Текст книги "Мечты сбываются"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)
Да, такого человека, как Гамид, Баджи склонна уважать.
Гамид невысок ростом, худощав. У него бледное лицо, впалые щеки, взъерошенные черные волосы. Он часто хворает, но никогда не говорит о своей болезни.
Гамид небрежен в одежде, и Баджи, привыкшей присматривать за братом, порой хочется предложить Гамиду привести в порядок его потертый костюм. Но она не решается – из боязни уронить свое женское достоинство.
А Чингиза, ее другого соученика, склонна ли Баджи уважать?
Чингиз много старше других учеников. Он успел побывать на инженерном, затем на медицинском факультетах, но подолгу ни тут, ни там не задерживался: техника, как и медицина, оказались ему не по душе, его призвание, по его словам, – сцена. Однако в действительности сцена привлекает Чингиза свободной жизнью, блеском, славой – такой рисуется она в его воображении, – и этому есть основания: нечто подобное Чингизу привелось наблюдать в известном в городе веселом ресторане-кабаре, владельцем которого был его дядя и где племянник, несмотря на свои юные годы, был завсегдатаем.
Отсутствие подлинного актерского дарования Чингиз возмещает бойкостью и развязностью. Он смазлив и в техникуме слывет победителем сердец. Его всегда видят в обществе той или иной хорошенькой девушки. Последнее его увлечение – Телли.
Чингиз не внушает Баджи и тени того уважения, какое внушает Гамид. Правда, в компании с ним не скучно – он умеет посмешить, повеселить, не считаясь с ревнивыми взглядами неравнодушной к нему Телли, – но Баджи раздражают его назойливые комплименты.
– Да перестанешь ли ты наконец! – не раз восклицает она с досадой.
– Так уж и нельзя немного поухаживать за тобой? – с вызовом спрашивает Чингиз.
Баджи пожимает плечами. Поухаживать? Как часто люди употребляют это слово! А что, в сущности, кроется за ним? Любовь? Нет, конечно! Дружба? Тоже нет. Тогда что же? Во всяком случае, не то, что ей по душе, не то, о чем она давно мечтает…
По окончании занятий, спускаясь по лестнице, Баджи нередко обнаруживает в углу вестибюля знакомую коренастую фигуру.
Саша!
Первый порыв Баджи – сбежать к нему вниз по лестнице стрелой! Но она сдерживает себя – не к лицу женщине назойливость – и спускается нарочито медленно и степенно. Одна ступенька, другая, третья… Ступенькам все же приходит конец, и вот Баджи стоит перед Сашей.
– Занят по горло, не было времени выбраться к вам на промыслы, – говорит Саша, протягивая Баджи руку. – Как Юнус? Как у него с работой, с учебой? – Он забрасывает Баджи расспросами о своем Друге.
Баджи разочарована: ей хотелось думать, что Саша пришел сюда ради нее. Впрочем, если брат интересует его больше, она охотно расскажет о нем. Брат жив, здоров, целыми днями возится с установкой групповых приводов. Знает ли Саша, что это такое? Знает, но только в самой общей форме. Ну, тогда она ему объяснит более точно!
И Баджи объясняет… До недавнего времени при каждом глубоком насосе имелся двигатель, а теперь особый механизм – центральный, или групповой, привод – приводит в движение несколько глубоких насосов из одного центра с более мощным двигателем. Это, конечно, удобней и выгодней. При этом сами насосы как бы помогают один другому: когда поршень одного насоса движется вниз, то тянет вверх поршень другого насоса на противоположном конце группового привода, и наоборот.
– Ты, я вижу, в этих делах разбираешься как настоящий нефтяник! – с добродушной улыбкой отмечает Саша, выслушав Баджи.
– Попробуй им не быть, если запах нефти в носу с колыбели! – отвечает Баджи. – Я ведь тоже не чужая на промыслах!
– А в техникуме дела твои каковы? – спрашивает Саша.
Ну вот, наконец-то поинтересовался и ее жизнью!
Каковы ее дела? Не плохи! Недавно она показала на просмотре новые мимические сцены. Эх, послушал бы он, как ее хвалили! Дела хороши, очень хороши!
Рассказывая о своей жизни, Баджи выставляет себя в лучшем свете: пусть не думает Саша, что успевают только он и ее брат, она тоже кое-чего достигла!..
Баджи и Саша гуляют по улицам.
Они останавливаются у лотков, и Саша – в зависимости от времени года – угощает Баджи инжиром, виноградом, мороженым или горячими каштанами, пахнущими дымом жаровни.
Вот перед ними яркие огни входа в кинотеатр.
– Может быть, посмотрим картину? – предлагает Саша.
Баджи охотно соглашается.
И всегда так случается: когда в зрительном зале воцаряется темнота и зыбкий луч из будки механика устремляется на экран, руки Баджи и Саши невольно встречаются, и Баджи не знает, отнять ли руку или оставить ее в Сашиной руке…
Многое в Саше для Баджи непонятно!
Казалось бы, не такая большая разница в годах – всего пять лет. Но в ту пору, когда Баджи не расставалась с самодельной куклой, Саша прятал за ковриком на стене революционные прокламации. А когда жизнь Баджи была ограничена стенами Крепости, он успел побывать на фронте, был ранен, испытал горечь поражений, радость побед.
Саша продолжал видеть в Баджи девочку, сестру друга и побратима, почти свою сестру. О ее печальном замужестве он знал от Юнуса, но детский образ цепко жил в его сознании и заслонял собой молодую женщину, какой Баджи день ото дня становилась.
И Баджи не могла понять, знает ли Саша о ее замужестве. Но разве мог Юнус не поделиться с другом, побратимом о былой беде сестры? Спросить Сашу? Ни за что! Чувство стыда за прошлое заставляло ее оградить стеной молчания ту унизительную пору в ее жизни…
Саша провожает Баджи до вокзала, усаживает в вагон.
Совсем недалек от города промысловый район, и ездит Баджи в город почти каждый день, и время от времени заходит к ней в техникум Саша, и нередко она сама бывает у тети Марии в Черном городе, но вот, едва поезд трогается, оставляя на перроне Сашу, как в сердце Баджи закрадывается печаль…
– Похоже, что Баджи в своего Сашу влюблена! – посмеиваются над ней подруги.
Баджи высокомерно поджимает губы. Влюблена? Это только глупые девчонки влюбляются. Она не из таких. Хватает у нее дел и без этого!
Она не из таких… Отчего же так радостно бьется сердце Баджи, едва она увидит Сашу? Отчего так громко стучит оно, когда встречаются их руки? И почему в минуту расставания закрадывается в ее сердце печаль?..
Порой Баджи томит желание иметь друга, мужа. Правда, ее замужество с Теймуром было ошибкой, бедой, несчастьем, но она еще молода, она может снова выйти замуж. Может быть, другой муж будет хорошим?
Баджи перебирает в памяти знакомых мужчин. Один, в ее глазах, скучен, а другой глуповат, третий зол, а четвертый – скуп. Выходит – скучать? Выслушивать глупости? Страдать от чужой злобы, как Фатьма? Выпрашивать у мужа каждый грош, подобно Ана-ханум? Нет, такие люди не годятся ей в мужья! А тот единственный, который кажется ей занимательным и умным, добрым и щедрым, – тот представляется ей недосягаемым. Разве такая нужна ему жена, как она?.. Проклятый Теймур!.. И если б Саша подал ей руку и сказал: «Будь моей женой!» – она закрыла б лицо руками и убежала, ничего ему не ответив…
– Когда же ты, Баджи, выйдешь замуж? – порой спрашивает ее Газанфар невольно подражая тону, каким спрашивала его когда-то Розанна.
«Замужняя равно стонет, как и незамужняя!» – готова ответить Баджи, как отвечали женщины испокон веков.
Но Баджи чувствует, что слова эти устарели, потеряли свой смысл. И, вспоминая шутливые, уклончивые ответы, какими долгое время отделывался Газанфар, когда речь заходила о его женитьбе, она, лукаво улыбаясь, отвечает:
– Когда окончу техникум, товарищ Газанфар!
ВОЛЬНАЯ ТЕМА
На уроках Баджи не прочь пошалить, поозорничать. Похоже, что она стремится наверстать упущенное веселье школьной жизни, и Виктор Иванович, режиссер театра, ведущий в техникуме курс актерского мастерства, словно понимая это, не слишком строго призывает ее к порядку.
Большая часть учеников недостаточно хорошо владеет русским языком, и нередко Виктору Ивановичу, в свою очередь недостаточно свободно владеющему азербайджанским, приходится прибегать к помощи переводчика.
В этой роли охотно и успешно выступает Баджи. Время от времени, однако, с целью позабавить учеников, она вплетает в ткань перевода веселые словечки и шутки, храня подчеркнуто серьезный вид. Слово «артист», например, она подменяет сходно звучащим словом «арсы́з», означающим «бесстыдник»; слово «учитель» она произносит так, словно оно состоит из двух слов – «уч» и «тель», что означает «три локона». Легко представить себе веселую атмосферу, какая возникает в классе от подобных искажений.
Действовать при этом Баджи приходится тонко, но однажды она все же попадается, и на этот раз Виктор Иванович выходит из себя.
– Если вы не умеете вести себя в классе как полагается, можете не посещать занятий, – заявляет он ей внешне вежливо, но вместе с тем достаточно внушительно.
«Иначе говоря – пошла вон!
Вмиг Баджи преображается: губы ее упрямо сжаты, ноздри раздуты, глаза пылают гневом. Вдоволь наслушалась она за свою жизнь этого «пошла вон!», чтоб слушать его еще и сейчас. Хватит!
– Сами можете не ходить к нам, если вам не нравится! – срывается с ее губ, и по застывшим от изумления лицам учеников она чувствует, что совершила что-то нелепое, грубое, непоправимое.
Класс не может оправиться от смущения. Выручает звонок, возвещающий окончание урока.
– Ну, на сегодня все!.. – с неожиданным спокойствием говорит Виктор Иванович и, откланявшись, направляется к выходу.
Дверь за ним закрывается. Все с шумом обступают Баджи. Упреки градом сыплются на нее:
– Так надерзить пожилому, хорошему человеку!
– Теперь из-за тебя нам всем не поздоровится!
– Стыда у тебя нет, девушка!
Баджи огрызается:
– Теперь не царское время!
– При чем тут царь? – строго спрашивает ее Гамид.
– А при том, что это в царское время можно было женщину не допускать к учению! – торопится Телли ответить за свою подругу.
– Да кто же ее не допускает? – недоуменно разводит руками Халима.
Баджи кивает на дверь:
– Он!
– Но ведь ты сама мешала ему заниматься с нами! – возражает Гамид.
Баджи хмурится. Неприятно, когда все против тебя! Однако ее не так легко переубедить.
– Когда я вас забавляла, вы меня не останавливали, а только рты зажимали от смеха! – бормочет она угрюмо.
Дни идут, уроки актерского мастерства продолжаются, а Виктор Иванович относится к Баджи так, словно ничего не произошло.
Баджи удивлена. Может быть, он считает ниже своего достоинства вступать с ней в пререкания? Или, может быть, затаил обиду и готовит месть? А может быть, просто не прогоняет с уроков, потому что жалеет ее? Ну, в жалости его она не нуждается!
По окончании урока истории Баджи, по обыкновению, спешит к преподавательскому столику.
– Привет от меня Зийнет-ханум! – говорит она Ага-Шерифу.
Но на этот раз Ага-Шериф отвечает коротко:
– Спасибо…
После занятий Баджи провожает его домой, заводит с ним беседу о книгах, но разговор не клеится.
– Знаешь ли ты, что за человек Виктор Иванович? – вдруг спрашивает Ага-Шериф.
Все понятно: наябедничал на нее этот Виктор Иванович!
Баджи пожимает плечами: откуда ей знать, что он за человек? Наверно, какой-нибудь бывший буржуй, если судить по тому, как живет, – она один раз заходила к нему на квартиру, за книжкой. Посмотрел бы Ага-Шериф, чего только нет у него в доме!
– Ты ошибаешься! – говорит Ага-Шериф с укоризной. – Он – не бывший буржуй.
И Баджи узнает, что в прошлом Виктор Иванович – актер русского провинциального театра. Он приехал в Закавказье в девяностых годах совсем молодым человеком, организовал здесь актерское товарищество – одно из немногих, какие создавались до революции для борьбы с хищными театральными предпринимателями и антрепренерами. Долгие годы работал он в Закавказье в качестве актера, режиссера, художественного руководителя в разных театрах и всюду снискал уважение и любовь, сблизился с актерами и деятелями закавказских национальных театров. А после революции, когда возрожденный азербайджанский театр стал нуждаться в опытных художественных руководителях и воспитателях театральной молодежи, Виктора Ивановича пригласили на эту работу в Баку.
Баджи смущена: досадно, что она всего этого не знала! Такого хорошего человека надо ценить и уважать, а она…
Просить у Виктора Ивановича прощения? Упрямство и чувство ложной гордости не позволяют Баджи пойти на это. Ах, если бы можно было не просить прощения и вместе с тем дать Виктору Ивановичу понять, что она сознает свою вину, что она больше никогда не будет так поступать! Но как, как это сделать?
Проходит неделя.
На уроке актерского мастерства Баджи исполняет этюд на «вольную» тему. Баджи выбирает для себя тему – «раскаяние».
Женщина в порыве гнева грубо оскорбляет своего друга, но вскоре приходит в себя, и ее охватывает ужас, раскаяние, горе. В немой тоске, трогательно молит она друга о прощении.
Без слов, все без слов! Но Баджи чувствует, что за темой «раскаяние» Виктор Иванович разгадал многое, одобрил исполнительницу и простил. Много, оказывается, может сказать актер в таких немых этюдах!
Но еще больше можно сказать словами. В этом Баджи убеждается, когда переходит к урокам художественного чтения.
Вот снова летят журавли, но теперь – в стихах поэтов. Словами влюбленного поэта Вагифа просит она улетающих журавлей передать привет любимой, с которой он разлучен. Словами поэта Закира, изгнанного с родной земли, молит она журавлей принести ему весть с отчизны. Словами печального поэта Видади предсказывает она пролетающим журавлям их горестную судьбу.
СЕМНАДЦАТЬ СТУПЕНЕЙ
Время от времени в техникуме устраивались диспуты по вопросам искусства.
Они привлекали внимание не только учеников и преподавателей техникума, но и множество людей со стороны, особенно работников культуры – писателей, художников, учителей, артистов, музыкантов, – для которых двери техникума были гостеприимно раскрыты.
Неизменным участником этих диспутов был и Хабибулла. Выступая, он охотно подчеркивал, что является представителем Наркомпроса, и высказывался главным образом по вопросам, связанным с искусством Азербайджана.
Было время, когда он вообще отрицал само существование такого искусства, считая, что музыка, живопись, архитектура в Азербайджане целиком заимствованы у персов, арабов, турок. Подобной точки зрения издавна придерживались панисламисты, стремившиеся подчеркнуть так называемое единство и братство мусульманских народов, и та часть азербайджанской феодальной знати, которая, пойдя на службу к царскому самодержавию, в угоду ему презрела культуру своего народа. Позднее, когда к власти пришли мусаватисты, Хабибулла принялся утверждать, что все искусство Азербайджана не более как придаток искусства османской Турции. Теперь, разумеется, подобные воззрения не могли иметь успеха, и Хабибулле оставалось делать вид, что он переосмыслил вопросы искусства и трактует их с новых позиций.
Заходила, скажем, речь об азербайджанской музыке.
Хабибулла отмечал своеобразие ее строя, народных инструментов, характера исполнения. Он находил немало слов, чтоб убедительно подчеркнуть различие между так называемой семнадцатиступенной гаммой в азербайджанской музыке и двенадцатиступенной – в европейской, между сазом, таром и кеманчой – с одной стороны, и европейскими струнными инструментами – с другой. Он останавливался на типичной для азербайджанской музыки и пения импровизационной манере исполнения.
– Смотрите! – восклицал он, указывая на тар. – Дека нашего тара – из пузыря, число струн – одиннадцать, звукоряд состоит из семнадцати ступеней… – Он пробегал пальцами по струнам. – Разве можно сравнить наш тар, скажем, с русской балалайкой или с гитарой? Нелепо видеть азербайджанца тариста или кеманчиста, играющего по нотам! Впрочем, наш народ настолько музыкален, что не нуждается в этих скучных линеечках и значках! Незачем нам копировать нотную систему, свойственную другим народам, как незачем, к слову сказать, насаждать многоголосые хоры, которые нам чужды и которые все же насаждаются теперь у нас некоторыми музыкальными деятелями.
Увлеченный тирадами о специфике формы азербайджанской народной музыки, Хабибулла, казалось, забывал о ее содержании и стремился лишь к одному выпятить все то, чем отличается музыка Азербайджана от музыки русской, затушевать все то, что их роднит. И вывод, к которому он приходил, гласил обычно:
– Азербайджанская народная музыка в корне отлична от музыки русской, и пути ее развития – особые.
Здесь он наталкивается на возражения.
– Народная азербайджанская музыка находится в непримиримом противоречии с русской музыкальной культурой? – с изумлением восклицает Гамид. – Странные речи!
– А как вы примирите нашу семнадцатиступенную гамму с русской? – вызывающе спрашивает Хабибулла.
Гамид затрудняется ответом, и слово переходит к Виктору Ивановичу.
– Вспомните, товарищи, что говорит по этому поводу Узеир Гаджибеков. Узеир считает, что в народной азербайджанской музыке можно найти не только семнадцати-, но и восемнадцати– и даже девятнадцатиступенные звукоряды…
– В том-то и дело! – торжествующе поддакивает Хабибулла.
– Не торопитесь делать выводы и дослушайте, – спокойно останавливает его Виктор Иванович. – Главная мысль Узеира заключается в том, что все, что выходит за рамки двенадцатиступенной гаммы, находит свое применение лишь в украшающих звуках и относится скорее к национальной манере исполнения. Что же касается ладов, песен, танцев, то все они могут быть записаны в общепринятой нотной системе. Да разве, наконец, не указывает на это сама музыкальная практика?.. – Виктор Иванович останавливается на мгновение и решительно завершает: – Хабибулла-бек поднимает вопросы узко технические, упуская из виду, что музыку наших народов, как и все другие области нашего искусства, роднит социалистическое содержание. И вот этого-то, самого важного для понимания искусства, не может или не хочет понять уважаемый оратор.
Припертый к стенке, Хабибулла легко меняет фронт и впадает в противоположную крайность – он готов отрицать самобытность азербайджанской музыки и ратовать за насаждение в Азербайджане европейской музыкальной культуры чуть ли не декретом.
Охотней всего вовлекал Хабибулла в споры об искусстве людей малоискушенных, с тем, чтобы, разбив их, предстать в глазах слушателей в ореоле человека большой культуры, снискать авторитет, усилить свое влияние на молодежь. Так приятно чувствовать себя властителем дум!
В спорах с Виктором Ивановичем приходилось держать ухо востро, ибо под покровом напыщенных слов, в которые рядил Хабибулла свои сокровенные мысли, Виктор Иванович не только умел разглядеть их подлинный смысл, но и откровенно давал понять Хабибулле, что видит за ними и его самого во всей его неприглядной наготе. Это не только задевало болезненное самолюбие Хабибуллы, но и внушало ему чувство страха.
В спорах с Виктором Ивановичем Хабибулла держался почтительно, любезно, но в глубине души питал к нему острую неприязнь и часто за спиной своего противника давал волю обуревавшим его чувствам, характеризуя Виктора Ивановича как великодержавного шовиниста, рисуя неизбежные в работе мелкие промахи его, как серьезные ошибки и провалы.
– Я уважаю, ценю Виктора Ивановича не меньше, чем вы, поверьте! – говорил он в ответ на возражения. – Но Виктор Иванович, как чисто русский человек, коренной житель Твери, не может, к сожалению, понять задач нашего азербайджанского искусства и, откровенно говоря, часто бывает не на высоте… Впрочем, и мы, азербайджанцы, оказались бы в таком же положении, пытаясь справиться с задачами русского искусства, – добавлял Хабибулла, стараясь подчеркнуть свою объективность, беспристрастие.
К этим спорам об искусстве жадно прислушивается Баджи.
Кто из спорящих прав: Хабибулла? Гамид? Виктор Иванович?.. Или, может быть, по-своему прав Чингиз, утверждающий, что не к лицу учащимся техникума вступать в эти споры о тарах и кеманчах – они не какие-нибудь сазандары или зурначи, а студенты, будущие актеры?.. Трудно разобраться!
Трудно… Но что-то настойчиво подсказывает Баджи: не нужно соглашаться с Хабибуллой, с Чингизом – правы Виктор Иванович и Гамид… Да, конечно, многое в азербайджанской и русской музыке несходно. Но что из того? Вот ведь охотно посещают русские азербайджанскую оперу, а азербайджанцы – русскую. Саша, Виктор Иванович, тетя Мария нередко просят ее петь азербайджанские песни и заслушиваются ими. И разве у нее самой не вызывает иной раз слезы песня исконно русская?
В ГОСТЯХ У СЫНА
Дом Шамси опустел. Хозяин без цели слонялся по комнатам.
Дочь – в доме мужа. Младшей жене дан развод, и она теперь с другим. Баджи совсем отвернулась от него, носа не показывает. И даже единственный сын – не с ним, с родным отцом, а где-то далеко на промыслах, в доме чужого человека, большевика. Три года не видел Шамси сына.
Препятствовало встрече прежде всего мужское достоинство, самолюбие: как посмотрит он в глаза Ругя, приехав на промыслы? Презрен мужчина, брошенный женой! Затем надо учесть: прийти в дом в отсутствие мужа – неприлично, а в присутствии – небезопасно; дождешься, что новый муж скажет: «Мало тебе, старый осел, своей старухи, так по чужим женам ходишь?» – да еще бока намнет. Наконец, нельзя забывать и того, что идти нужно в дом к большевикам…
Три года не видел Шамси сына, хотел свыкнуться с мыслью, что сын для него как бы умер. Кто знает, быть может, там, в неведомом мире; над голубым небом, Бала-старший счастливей своего младшего брата?
Но Бала-младший был жив, и Шамси томился желанием его видеть.
– Неужели я не увижу моего сына, моего мальчика? – вздыхал Шамси, слоняясь по опустевшим комнатам.
Мулла хаджи Абдул-Фатах его утешал:
– Не сетуй, Шамси. И будь мужчиной; съезди на промыслы и вырви сына из недостойных рук любой ценой – добром, хитростью, силой. И тогда… – Абдул-Фатах в сотый раз возвращается к любимой теме, – тогда отдашь его в медресе, затем пошлешь, как меня в свое время отец послал, в Персию, в Неджеф или в Хорасан, в высшую школу для мулл. Возвратится оттуда твой сын ученым муллой, будет служить аллаху и хорошо зарабатывать.
– Поговаривают, будто муллы свой век отживают, отстают от жизни, – робко вставляет Шамси.
Абдул-Фатах снисходительно улыбается:
– Не такие мы глупые, чтоб отставать!
Есть доля правды в его словах. С целью привлечь паству, в мечетях с некоторых пор устраиваются особые чаепития, духовные концерты, песнопения и даже нечто вроде лекций на тему о пользе просвещения и гигиены. Больше того: находятся бойкие муллы, которые с помощью туманнейших иносказаний, рассыпанных в коране, решаются возвещать с минбаров, что мусульманство и коммунизм – две стороны одной и той же веры и что коммунизм искони предусмотрен и предсказан самим аллахом. «Нет ни зернышка во мраке земли, ни свежего, ни сухого, о котором не было бы сказано в священной книге!»
– Мы должны брать пример с Турции, – говорит Абдул-Фатах. – Там мечети оборудуются теперь совсем на новый лад: скамейки вместо ковров, играет музыка, молитвы поются по нотам.
– Скамейки? – удивляется Шамси. Бездушные жесткие доски вместо нежного, теплого ворса молитвенных ковриков? Музыка, песни, будто в театре? Нет, это ему не по нутру!
– В мечети будет открыт свободный доступ женщинам, – безжалостно продолжает Абдул-Фатах.
– Женщинам? – ужасается Шамси.
– А что ж в том дурного? Мы и здесь, в Баку, готовы их приглашать в мечети.
Шамси не верит своим ушам:
– Здесь, в Баку?
– Пусть лучше ходят в мечеть, чем в женский клуб! – разъясняет Абдул-Фатах.
С последним Шамси приходится согласиться: если б Ругя, вместо того, чтоб шляться в женский клуб, посещала мечеть, все, конечно, осталось бы по-старому. Согласиться, в конце концов, приходится Шамси и с тем, что советами Абдул-Фатаха относительно Балы не следует пренебрегать.
Шамси поехал на промыслы.
Он вырвет сына из недостойных рук – добром, хитростью, силой!
Шамси не был на промыслах с той поры, когда ездил туда за Баджи, и теперь, уже в начале пути, его поразили происшедшие за это время перемены. Внимание его привлекло красивое здание нового вокзала, выстроенного на месте невзрачного, старого здания. Вместо грязных вагонов промыслового поезда, тащившегося не быстрее, чем хороший фаэтон, он увидел свежевыкрашенные чистенькие вагоны электрички. Электричка Шамси понравилась: он любил благоустроенность и чистоту. Много перемен мог бы заметить Шамси и на самих промыслах, но по мере того как он приближался к цели своей поездки, все меньше интересовал его окружающий мир и все сильней разгоралось в нем одно-единственное желание – скорей увидеть сына.
Шамси разыскал дом и, пройдя длинную стеклянную галерею, робко заглянул в окно.
Он увидел Балу. Сын!.. Сердце Шамси забилось с такой силой, с какой не билось уже давно. Благодарение судьбе: сын жив, и в комнате, кроме него, никого.
Шамси решительно толкнул дверь и вошел в комнату. Бала сразу узнал отца. Шамси раскрыл объятия и застонал. Отец и сын бросились друг другу навстречу. Давно не проявляло грузное тело Шамси такой ловкости!
Шамси прижал Балу к груди и долго, долго не отпускал. Как сдержать отцу слезы, если не видел он своего сына три года?
Трудно сдержать эти слезы, в которых сливаются радость и печаль, особенно при виде ответной радости сына. Но убедившись, что Бала здоров, весел, опрятно одет, Шамси вскоре успокоился и принялся осматривать комнату.
Жилище показалось Шамси убогим, но он с удовлетворением отметил, что всюду царят порядок и чистота.
У окна стояли рядом два столика, на каждом – книги, тетради, чернильница.
– Это мой стол, – сказал Бала, указывая на ближний. – Здесь я учу уроки.
– А это что у тебя? – спросил Шамси, увидя на столике картонный, аккуратно склеенный домик.
– Это я сам сделал и раскрасил. У меня скоро будет из таких домиков целый город!
Шамси снисходительно улыбнулся, затем вздохнул:
– Ну что ж – играй, сынок, пока ты еще маленький!
Бала возразил:
– Это не игрушка, отец, а макет.
– Ма-кет?..
Бала принялся объяснять, но Шамси, так и не поняв, упрямо пробормотал:
– Все равно – игрушка!.. – Он перевел взгляд на соседний столик и спросил: – А этот – чей?
– Этот – матери.
– Матери? – удивленно переспросил Шамси и взял со столика книжку.
– Это азбука, новый алфавит, – деликатно подсказал Бала, видя, что Шамси вертит книжку в руках и не может прочесть ни одного слова. – Скоро у нас все книги будут напечатаны так.
– А ну, прочти что-нибудь, сынок, – попросил Шамси, ткнув пальцем в эпиграф к книге.
Бала бойко сказал:
– Здесь написано, что этот алфавит «знаменует собой целую революцию на Востоке». Это слова Ленина.
Шамси поспешно отнял палец: хватит с него революций! И взялся за иллюстрированный журнал. На фотографиях были изображены женщины с открытыми лицами, по виду азербайджанки.
– Это журнал «Женщина Востока», – снова подсказал Бала.
На одной из страниц Шамси увидел портрет пожилого мужчины. Мужчина был в старинного типа бешмете, с погонами на плечах, с белыми газырями на груди. С портрета смотрели на Шамси строгие и вместе с тем добрые глаза.
– А этот важный человек как сюда попал? – осведомился Шамси с невольным почтением в голосе.
– Это – «Первый борец за женское образование и творец нового алфавита Мирза Фатали Ахундов», – прочел в ответ Бала.
Шамси смущенно отложил журнал.
Немного поодаль стоял третий стол и рядом этажерка с книгами. Над столом висел портрет Ленина и тут же, чуть пониже, портреты Азизбекова и Шаумяна. Шамси, не спрашивая, понял, чей это стол.
– У вас тут все равно как в конторе, – сказал он, – столы, бумаги, чернильницы… Вот только кассы с деньгами не видать! – добавил он, усмехнувшись.
Бала ответил тоном, каким говорят взрослые:
– Не в деньгах счастье!
Шамси покосился на сына: он вдруг понял, что перед ним уже не тот мальчик, с которым расстался он три года назад.
– А учишься ты хорошо? – спросил Шамси, с любопытством разглядывая Балу.
– Я – третий ученик в классе!
– А много ли вас всего?
– Тридцать пять.
Шамси погладил сына по голове и сказал:
– Теперь ведь без науки – никуда… – Помедлив, Шамси испытующе спросил: – Не обижает он тебя?
– Нет, – ответил Бала, поняв, кого имеет в виду отец.
– А мать он тоже не обижает?
– Попробуй ее теперь обидеть!
– Ходят они куда-нибудь вместе?
– Вчера мы втроем ходили в кино. Смотрели «Броненосец Потемкин». Интересно!
«Втроем в кино?»
Ревность ужалила Шамси: вот бы и ему так ходить в кино с женой и с сыном!
Томительно медленно тянется время в разлуке с сыном, и быстро, как ветер, пролетает оно, когда сидишь с сыном рядом, разговариваешь с ним, гладишь по голове. Не успел Шамси наглядеться на сына, как вернулась с работы Ругя.
Она показалась ему изменившейся – быть может, из-за необычной для нее одежды. Но пышные формы, пленившие в свое время Шамси, сохранились, и прежний румянец играл на круглых щеках Ругя.
Шамси почувствовал нечто вроде обиды: обходится, видать, без него!
– Пришел проведать сына, – сказал он, не здороваясь и не вставая.
– Рада гостю! – непринужденно ответила Ругя и протянула Шамси руку. Она и впрямь не прочь была его повидать: он теперь хоть и не ее муж, но все же отец ее сына.
Шамси вяло протянул руку в ответ. Приятная теплота разлилась в его груди от прикосновения знакомой мягкой руки, но Шамси ожесточил свое сердце и грубо сказал:
– Давно ли я для тебя гость?
Ругя повернулась к Бале:
– Пойди, Бала, погуляй, – сказала она, – погода хорошая.
– Бала останется здесь! – гаркнул Шамси. – В кои-то веки пришел отец повидать сына, так и то не даете им наглядеться друг на друга!
Ругя пожала плечами. Бала остался.
– Не болеет? – спросил Шамси мягче, хотя уже знал от Балы, что тот здоров и не болел.
– Нет, ничего… Часто о тебе вспоминает… Любит тебя.
– А почему же ты его ко мне не посылаешь? Судебный исполнитель сказал, что сын обязан приходить к отцу.
– Думала, что ты отказываешься от сына, – ни разу не давал о себе знать.
– Отказываешься! А шайтановы алименты кто вам платит?
– Этого мало!
Ругя имела в виду отцовское внимание и ласку, но Шамси понял ее по-своему:
– Не люблю я хозяев на мой карман! – буркнул он. Подойдя к буфету, он открыл дверцу – на полке лежали хлеб и сыр. – Живете вы, я вижу, в самом деле, небогато, – молвил Шамси не то с жалостью, не то с пренебрежением.
Но Ругя, к его удивлению, бодро ответила:
– Хватает, не жалуемся!
– Это с твоих-то драных мешков – хватает?
– Мешки я давно забыла, сейчас работаю в ковровой артели.
– В артели!.. – поморщился Шамси. – Лучше, как говорится, иметь яйцо в собственность, чем курицу всем двором! Да и много ль у вас там, в этой артели, в ковровом деле понимают? Ковра от рогожки, верно, не отличают, не то чтобы отличить, скажем, кубинский ковер от казахского или ганджинский от карабахского.
