться с места всю семью. И при всём при этом ей хватило наглости заявиться в Вайтберри и вести себя здесь как королева.

А Джин её защищает. Конечно, ведь она сестра Уильяма. Пятно на репутации Рэтчей ляжет и на саму Джин, если Рэтч-младший когда-нибудь достаточно раскачается, чтобы сделать Джин предложение.

Пламя в камине занялось неохотно, ведь дрова не были достаточно сухими. Однако сильное пламя и не требуется, если нужно всего лишь сжечь театральный плакат. Эмилия и Джин стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели, как огонь медленно пожирает разухабистую надпись и рисунок голой красавицы. Лица у обеих были застывшими.

– Ну вот и всё кончено, – тихо сказала Джин, когда плакат превратился в пепел.

Но ничего не было кончено, и обе это знали. Прошлое осталось прошлым. В конце концов, что мешало Генри Саммерфорду привезти из Америки целую пачку таких плакатов и показывать их всем желающим?

– Мы сейчас совершили доброе дело, – продолжила Джин таким же противно-уверенным тоном, – пусть маленькое, но доброе. Может, именно этого мистер Саммерфорд от тебя и хотел.

– Ну да, у него-то в доме камина нет, – фыркнула Эмилия.

Она была разочарована. Разочарована, зла и чувствовала себя обессиленной.

Джин серьёзно посмотрела на неё.

– Мне жаль, что ты злишься, Эми. Я бы хотела тебе помочь. Но я и в самом деле не знаю, что такого полезного мы могли бы сделать с этим плакатом, кроме как немедленно избавиться от него.

Эмилия пожала плечами.

Джин постояла минуту, потом неловко присела на край дивана. Ей тоже было не по себе и она уже стыдилась своей недавней вспышки, но Эмилия уже не собиралась её жалеть и прощать.

– Теперь я вижу, что поступила правильно, – вдруг сказала Эмилия, чувствуя, как к горлу поднимается неприятное, едкое чувство.

– О чём это ты?

«Молчи!» – предупредил рассудок. Но Эмилии было плохо. Ей казалось, что её симпатия к Джин и вся их дружба рушится у неё на глазах.

– Тебе нельзя доверять секреты, потому что ты… рубишь с плеча. Ты даже не даёшь подумать.

– Ты ещё что-то от меня скрываешь? – поняла Джин.

«Молчи!» – взревел рассудок. Эмилия почувствовала, что её спина начала мелко трястись от едва сдерживаемого гнева.

– Да. Я знаю, где Анна Незер. Но тебе не скажу. Кто знает, что ты выкинешь. Может, опять бросишься жечь и пепелить.

Лицо Джин побелело, глаза округлились. Она вскочила и бросилась к Эмилии.

– Анна? Она нашлась⁈

– Нашлась. И уже давно.

Джин смотрела на Эмилию так, будто видела её первый раз в жизни.

– И ты мне ничего не сказала?

– Как видишь.

– Но… Эми… Я же переживала за Анну… Я боялась за неё, как и ты, я думала, что её нашёл этот сумасшедший мистер Гризли… Я ночей не спала…

– Ты? Ночей не спала? – Эмилию несло, и она уже не могла остановиться. – Как будто я не знаю, почему ты не спала ночей, Джин! Тебе нет дела ни до меня, ни до Анны, ни до нашего Клуба. У тебя на уме один Уильям Рэтч! С тобой теперь невозможно общаться, ты просто… отупела!

Слова упали, как камни. Джин молча смотрела на упивающуюся праведным гневом Эмилию, и в лице у неё не было ни кровинки.

Пауза затягивалась, с каждым мигом становясь всё нестерпимее. В камине потрескивали последние искры.

– Анна – наша общая подруга, – очень тихо произнесла Джин, глядя на Эмилию в упор, – ты должна была мне сказать.