Текст книги "Мечты сбываются"

Автор книги: Лев Вайсенберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

– А для любого человека – умение вообще не распускаться! – немедля парировала Баджи.

Не такой человек Чингиз, чтобы забыть свою, даже давнюю, обиду, но и она, Баджи, не та, чтобы оставлять подобные колкости без ответа!

Гамиду ответ Баджи по душе: нахалам следует давать отпор! Однако театр не место для такого рода пикировок, особенно сейчас, когда речь зашла о столь важном и серьезном вопросе, как культурность.

– Разные люди, как сами видите, под культурностью понимают разное, – говорит он. – Но я убежден, что своеобразней и глубже всех раскрыл это понятие товарищ Ленин. Он понимал под культурностью не мертвое хранение известной суммы знаний, а активное, творческое применение знаний народными массами для развития общества, для правильного и успешного руководства жизнью.

Для Чингиза самое важное в споре – не ударить в грязь лицом. Вот почему он с апломбом восклицает:

– Ленин говорит так о культурности народных масс, а у нас сейчас идет речь об отдельном человеке, о нашем директоре, о Хабибулле-беке!

– Мне думается, что эта мысль товарища Ленина справедлива и в применении к отдельному человеку, – возражает Гамид. – В самом деле… Представим себе, что живет некий человек, накопивший огромные знания, но не желающий или неспособный передать их другим, – этакий скупой рыцарь знаний! Так вот – назвал бы товарищ Ленин такого человека культурным? Не думаю!

Баджи догадывается, куда клонит Гамид.

– Но если так… – начинает она неуверенно.

– Именно так! – горячо подхватывает Гамид, поняв Баджи. – Хабибулла-бек, конечно, скопил кое-какие знания, хотя они не так уже велики, как это мерещится некоторым его поклонникам, но я, откровенно говоря, не вижу, чтоб он по-ленински применял свои знания на пользу обществу, на пользу нашему театру.

– Слишком мало времени прошло с тех пор, как Хабибулла-бек у нас в театре, и я уверен, что он еще сумеет себя показать! – упорствует Чингиз.

– Боюсь, что для нас будет хуже, если он себя покажет!.. – Гамид переводит взгляд на Баджи и спрашивает ее: – А ты что скажешь на этот счет? Тебе и карты в руки: Хабибулла-бек, поскольку я знаю, твой старый знакомый?

О да, она с ним знакома лет пятнадцать! И, если даже забыть все дурное, что связано с его прошлым, она не заметила ничего хорошего и в его теперешней жизни. Как он относится к Фатьме, к своим детям! Как он высказывается об искусстве! Каким он показал себя в споре с Алексеем Максимовичем, как гнусно истолковал пьесу «Севиль», образ Гюлюш!

– От такого человека, как Хабибулла-бек, нашему театру вряд ли прибудет хорошее! – решительно заявляет она.

Сейфулла краешком уха слышит этот разговор. Оказывается, кое-кто из молодежи не слишком лестного мнения о директоре? Придется, пожалуй, вступиться за почтенного Хабибуллу-бека!

– Вот вы, молодые товарищи, часто толкуете о дисциплине, ссылаетесь на вашего Станиславского, на Сальвини, – говорит он, искоса поглядывая на Гамида. – Все это очень похвально – ратовать за дисциплину. Однако плохо то, что некоторые из таких пропагандистов дисциплины на деле сами же нарушают ее.

– А в чем вы видите нарушение? – спрашивает Гамид.

– В ваших слишком откровенных и далеко не лестных рассуждениях о новом директоре.

– Иметь свое мнение о директоре – значит, по-вашему, нарушать дисциплину?

– Если Наркомпрос назначает на пост директора театра того или иного человека – надо думать, там знают, что делают. И неуважительно относиться к такому человеку – значит, нарушать дисциплину. Это не позволено никому в театре… Даже тем, кому новый директор не по душе, кто в свое время с ним чего-то не поделил, не поладил.

Последнее – камешек в огород Баджи.

Чингиз, всегда готовый поддакнуть шефу, особенно если при этом можно поддеть кого-нибудь из своих недругов, вставляет с деланной серьезностью:

– В следующий раз, прежде чем назначить нового директора, в Наркомпросе посоветуются с нашей Баджи!

– И правильно сделают! – в тон ему отвечает Баджи. – Не с тобой же советоваться – ты и так всегда подпеваешь тем, у кого в данную минуту голос громче!

СУГУБО ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Перед дверью, обитой коричневой клеенкой, Баджи остановилась.

Вот он и вызвал ее! Как ей держаться с ним? Дать понять, что она ничего не забыла, не желает иметь с ним никаких дел? Ну, а если прав Сейфулла, говоря, что в Наркомпросе сидят умные опытные люди, знающие, кого назначить на пост директора театра? Забыть свою давнюю вражду и подчиниться?

Будь что будет!

Баджи постучалась, и вслед затем глухо донесся голос:

– Войдите!

Богато обставил новый директор свой кабинет! Громадный письменный стол, книжный шкаф красного дерева, кожаный диван с высокой дубовой резной спинкой и шкафчиками по бокам, красивый текинский ковер на полу, тяжелые портьеры на дверях и окнах.

А над столом – в большой золоченой раме портрет мужчины. На краткий миг он переносит Баджи в иные места, в иные времена… Восемнадцатый год, Петровская площадь. Незнакомец в солдатской шинели, с винтовкой в руке, его мягкий внушительный голос… Да, это он – Мешади Азизбеков! Кажется, что из глубины рамы смотрит живой человек.

– А-а… Баджи! – скрипучий голос Хабибуллы вернул Баджи к действительности. – Очень рад тебя видеть! – Хабибулла вышел из-за стола и, широко улыбаясь, двинулся навстречу. – Мне уже докладывали, что ты вновь приступила к работе. Что ж, в добрый час! Прошу тебя, садись, потолкуем!

– Спасибо…

– Прежде всего хочу поздравить тебя с замужеством, с дочкой! Я слышал, муж твой – хороший, интеллигентный человек. А дочка, говорят, будущая красавица! – Хабибулла осклабился. – Вся в мать!

– Спасибо…

За время, что Баджи не видела Хабибуллу, он заметно изменился – ссутулился, во рту появились металлические зубы, виски стали совсем седые. И одет он не так, как прежде: куда-то исчезла серая толстовка, служившая ему несколько лет, – ее сменил солидный темный двубортный пиджак.

– Так вот… – не спеша начал Хабибулла, закуривая папиросу, и стал пространно толковать о будущем азербайджанского театра, о намеченных к постановке пьесах, о том, как много в этих пьесах интересных, разнообразных женских ролей. – После твоего успеха в «Севили», в роли Гюлюш, нет у нас на эти новые роли более подходящей актрисы, чем ты! Я уверен, что ты с честью справишься! – заверил он.

Приятно слышать столь лестное мнение, если даже оно исходит от такого человека, как Хабибулла. Хочется верить, что оно искренно. Хочется думать, что оно заключает в себе честный призыв к работе.

– Спасибо… – с чувством промолвила Баджи.

Казалось, все сказано. Баджи собралась уходить. Легким движением руки Хабибулла удержал ее:

– Извини, еще минутку… Есть у меня к тебе одно сугубо личное дело. Надеюсь, уважишь?

«Какие могут быть у нас с тобой сугубо личные дела?» – готова была Баджи бросить в ответ, но все хорошее, только что слышанное от Хабибуллы, заставило ее сказать:

– Я слушаю вас…

Хабибулла вздохнул:

– Тебе известно, конечно, что мы с Фатьмой оформили наш развод – по ее желанию. Что ж, я сам давно понял, что наш брак был ошибкой, что мы – не пара… Однако есть и другая сторона в этом деле: наши дети. Я – отец, я их люблю, но теперь я лишен радости жить вместе с ними, а дети лишены ласки родного отца.

– Поскольку я знаю, вы сами этому причиной, – не сдержалась Баджи.

Лицо Хабибуллы приняло горестное выражение:

– Ах, Баджи… Семейная жизнь – дело сложное, и не всегда она так складывается, как мы того хотим. Извини, но тебе ли об этом не знать – вспомни твое неудачное первое замужество… Моя семейная жизнь тоже была нелегка. Не хочу говорить плохого про Фатьму – она твоя родственница. Но если быть откровенным, скажу, что этим разводом Фатьма не только лишила меня моих детей, не только отняла у них родного отца – она, быть может сама того не сознавая, губит их!

Баджи удивленно подняла брови:

– Я знаю Фатьму как любящую, заботливую мать!

– Любящая мать! – воскликнул Хабибулла с горькой усмешкой. – А как вяжется любовь с тем, что мать стремится искоренить в сердцах своих детей столь естественные и святые чувства, как любовь и уважение к родному отцу, вселяет в них ненависть к человеку, который произвел их на белый свет? Я пытался воздействовать на Фатьму через Ана-ханум. Увы! дочь перестала слушаться свою мать. Собрался было обратиться к Шамси, но старик в последнее время совсем из ума выжил: сам настраивает свою дочь против законного мужа, отца ее детей.

– Фатьма – свободная, взрослая женщина, она вольна поступать, как находит нужным, – заметила Баджи.

Хабибулла досадливо махнул рукой:

– Так могла бы ты, Баджи, говорить со сцены, выступая в роли Гюлюш! Но жизнь обычно расходится с театром… Ах, Баджи… У тебя самой есть ребенок, дочка, и ты должна меня понять. Как тяжко, как горько было б тебе, если б тебя лишили возможности жить под одной крышей с твоей дочуркой, отняли бы у тебя ее любовь!

Сердце Баджи дрогнуло. Но она отогнала свое невольное сочувствие и холодно ответила:

– Сохранить любовь детей – в вашей власти: для этого нужно лишь хорошо относиться к их матери и к ним самим.

– Я кормлю их, одеваю.

– Как видно, этого недостаточно.

– Я готов ради них сделать все, что нужно… Но как мне найти верный путь? Кто, кто мне поможет?.. – И вдруг, словно не в силах совладать с тем, что его томило и рвалось наружу, Хабибулла жалобно выкрикнул: – Ты, Баджи, должна мне помочь!

– Я?

Вот уж никак не ждала Баджи такого поворота!..

Хитрый, коварный Хабибулла!

Ему ли было забыть, что Баджи – свидетель многих его грязных дел и грехов? Ему ли было не признать в ней старого врага, не понимать, что теперь, когда он работает с ней бок о бок, необходимо во что бы то ни стало замирить ее, добиться, если не дружественных, то хотя бы не враждебных отношений?

Как достичь этого? Притворным добрым отношением к Баджи? Но у нее хватит ума понять, что этим он предлагает ей сделку, а на это она не пойдет. В свое время, находясь у власти, он предлагал ее братцу в обоюдных интересах, полюбовно миром покончить с враждой. И что ж из этого получилось? «Не может быть мира между мной и тобой, между рабочим народом и вами, мусаватистами!», – ответил тогда ее братец. Нет, эту парочку, сестрицу и братца, не так-то просто подкупить и замирить! К таким святошам нужен особый, более тонкий подход.

Хабибулла вспомнил, как лет десять назад, будучи арестован, он был вызван на допрос. Он был слегка простужен, его знобило, и он попросил следователя закрыть окно. Тому пришлось встать на подоконник и приложить усилия, чтоб сладить с неисправной фрамугой. Было ли дальнейшее в действительности или явилось плодом фантазии Хабибуллы? Так или иначе, он почувствовал, что следователь стал относиться к нему мягче. И Хабибулла сделал вывод – возможно, скороспелый, – что стоит побудить человека сделать тебе добро, как этот человек – конечно, в меру возможностей – будет продолжать идти по тому же пути. Удачный для Хабибуллы исход дела укрепил его в этом мнении. А когда Хабибулла вышел на свободу и поделился своим открытием с тестем, тот, казалось, нимало не удивившись, поддакнул: «Это все равно как у нас в торговле: кто уже вложил в дело рубль, тот вложит и второй!»

– Ты, Баджи, именно ты должна мне помочь! – в волнении, захлебываясь слезами, твердил теперь Хабибулла. – Я знаю, ты в последнее время сдружилась с Фатьмой, знаю, кто повлиял, чтоб она сбросила чадру, знаю, какую роль ты сыграла в нашем разводе, – я все знаю!.. – Он сделал успокаивающий жест рукой: – Не тревожься, я на тебя не сержусь: эту дуру Фатьму любой человек может на что угодно подбить… Но согласись: ведь отчасти и ты виной тому, что я теперь лишен семьи, детей и что они, несчастные, лишены отца… Увы, это так! Вот почему я и решаюсь обратиться именно к тебе: прошу тебя, Баджи, воздействуй на Фатьму, чтоб она – ради наших детей – не становилась бы моим врагом, не гнала бы меня от них и от себя самой… Прошу тебя!

Казалось, он говорил искренне. Была какая-то полуправда в его словах.

Но Баджи не спешила идти Хабибулле навстречу. Так ли обстоит дело, как он это изображает? Так ли уж сильно страдает он без своих детей и так ли уж необходимо им общение с таким отцом? Так ли стремится он сохранить любовь своих детей и так ли беспомощен, что нуждается в ее, Баджи, поддержке? Быть может, он, по обыкновению, прикидывается, лжет, задавшись какой-то неведомой ей целью?

А вместе с тем Баджи чувствовала себя смущенной, пожалуй, даже виноватой. Не слишком ли много взяла она на себя, подбив Фатьму на развод? Не лежит ли на ней ответственность за то, что она разлучила жену с мужем, лишила малышей отца, а самого отца – пусть плохого, недостойного, но все же отца – родных детей? И теперь, после всего, что услышала она от Хабибуллы, не следует ли ей, в самом деле, повлиять на Фатьму, попытаться восстановить семью?

Хитрый, коварный Хабибулла!

Обратив темные стекла очков к Баджи, он терпеливо выжидал ответа.

– Так, значит, поможешь? – спросил он, почувствовав, что тронул сердце Баджи.

О, если б могла Баджи прочесть правду в его глазах, скрытых за темными стеклами очков!

– Я поговорю с Фатьмой, – ответила она…

Разговор с Фатьмой был коротким.

Лишь на одно мгновение задумалась, заколебалась Фатьма… Отец ее детей? Может быть, в самом деле, пойти на уступки? Но, вспомнив злое лицо, брезгливую усмешку Хабибуллы и то чужое, враждебное, что пролегло между ним и его детьми, она тут же опомнилась:

– Нет, Баджи, нет!

– Обдумай, Фатьма, хорошенько.

– Слишком поздно, назад нет пути!..

Баджи передала Хабибулле решение Фатьмы. Он с печалью в голосе сказал:

– Мы сделали все, что могли. Не наша в том вина, что Фатьма не хочет прислушаться к голосу разума, к зову сердца. Пусть это останется на ее совести!

И он безнадежно развел руками.

В душе, однако, Хабибулла был удовлетворен исходом дела. Он вовсе не думал вновь сближаться с нелюбимой, презираемой, опостылевшей ему Фатьмой. Аллах избави! А затея впутать Баджи в его отношения с Фатьмой, заставить Баджи стать его союзницей, конечно, сыграет свою роль. Да, правильно он поступил, начав всю эту болтовню насчет страданий отца и детей.

Оставшись наедине, Хабибулла самодовольно ухмыльнулся: истинно умный человек в любых условиях не пропадет!

АГИТБРИГАДА

Подумать, чего только не творят кулаки, сельские муллы и кочи, стремясь помешать работе ненавистных им колхозов!

В одном селении подожгли здание правления колхоза, в другом разрушили дамбу на берегу реки Куры и затопили большой участок колхозной земли. Кулацкие банды то и дело нападают на колхозников, грабят их, а в одном из селений зверски убили активиста, члена АзЦИКа.

Враги колхозного строя орудуют не только силой, но и хитростью. В Шамхорском районе, например, с целью отвлечь крестьян от весеннего сева хлопка на колхозных полях, они распустили слух, что найдена могила святого имама Али, чудесным образом исцеляющая любые телесные недуги, и толпы легковерных крестьян устремились туда, бросив работу.

Об этой злой вражеской затее сообщает сейчас радио; его слушает группа актеров, сидящих на скамейке в театральном дворике, в ожидании начала репетиции.

– Вот ослы деревенские! – во весь голос восклицает Чингиз. – Верить в подобную чушь! Не представляю, как этакая темнота сумеет работать в сложном коллективном хозяйстве!

– Научатся люди! – обрывает его Гамид. – Хода истории ни кулакам, ни сельским муллам, ни кочи не остановить! И так или иначе, в тридцать третьем году коллективизация у нас в Азербайджане будет завершена!

Чингиз бросает на Гамида недружелюбный взгляд. Неприятный малый этот Гамид! Стоит ему, Чингизу, высказать какую-нибудь мысль, как Гамид суется с возражениями. Всегда и всюду хочет показать, что он умней всех.

– А тебе известно, что на Северном Кавказе, на Волге коллективизацию предполагают завершить гораздо раньше – в тридцать первом году? – спрашивает Чингиз, прищурившись.

– Там другие условия.

– То-то что другие! – Чингиз делает многозначительный вид. – Азербайджан – это не Россия! И здесь с коллективизацией может начаться такое, чего и не придумаешь!

Баджи прислушивается… Азербайджан – не Россия? С этим спорить не приходится. Она, Баджи, читала постановление ЦК партии о коллективизации и поняла, какую важную роль играет своеобразие условий в отдельных республиках и даже районах. Все это так… Но почему некоторые люди стараются не только учесть это своеобразие, сколько всячески раздуть его, превратить в какую-то непроходимую пропасть? Пусти таких болтунов по этой дорожке – они вкатятся прямо в мусават! Неужели так мало между Россией и Азербайджаном общего, чтоб только толковать о различии?

И Баджи решительно говорит:

– Не оглянемся, как пролетит время – наступит год тридцать третий и здесь, как и в России, пройдет коллективизация.

Откуда у Баджи такая уверенность – у нее, у городской жительницы, знакомой с деревней лишь по тем коротким наездам в прибрежные селения на Апшероне, чтоб в жаркие летние дни освежиться ветром с моря, прохладной соленой волной?

Откуда?

«Я знаю, почему ты так говоришь: у тебя муж – русский!» – читает Баджи в глазах Чингиза.

Однако он не произносит этих слов: видно, пошли впрок оплеухи, полученные на репетиции «Ромео и Джульетты».

Впрочем, и Баджи с тех пор кое-чему научилась. Теперь она не дала бы волю своим рукам – грубо, да и неумно убеждать людей оплеухами. А если б Чингиз вымолвил то, что прочла она сейчас в его глазах, она бы спокойно ответила ему:

«Не потому, националист, я так говорю, что у меня муж русский, а муж у меня русский потому, что для меня все нации равны и потому что пути у нас и у русских – одни!»

Мало-помалу разговор о трудностях коллективизации разгорается, грозит перейти в ожесточенный спор.

Сейфулла берет примирительный тон:

– Не будем спорить, друзья, не будем ссориться! Нам-то, в сущности, какое до этого дело? Ведь мы не крестьяне, мы – актеры. Наше дело – служить искусству, играть!

А звонок, возвещая начало репетиции, словно подтверждает сказанное и обрывает спор…

«Нам-то, в сущности, какое до этого дело?»

Ближайшие дни, однако, показывают, что к событиям, развертывающимся в деревне, многие в театре относятся далеко не так безразлично, как Сейфулла.

Оживленней, чем прежде, идут разговоры, что людям театра следовало бы способствовать делу коллективизации. Как и чем? Разумеется, пустив в ход оружие, которым они владеют, – свое искусство.

Тут же рождается мысль: средствами театра показать крестьянам вредность происков кулаков, сельских мулл и кочи. Кто-то облекает эту мысль в практическую форму: нужно направить в районы театральную агитбригаду.

Разве можно, особенно молодежи, оставаться равнодушной к таким планам? Многих увлекает серьезность задачи, некоторых манит перспектива увидеть новые места, новых людей. Дни стоят знойные, и кое-кому просто хочется покинуть душный, пыльный город, подышать свежим воздухом полей и гор, досыта насладиться персиками, абрикосами, виноградом. Итак, да здравствует молодежная театральная агитбригада!

Затею молодежи не прочь одобрить и новый директор театра.

В глубине души Хабибулла рассчитывал, что в беспокойных районах бригада встретит враждебный прием, столкнется с трудностями, и это надолго отобьет у актеров охоту совать свой нос, куда не следует. Если же бригаде повезет и она выполнит свою задачу, то и в этом случае он, Хабибулла, не прогадает: ведь это он, директор театра, способствовал созданию и поездке агитбригады в район!

Хабибулла поделился своими соображениями в малом кругу, и там, внимательно выслушав его, пришли к тому же мнению. Надо рискнуть!

На собрании агитбригады возник вопрос о репертуаре.

– Нужно обратиться в союз писателей. На то они и писатели, чтоб состряпать для нас подходящую пьеску, – предложил Чингиз.

– А я считаю, что мы справимся сами, – есть для этого у нас подходящий товарищ, – возразила Баджи.

– Так сказать, собственный Шекспир! – с усмешкой бросил в ответ Чингиз, смекнув, кого имеет в виду Баджи.

Впрочем, и всем остальным понятно, что речь идет о Гамиде: он пишет стихи, фельетоны, время от времени в газетах, журналах появляются его статьи.

Гамид ничуть не обиделся.

Да он и сам невысокого мнения о своих писательских талантах. Но как раз в эти дни он размышлял о написании такой пьески для агитбригады и даже набросал основные линии сюжета, персонажей, характеров. Если товарищам угодно, он расскажет о наметках этой пьески.

– Просим, просим! – раздались голоса.

– Ну, тогда слушайте!..

Наши дни… Один из хлопковых районов Азербайджана… Мулла Меджид сидит с друзьями – кулаками и кочи, сговариваются отвлечь колхозников от весеннего сева хлопка. Для этого ими пущен слух, что обнаружена могила имама Али, исцеляющая телесные недуги людей и домашних животных… Толпы крестьян покидают колхозные поля, устремляются к чудодейственной могиле. Мулла Меджид и его сообщники выманивают у крестьян трудовые деньги. Приходит для крестьян пора тяжелых испытаний, но в конце концов заблуждения рассеиваются, крестьяне возвращаются к колхозным полям, и трактор вспахивает место мнимой святыни, сравнивает его с землей…

Лица слушающих раскраснелись.

Да, это как раз то, что нужно! Каждому хочется внести дополнения, поправки. Но все признают, что замысел Гамида живой, политически острый. Вот тебе и «так сказать, собственный Шекспир»!

– Я предлагаю просить Гамида написать для бригады такую пьесу! – воскликнула Баджи. – Если Гамид возьмется – он напишет!

Была ли Баджи убеждена, что Гамид справится с задачей? Или только хотела вселить в него уверенность, подобно тому как он нередко поступал с ней? А может быть, сама того не сознавая, стремилась лестными словами загладить свою неясную перед ним вину?

Так или иначе, все поддержали Баджи, а спустя несколько дней Гамид принес в театр готовую агитпьесу «Могила имама».

Оставалось распределить роли, наметить актерский состав бригады. Гамиду, как автору пьесы и будущему постановщику, предоставляется решающее слово.

Гамид назвал несколько имен. Из молодых актрис – Баджи и Телли. Из актеров – два-три молодых человека, среди них – Алик.

Не у дел оказался Чингиз: отдалившись от творческой работы, он мало-помалу превратился в человека для поручений при режиссерах и театральной администрации. Эта роль не тяготит его, и с некоторых пор он не претендует на участие в спектаклях как актер.

Сегодня, однако, он задет за живое. Этот зазнайка Гамид считает, что он, Чингиз, недостоин участвовать в бригаде? Эка невидаль – выступать в районе перед темным мужичьем! Нет, здесь дело совсем не в этом! Гамид действует так потому, что он, Чингиз, усомнился в его драматургических талантах. Мстительный, оказывается, этот доморощенный Шекспир! Да к тому же тщеславный: лезет в руководители бригады. Он, Чингиз, поставит зазнайку на место!

– Боюсь, что наша молодежь не справится с такой ответственной задачей, если будет полагаться только на свои собственные силы, – говорит Чингиз, делая озабоченное лицо. – Я считаю, что для руководства бригадой следовало бы пригласить кого-нибудь из наших старших товарищей, опытных мастеров сцены.

Большинство не согласно с Чингизом: в бригаду вошли даровитые ребята, во многом ничуть не уступающие старикам. Пусть молодежь самостоятельно испробует свои силы! Впрочем, ничего дурного не произойдет, если художественным руководителем бригады будет старший опытный товарищ.

Кого пригласить на эту роль? Лучшего руководителя, чем Виктор Иванович или Али-Сатар, пожалуй, не найти. Но Виктор Иванович с головой ушел в новую постановку, грех отрывать его от работы, Али-Сатар с Юлией-ханум в летнем отпуске, на даче. Присутствующие называют еще два-три имени. Нет, все не то!

– Я предлагаю обратиться к уважаемому старому актеру, к гордости нашего театра, к товарищу Сейфулле! – с пафосом восклицает Чингиз.

Участникам бригады не слишком улыбается подобная кандидатура: Сейфулла заносчив, постоянно препирается с молодежью, носится только со своими подшефными – Телли и Чингизом. Однако отклонить кандидатуру открыто никто не решается: для того чтобы выступить против видного старого актера, нужно иметь более веские, более убедительные доводы.

– Возражений, по-видимому, нет? – спрашивает Чингиз, уверенным взглядом обводя присутствующих и, не дожидаясь ответа, торопливо заключает: – В таком случае, будем надеяться, что мы получим согласие нашего уважаемого товарища Сейфуллы!..

Долго и капризно отнекивался Сейфулла от предложенной ему чести. А согласившись, выговорил условие: он не будет заниматься административно-хозяйственными делами бригады, пусть дадут ему для этой щели помощника – Чингиза…

Когда работа над спектаклем близилась к концу, Хабибулла вызвал к себе руководителя бригады Сейфуллу и Чингиза.

Потолковав о подготовке к отъезду, уточнив маршрут и срок пребывания бригады в районе, Хабибулла, как бы вскользь, заметил:

– Вы, друзья, не слишком усердствуйте там. Берегите актеров и самих себя, не лезьте на рожон, не то подстрелят вас шамхорцы, как куропаток. Они на этот счет мастера! В восемнадцатом году они в таких делах отличились.

И Хабибулла принялся рассказывать, как в январе восемнадцатого года, у станции Шамхор, подверглись нападению революционные солдаты, возвращавшиеся с турецкого фронта. Рассказывал Хабибулла подробно, со знанием дела, умалчивая однако, что нападения эти были организованы контрреволюционным закавказским комиссариатом, состоявшим из меньшевиков и эсеров, мусаватистов и дашнаков, и что целью комиссариата было добыть оружие для своих «национальных» полков и уничтожить революционную силу, на которую мог бы опереться большевистский комитет края.

Давно забытые события! Для чего так подробно, так ярко рассказывал о них директор?

Ни Сейфулла, ни Чингиз не смогли бы ответить на этот вопрос. Они лишь чувствовали, что за словами Хабибуллы скрывается некий второй, неясный для них смысл. Хотел ли директор сказать, что за десять с лишним лет ничего не изменилось в тех краях, куда сейчас направлялась агитбригада? Намеревался ли вселить страх, сомнение в успехе поездки? Или, может быть, даже давал понять, что был бы рад неудаче?

ГОСТЬЯ

Как раз в эти дни, проездом из Москвы с олимпиады, прибыл в Баку на гастроли узбекский театр.

На вокзале гостей дружески встретили работники искусств. Музыка, цветы, приветствия, корзины с лучшими сортами винограда!

Среди встречавших была Баджи. Вмиг увидела она знакомую угловатую фигуру, лицо с рябинами.

– Халима, милый друг!

Халима спрыгнула со ступенек вагона прямо в объятия Баджи, едва не сбила ее с ног. Ну как тут было не расхохотаться? Халима, милый друг! Какая она стала взрослая, солидная, как похорошела! Сколько лет не виделись подруги? Три года? Как быстро летит время! Нет-нет, она, Баджи, не позволит гостье тащить чемодан!..

Так вот почему чемодан оказался таким тяжелым – он полон подарков. Чего только здесь нет! С виду подарков больше, чем вещей Халимы. Неужели в Баку у нее столько друзей?

В руках Халимы три тюбетейки, вложенные одна в другую. Одна из них, расшитая нежными цветами, для Баджи; другая, вышитая золотой крученой ниткой, для Саши; третья, маленькая, для Нинель. Не нужно думать, что Халима забыла о тете Марии, но тетя Мария не в том возрасте, чтоб щеголять в тюбетейке, – для нее припасен у Халимы узбекский шелковый платок!

Но вот чемодан опустел, вещи разложены по местам, и подруги, усевшись рядышком на диване в номере гостиницы, рассказывают друг другу о своей жизни.

Баджи говорит о работе в театре, о Саше, о дочке. За эти три года было немало радостного, были, конечно, и трудности и неприятности – без них, увы, не обойтись. Но теперь снова все хорошо, не сглазить!

Лицо Халимы озаряется радостью, куда-то исчезли его неправильные черты, даже рябины.

– А как наша Телли? – интересуется Халима.

Хвастать успехами Телли не приходится, но Баджи не хочется злословить.

– Надо бы тебе самой повидаться с ней, потолковать, – говорит она уклончиво.

– Я мельком видела ее на вокзале, но она быстро куда-то скрылась. Она по-прежнему с Чингизом?

– Да…

Обе умолкают, хотя у каждой есть кое-что сказать на этот счет.

– А Гамид как? – прерывает молчание Халима.

Баджи оживляется:

– О, он у нас молодец! Работает режиссером, самостоятельно поставил уже не одну пьесу, переводит на азербайджанский пьесы русской и иностранной классики, а сейчас сам написал для нашей молодежной агитбригады пьесу «Могила имама». Талантливый человек!

Приятно хорошо говорить о людях. И так же приятно слушать о людях хорошее. Особенно, если при этом то и дело откусываешь от туго скрученного жгута сладкой сушеной чарджуйской дыни.

– Дружишь с Гамидом? – спрашивает Халима.

– Дружу. Он помогает мне в работе… По-товарищески.

Снова молчание: не так-то просто после трех лет разлуки обо всем рассказать даже близкой подруге.

– А здоровье его как?

– Здоровье-то, увы, неладно.

– Лечится?

– Лечится, да толку что-то мало.

– Жаль…

Обо всех друзьях и знакомых расспросила Халима. Пришел черед самой отвечать на расспросы Баджи.

О, и у нее за эти три года событий не мало! Из писем Баджи, конечно, знает, что она, Халима, работает в Ташкентском театре, что вышла замуж за агронома, что у них есть уже ребенок, мальчик. Но разве живую беседу сравнишь с написанным на бумаге?

– Довольна ты своим мужем? – спрашивает Баджи.

Да, Халима довольна. Муж у нее хороший, добрый человек, член партии, специалист по хлопку. Не чета первому!

– Красивый? – любопытствует Баджи.

– Красота нужна на свадьбе, а любовь – всюду и везде! Так у нас в Узбекистане говорят.

– Значит, любит тебя?

– Любит, уважает, крепко бережет. Даже чересчур!

– Как это – чересчур?

Халима вздыхает:

– Очень ревнивый!

– А-а… А ты, Халима?

– Я уверена в его любви.

– Да не о его любви я спрашиваю, а о твоей ревности! Ты-то его ревнуешь?

– Какая женщина не ревнует, если любит? Конечно, и я своего немножко ревную.

– Немножко! – Баджи с горечью усмехается. – Ты, Халима, – счастливица! И такой же счастливец мой Саша: вычитал где-то, что ревность – пережиток собственнического строя, и успокоился. Пережиток! Писать так в книгах и говорить так – легко. А вот как бороться с этим шайтановым пережитком – об этом почему-то никто не пишет, не разъясняет.

– Что ж, по-твоему, инструкции на этот счет составлять или техникум по борьбе с пережитками организовывать?

– А почему бы нет? – не то в шутку, не то всерьез спрашивает Баджи в ответ.

– Да потому что ревность – личное дело человека.

– А по-моему – государственное!

– Глупостей не говори!

– Это не глупости! Я на днях из-за этого шайтанова пережитка две ночи не спала, встала с опухшей головой и пропустила репетицию. А если б наше государство в такие дела вмешивалось, такого бы не получилось.