Текст книги "Мечты сбываются"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
– Ну, тогда слушай!..
В песенке той девушка шутя спрашивала юношу: что стал бы он делать, если б она превратилась в просо, высыпавшееся из его рук? Юноша, так же шутя, отвечал: он стал бы наседкой с цыплятами и быстро бы это просо склевал! Девушка посмеивалась: стоило б ему превратиться в наседку, как просо вмиг обратилось бы в куропатку и скрылось бы в облаках, – тогда что стал бы он делать? Юноша отвечал: он стал бы соколом и сумел бы ее настичь! Девушка подзадоривала юношу: куропатка обратилась бы в газель и убежала бы в горы. Юноша не оставался в долгу: он стал бы в таком случае стрелком и подстрелил бы газель! Девушке хотелось поставить юношу в тупик: а если б газель стала яблочком и спряталась бы в кованом сундучке, – тогда что стал бы он делать? А юноша, не теряя решимости, отвечал: он стал бы ключом и отпер бы тот сундучок!..
Наивная, игривая, поэтичная песенка!
– Это – «деишмэ», народная песня-диалог, – пояснила Баджи, окончив: она всегда пользовалась случаем щегольнуть не только талантом, но и своей ученостью.
– Ты хорошо спела!
– Правда?
Еще сегодня утром она дала себе зарок не очень-то доверять похвалам: в театре их наслушаешься вдоволь – не разберешь, где правда, где лесть. Но сейчас ей хотелось верить.
Саша сидел, облокотившись о столик. В свете лампы его русые волосы казались еще светлей. Баджи всматривалась в него и только сейчас заметила, что рука его лежит на ее толстой клеенчатой тетради, забытой второпях перед уходом.
Сердце Баджи екнуло: а вдруг он прочел то, что она о нем писала? Он имел право заглядывать в ее письменные работы, но разве мог он предполагать, раскрыв одну из ее тетрадей, что проникнет в ее «хранительницу тайн»?
– Саша, ты знаешь, что я была замужем? – спросила она неожиданно для самой себя, дивясь и страшась этого вопроса, который давно хотела ему задать.
Он не ответил, и она, опустив глаза, добавила:
– За кочи…
Тогда Саша сказал:
– Не надо об этом.
Баджи поняла: он знает, конечно. Как глупо было думать иначе, обманывать себя! Воздвигнутая ею хрупкая стена рухнула, и Баджи упрямо сказала:
– Я хочу, чтоб ты знал все, все!
Она принялась рассказывать. О, как стыдно, как трудно, как больно ей ворошить те страницы ее жизни!
Саша чувствовал это, пытался ее остановить, но она движением руки сама останавливала его и продолжала свой рассказ.
Она говорила долго, не таясь, и рассказала все. Она лишь умолчала о той рыжеволосой с накрашенными щеками и золотыми зубами, к которой ока приревновала ненавистного Теймура и которая била ее пухлым зембилем по лицу под смех базарных зевак, – рассказать об этом было свыше ее сил.
– Та жизнь – позади, – сказал Саша, когда она умолкла. – Не будем о ней вспоминать!
Баджи сидела, понурив голову, прислушиваясь к дождю, шумящему за окном. О, если б он мог унести вместе с песком в пылью те прошлые годы, смыть следы минувших горестных событий!
Саша взял Баджи за руки, ласково обнял.
Сердце Баджи забилось… Саша, родной! Он понял ее и не осудил… Как хотелось теперь, чтоб он знал все, что написала она о нем в этой толстой клеенчатой тетради! Как хотелось, чтоб он узнал и все то, что еще не дописано, осталось в сердце! Как радостно, что он сейчас здесь, рядом с ней, что его рука обнимает ее. Как хотелось в ответ за все обнять его, расцеловать!
Но Баджи овладела собой и отстранилась, едва слышно промолвив:
– Не надо…
Что удерживало Баджи дать волю своим чувствам? Разве не мечтала она давно о такой минуте? Стыдливость? Робость? Следствие долгих веков женской неволи? Но разве не была она уже в столь многом открытой, смелой? Может быть – гордость? Но чем же ей было перед ним гордиться? Может быть, то, что в старой сказке побуждало царевну томить юношу, которому втайне – боясь признаться даже себе – она уже отдала свое сердце? А может быть, то, что заставляло девушку в песенке «деишмэ» хотеть быть просом, высыпавшимся из рук, и куропаткой, скрывшейся в облаках, и газелью, убежавшей в горы, и яблочком, спрятавшимся в кованый сундучок?
Саша спросил ее:
– Почему ты такая?.. – И в голосе его прозвучало невысказанное желание, а в глазах, устремленных в ее глаза, была мольба.
Баджи не ответила.
Он взял ее за руки. И руки его показались ей горячими, властными, какими она их никогда не знала, и ее охватило томление идти навстречу этой силе и теплоте.
В наступившем молчании он прочел ее чувства и коснулся губами ее лба, глаз, щек. Теперь она не отстранялась, словно замерла. Тогда он снова обнял ее. Она повернулась к нему на мгновение, и он ощутил теплоту и нежность ее губ.
Часть четвертая
НОВЫЙ СЕЗОН
САЛОН ПОПОЛНЯЕТСЯ
Однажды, идя к Ляле-ханум, Хабибулла встретил инженера Кулля.
Они остановились, обменялись несколькими малозначительными фразами.
Впервые видел Хабибулла своего знакомца в столь мрачном состоянии духа. Желтое, осунувшееся лицо Кулля подергивалось, рука, державшая папиросу, дрожала.
«Похмелье», – понял Хабибулла.
И неожиданная мысль мелькнула у него в голове.
– Послушайте, Кулль… – мягко промолвил он. – Не хотели бы вы отвлечься от ваших невеселых дум? Я могу вам в этом помочь.
– Вряд ли… – буркнул Кулль.
– Тут, неподалеку, есть у меня один приятный дружеский дом, куда я сейчас иду и где вы, даю слово, не проскучаете, – продолжал Хабибулла, словно не услышав ответа Кулля.
Кулль угрюмо молчал.
– И рюмка превосходного французского коньяка, настоящего финь-шампаня, обеспечена там для вас! – искушающе подмигнул Хабибулла, тронув инженера за рукав.
Кулль вяло усмехнулся:
– Ну, если так…
Хабибулла сдержал слово. В салоне Ляли-ханум инженер был принят весьма приветливо, его щедро угостили французским коньяком, а любезная хозяйка столь мило улыбалась новому гостю, что Хабибулла ревниво подумал, уже не поторопился ли он, пригласив сюда Кулля.
Кулль встретил здесь кое-кого из старых знакомых, своего бывшего шефа Мухтар-агу, услышал весьма интересные разговоры. Особенно много толковали здесь о загранице. Кулль втянулся в беседу и принялся с увлечением рассказывать о своей жизни в Америке, о работе на нефтепромыслах компании «Стандарт Ойл», невольно идеализируя ту далекую жизнь и, казалось, забыв о пережитых им там тяжелых днях безработицы и нужды.
Бывший владелец промысла «Апшерон» почувствовал себя задетым.
– Незачем, инженер Кулль, вспоминать о далекой Америке – вспомните лучше, в каких прекрасных условиях вы работали у меня на «Апшероне»! – сказал он с обидой в голосе.
Мухтар-аге возразил Абульфас:
– Вполне понятно, почему инженер Кулль так хорошо отзывается об Америке – ведь это, уважаемый Мухтар-ага, страна, где любой предприимчивый человек может развернуть свои силы во всю ширь, не то что здесь! – Абульфас говорил со смешанным чувством восхищения и тайной досады: ведь именно таким предприимчивым человеком ощущал он себя всю жизнь, а вот здесь, в России, в Баку, судьба обделила его богатством и властью, подняв всего лишь до уровня управляющего домами.
А бек Шамхорский, в свое время владевший не одним десятком тысяч десятин земли, перешедшей к нему по наследству от прадедов и дедов, с небрежной самонадеянностью заметил:
– В жизни важна не столько предприимчивость, сколько счастье: оно – наша путеводная звезда!
Хабибулла метнул на бека недружелюбный взгляд.
«Посмотрим, как дальше ты проживешь с твоей путеводной звездой!» – едва не промолвил он со злой усмешкой, но тут же опомнился: чего им теперь ссориться – советская власть, отняв у бека Шамхорского его земли, казалось, сравняла этого богача землевладельца с сыном малоземельного помещика Хабибуллой.
Французский коньяк развязал языки – гости заговорили без боязни о том, что теснило их души.
Толковали здесь и о том, что волновало и тревожило в последнее время людей на промыслах, – но совсем в ином тоне и освещении. С чувством злорадства обсуждали налеты на советские представительства в Берлине, Пекине, Тяньцзине, Шанхае, на «Аркос» в Лондоне. Мстительный огонек сверкнул кое у кого в глазах, когда вспомнили об убийстве Войкова, и блеск надежды осветил эти же глаза, когда зашла речь об оппозиции в коммунистической партии. Неужели подобные события не приведут к скорой гибели ненавистную советскую власть и партию большевиков?
Хабибулла и Кулль покинули дом Ляли-ханум во втором часу ночи. Оба были в хорошем расположении духа и расстались друзьями.
Да, Хабибулла сдержал слово: инженер Кулль в самом деле отвлекся от своих невеселых дум и в этот вечер не проскучал. И так повелось с этого вечера, что инженер стал захаживать к Ляле-ханум – подобно Хабибулле, на огонек…
Как-то в беседе с Хабибуллой Ляля-ханум посетовала, что ее дом мало посещают люди искусства, и дала понять, что Хабибулла, как работник управления театрами, мог бы помочь восполнить этот пробел. Хабибулла, всегда готовый услужить Ляле-ханум, не преминул пригласить от ее имени кое-кого из театральной среды.
Сейфулла принял приглашение с большой охотой: не его, Сейфуллы, вина, если кое-кто из его коллег, кого он готов был считать своими старыми друзьями – такие, скажем, как Али-Сатар и Юлия-ханум, – зазнались и стали в последнее время пренебрегать его дружбой; к счастью, находятся еще люди, которые ценят его талант и зовут к себе в дом.
Охотно приняли приглашение и Телли с Чингизом. Да и как отказать такому человеку, как Хабибулла-бек, хотя и не являющемуся их непосредственным начальством, но все же видным работником управления театрами, могущим, при желании, повлиять на судьбу актера? На радостях Телли захотелось удружить Баджи и она даже собралась намекнуть Хабибулле, что неплохо б прихватить с собой ее подругу, но Чингиз удержал ее от этого шага, говоря:
– Ты уже не раз приглашала Баджи на вечеринки и всегда нарывалась на отказ – хватит тебе унижаться перед этой недотрогой! Ко всему, поскольку я знаю, у нее с Хабибуллой-беком есть какие-то старые счеты, и вряд ли он нас поблагодарит за такую гостью…
Не впервые привелось Сейфулле бывать среди людей, подобных завсегдатаям салона Ляли-ханум.
Правда, в свое время он не был в этой среде на положении равного – его приглашали только как актера, которому надлежало развлекать и ублажать хозяев дома и гостей забавными сценками, рассказами, анекдотами. Он исполнял все это с искоркой таланта и неизменно пользовался снисходительной симпатией. И вот теперь, очутившись в знакомой, хотя и поблекшей обстановке, он вновь пустил в ход свой запыленный репертуар и вновь снискал у зрителей одобрение и успех.
Пришелся здесь ко двору и Чингиз – красивый, бойкий и, видимо, услужливый молодой человек. Побольше б таких в наш век своеволия и дерзости!
Но подлинное восхищение вызвала у всех Телли. Она забавляла гостей песенками и танцами из западных оперетт, мило кокетничала с мужчинами, не отказывалась от вина, несмотря на внешне строгие, но, в сущности, одобрительные взгляды Абульфаса; он давно смирился с тем, что его дочь – актриса, и теперь, в этой среде, ему даже льстил ее успех.
Понравилась Телли и хозяйке дома. Ляля-ханум оказала ей немало внимания, а когда возник у них женский разговор о платьях, она перелистала вместе с гостьей не одну страницу журнала дамских мод, недавно присланного ей из Парижа двоюродными сестрами.
На этом дело не остановилось. Хозяйка повела гостью в спальню и, раскрыв зеркальный шкаф, извлекла оттуда висящее на вешалке богатое вечернее платье василькового цвета с большим вырезом на груди и на спине, с богатой серебряной вышивкой, обвивавшей стан.
Глаза Телли загорелись:
– Какая красота!
– Это тоже прислали мне сестры из Парижа, – сказала Ляля-ханум, протягивая гостье платье.
Бережно взяв его за плечики и приложив к себе, Телли взглянула в зеркало.
– Словно на меня сшито! – воскликнула она восхищенно.
– Несколько лет назад это платье было «дернье кри», – сказала Ляля-ханум и, видя, что Телли ее не понимает, пояснила: – По-французски это означает «последний крик» – последний крик моды. Я решила его перешить, да все как-то не соберусь.
– Дернье кри… – медленно повторила Телли, не сводя глаз с платья и стараясь запомнить это выражение. – Дернье кри… Хотелось бы мне, Ляля-ханум, иметь в Париже таких замечательных сестер, как ваши! Можно себе представить, какой интересной жизнью они там живут!
Как и в тот вечер, когда Хабибулла впервые привел сюда инженера Кулля, гости засиделись допоздна.
На прощанье хозяйка сунула Телли два толстых журнала дамских мод, покровительственно любезно шепнув:
– Это вам в подарок, Телли-джан, надеюсь, мы будем друзьями, – и дружески ее обняла.
Телли была растрогана. Конечно, два журнала мод, которые она прижимала к груди, не сравнить с платьями, какие некоторые счастливицы получают в подарок из Парижа. Но для первого знакомства с такой милой женщиной, как Ляля-ханум, все вместе взятое представлялось достаточно приятным.
Хабибулла, стоя неподалеку, прислушивался к их оживленному щебету и с умильной улыбкой взирал то на одну, то на другую, словно не в силах понять, кто ему больше нравится – старый и верный его друг Ляля-ханум с ее умом и светским тактом или эта актриска Телли с ее кокетливой челкой и игривым, так много обещающим взглядом.
ДЕРЕВЯННЫЙ МЕЧ
Разговоры на политические темы, французский коньяк, песенки и танцы Телли – все это, конечно, развлекало завсегдатаев салона Ляли-ханум.
Но иногда хотелось чего-то более острого – такого, от чего быстрее бежит кровь по жилам, сильней бьется сердце. Для осуществления этих желаний здесь имелось испытанное средство – ломберный столик, покрытый зеленым, слегка тронутым молью сукном.
Играли здесь в «девятку», в «макао» и притом только на золото – советские бумажные деньги в ход не шли. Играли азартно – слишком много было потеряно, чтобы цепляться за жалкие остатки.
Случалось, правда, что наряду с золотом шли в качестве ставок нефтепромыслы, дома, пароходы. Давно не принадлежали они их бывшим владельцам, и все же никто из игроков не протестовал. Казалось, для этого есть достаточно оснований: на международном рынке нефтяные короли и спекулянты по сей день скупали у российских эмигрантов старые акции нефтепромышленных предприятий, национализированных советской властью. Котировались эти акции, разумеется, чрезвычайно низко, подобно тому, как и здесь, за столиком с зеленым сукном, богатый нефтепромысел, большой доходный дом, пароход, ценимые прежде в десятки тысяч рублей, нередко шли теперь в качестве ставки против небольшой, но реальной стопки в два-три десятка золотых монет.
Помня печальный пример картежника-дяди, пустившего на ветер наследство Бахрам-бека, и оставившего племянника нищим, Хабибулла с давних пор избегал играть в карты. Но здесь, в салоне Ляли-ханум, стремясь идти в ногу со всеми, он время от времени подсаживался к карточному столику с тем, чтобы выиграть или позволить себе проиграть одну-две золотые монеты.
В один из вечеров Хабибулле сильно повезло в игре – он несколько раз сорвал банк и положил в карман солидную горсть золотых. Особенно много проиграл ему Мухтар-ага. Стремясь отыграться, тот в пылу азарта предложил в качестве ставки некогда принадлежавший ему промысел «Апшерон». Хабибулла отказался, не желая рисковать выигрышем и, в случае новой своей удачи, нажить в Мухтар-аге врага. Мухтар-ага же, подзадориваемый остальными игроками, упорно настаивал, и Хабибулле, чтоб сохранить свой престиж, пришлось согласиться. Юрист Юсуф Агаевич наспех набросал купчую – так в подобных случаях практиковалось в салоне, – и она тут же легла в качестве ставки против горсти золотых монет, неохотно выложенных Хабибуллой.
Хабибулла не верил в удачу – все в жизни давалось ему с трудом. Но карта и в этот раз ему улыбнулась, и не прошло минуты, как он оказался обладателем купчей на промысел «Апшерон»…
Домой Хабибулла возвращался взволнованный, полный необычных мыслей.
Промысел «Апшерон»! Не раз шагал Хабибулла по его черной, жирной от нефти земле, осмотрительно переступая трубы, обходя рытвины и лужи. Немало встречал он там недружелюбных взглядов, вдоволь наслышался насмешливых слов. Много горьких переживаний было связано с этим промыслом «Апшерон»!
И вот теперь… Хабибулла нащупал в боковом кармане толстовки купчую… Теперь…
Конечно, он сознавал, сколь ничтожна реальная ценность такой бумаги в данный момент и сколь сомнительна ее правовая сила в будущем. И все же где-то в глубине души тлел огонек надежды: ведь пала же в свое время Парижская Коммуна, пала в восемнадцатом году советская власть в Баку, в Азербайджане – здесь она, правда, вновь восторжествовала, – пала советская власть в Венгрии и Баварии и вряд ли она там вновь победит, а стало быть, не исключено, что и здесь произойдут желанные перемены и этот нестоящий сегодня клочок бумаги станет со временем ключом к богатству, к власти, к сладостной мести этим Юнусам, Арамам, Газанфарам, всем этим ненавистным апшеронцам, всему рабочему люду… Что ж до того, что составлена эта купчая Юсуфом Агаевичем не по всем правилам старого закона, то ему, Хабибулле-беку, останется лишь посмеяться над законниками, задав им вопрос: уж не считают ли они, что подобные акты следовало своевременно оформлять в советских нотариальных конторах?
Много лет назад, мальчиком лет семи, Хабибулла смастерил себе деревянный игрушечный меч. Бегая по запущенному саду Бахрам-бека, он с детской яростью обрушивал свой меч на хрупкие ветки кустов, на нежные цветы. Он был достаточно смышленым и понимал, что меч его деревянный, игрушечный, а вместе с тем что-то заставляло его верить, что меч этот – настоящий. Кого рубил в своем воображении, кого хотел уничтожить деревянным мечом злой мальчик Хабибулла? Крестьянских ребят, видевших в нем ненавистного барчука, сына бека, притеснителя и обидчика их отцов? Детей, богатых соседей помещиков, ненавидимых им за наносимые ему обиды? Или, может быть, и тех и других? Далеко позади остались те годы, отцовский запущенный сад и деревянный игрушечный меч, истлевший где-то под кустом. Но вот и теперь, нащупывая в боковом кармане толстовки купчую на промысел «Апшерон», Хабибулла испытывал чувство, сходное с тем, какое испытывал он в далекие годы: чудилось ему, хотелось верить, что в руках у него настоящий меч…
Спустя неделю после знаменательного вечера явился к Хабибулле черномазый мальчишка из дома, где жила Ляля-ханум, с просьбой от нее – прийти.
Просьба Ляли-ханум всегда звучала в ушах Хабибуллы как приказание, и не успел мальчишка скрыться из виду, как Хабибулла уже трусил вслед за ним к знакомому дому.
Хабибулла застал хозяйку за чаем в обществе бека Шамхорского и сразу готов был впасть в ревнивое уныние, но, встреченный ею приветливей, ласковей обычного, приободрился и вскоре почувствовал, что приглашен неспроста.
Он не ошибся.
За чаем Хабибуллу подробно, с интересом расспрашивали о его прошлой деятельности мусаватиста, о его успехах, неудачах, трудностях в борьбе против советской власти, против большевиков.
Умело подчеркивая свои былые заслуги, умаляя значение неудач и находя им всяческое оправдание, Хабибулла своими ответами еще больше расположил к себе хозяйку и обычно мало любезного бека Шамхорского.
– Не находите ли вы, Хабибулла-бек, что ваша теперешняя служба в управлении театрами, хотя и всячески одобряемая нами, все же недостаточно значительна для такого старого, опытного, верного сына партии мусават, каким являетесь вы, и что в дальнейшем вы могли бы справиться с работой на более сложном и ответственном участке? – спросил его бек.
Барственная снисходительная манера, с какой говорил бек, раздражала Хабибуллу, но долгие годы угодливости в отношениях с такими людьми, как бек Шамхорский, заставили его и сейчас с притворным смирением ответить, что он готов по мере своих скромных сил заняться любой работой, какой посоветовали бы ему заняться его друзья и, в первую очередь уважаемая Ляля-ханум.
– Поскольку я знаю, Хабибулла-бек за время работы в управлении театрами приобрел немало друзей среди людей сцены, – сказала Ляля-ханум, сочетая с деловым тоном беседы ревнивый намек на Телли. – Не посоветовать ли нашему другу занять подобающее его культуре, дарованиям и живости характера место именно в этих кругах? Скажем, место директора театра?
Будто услышав эти соображения впервые, а в действительности предварительно обсудив их с Лялей-ханум, бек Шамхорский воскликнул:
– Вы – умница, Ляля-ханум, клянусь богом, самая умная женщина в Азербайджане! Вы не хуже большевиков понимаете, какую роль играет обработка духа народа в нужном нам направлении, и я вместе с вами верю, что такой человек, как Хабибулла-бек, мог бы с честью принять на себя высокотрудную, но благородную миссию противодействия тем разрушительным антимусульманским идеям, которыми пичкает нашу неискушенную наивную азербайджанскую толпу враждебный нам большевистский театр.
Витиевато, высокопарно изъяснялся бек Шамхорский, но смысл его высказываний был ясен.
– А разве я не проводил эту политику, работая в управлении театрами? – с обидой в голосе заметил Хабибулла.
– Проводили, Хабибулла-бек, и проводили с честью! – поторопилась заверить Ляля-ханум тоном, каким успокаивают ребенка. – Но в управлении вы находились под неусыпными взглядами вашего большевистского начальства, а в театре вы будете полновластным хозяином, в подчинении у вас будет весь театральный коллектив. Подумайте, Хабибулла-бек, – место директора театра!
Мысль Хабибуллы заработала.
Да, это видное место, высокий оклад, много людей в подчинении. В сознании Хабибуллы промелькнул облик Телли – ее кокетливая челка, игривый обещающий взгляд.
Но… В городе есть много людей, знающих его прошлое, и не будет ли на таком месте слишком заметен бывший мусаватист, не будет ли это колоть людям глаза?
К черту сомнения, опасения! Ведь это именно такое место, где можно с завидным успехом и без особого риска действовать так, как угодно сидящим перед ним людям и тем, другим, за границей. Спасибо Ляле-ханум! Десять лет прошло с той поры, как он спас эту замечательную женщину от издевательств кочи Теймура, подле «Исмаилие», а добро, видно, не забывается.
Хабибулла готов был согласиться, но, вспомнив, как умело набивал Шамси цену, действуя вначале отказом, он сказал:
– Сейчас, после московского совещания по вопросам театра, предпринимать что-либо в наших интересах даже будучи директором – исключительно трудно, и я сомневаюсь, справлюсь ли я с таким делом. Кроме того, поскольку мне известно, свободной вакансии на место директора нет. Наконец, если б такая вакансия имелась, – вряд ли назначили бы на такое ответственное место бывшего мусаватиста.
– Об этом вы, Хабибулла-бек, не беспокойтесь! – уверенным тоном прервал его бек Шамхорский. – Вы только дайте нам свое согласие, а об остальном позаботятся ваши друзья, к слову сказать, более влиятельные в этих делах, чем вы полагаете, – добавил он многозначительно.
– Ваше новое положение даст вам возможность теснее сблизиться с нами… – мягко добавила Ляля-ханум, давая понять, что согласие Хабибуллы повлечет за собой прием в тот замкнутый круг самых близких и верных ее друзей – круг, о существовании которого Хабибулла догадывался, но который, увы, до сих пор был для него закрыт.
– Учтите, что мы дружески советуем вам не отказываться, – завершил бек Шамхорский, и в словах его Хабибулле послышалось нечто вроде предупреждения, угрозы.
Много лестных, ласкающих слух, убеждающих слов услышал в этот вечер от Ляли-ханум и от бека Шамхорского верный сын многострадального мусавата Хабибулла-бек Ганджинский. Мог ли он устоять?
И была еще одна, едва ли не самая веская причина дать согласие – купчая на промысел «Апшерон». Именно она побудила ее обладателя к решительному ответу. И хотя лежала она теперь не в боковом кармане его толстовки, а в ржавом железном ларце под половицей в чулане, давно забытое чувство силы и власти вновь охватило Хабибуллу, как в те далекие времена в отцовском запущенном саду, когда его мальчишеская рука сжимала рукоятку игрушечного деревянного меча.
В МАЛОМ КРУГУ
Не слишком ли рискованно поступала Ляля-ханум, столь широко и открыто приглашая людей в свой дом?
За показным радушием и гостеприимством хозяйки скрывались настороженность и холодный расчет: чем шире раскрыты двери дома, тем трудней заподозрить тайну в его стенах.
Гости, которых Ляля-ханум приглашала с внешне равной приветливостью, незаметно, но деловито делились ею на группы, причем располагались они как бы по концентрическим кругам.
В большой, внешний, самый дальний от хозяйки круг легко входили люди без особой рекомендации – такие, как Сейфулла, Телли, Чингиз, Юсуф Агаевич. В средний круг доступ был ограничен, и туда попадали люди, заслуживавшие бо́льшего доверия – такие, как Хабибулла.
И был, наконец, третий, самый близкий к хозяйке, малый круг, который насчитывал всего лишь несколько человек и доступ в который для всех прочих был исключен. Здесь были люди, поддерживавшие связь с мусаватистами-эмигрантами и выполнявшие их поручения не за страх, а за совесть. Время от времени они собирались в квартире Ляли-ханум без лишних глаз – ознакомиться с сообщениями из-за границы, наметить план действий, распределить роли в ожидании лучших времен.
Уже давно догадывался Хабибулла о существовании такого круга, мечтал туда попасть, но только теперь, после данного Ляле-ханум и беку Шамхорскому согласия занять место директора театра, он, к радости своей, увидел, что дверь сезама распахнулась наконец и перед ним.
Вскоре, однако, тщеславию его был нанесен чувствительный укол: на одно из собраний малого круга был приглашен также инженер Кулль, и невольно напрашивался нелестный вывод, что он, Хабибулла-бек, верный сын партии мусават, заслуживает не большего доверия, чем этот пьяница инженер.
Не успел Кулль сесть за стол и оглядеться, как перед ним оказалась бутылка, оплетенная соломкой, вместительная хрустальная рюмка и блюдечко с тонко нарезанными ломтиками лимона и сахарной пудрой. А вслед за тем посыпались на Кулля расспросы о положении дел на промыслах – кому, как не промысловому инженеру, знать об этом лучше других?
Ответы инженера не порадовали присутствующих.
– К сожалению, мы больше разговариваем и поглощаем чай за гостеприимным столом нашей славной хозяйки Ляли-ханум, нежели боремся с нашими врагами! – угрюмо промолвил бек Шамхорский, выслушав Кулля.
В ответ прозвучал унылый голос Мухтар-аги:
– А что же нам делать?
– Что делать?.. – Огромное одутловатое лицо бека раздулось, казалось, до предела, широкая ладонь сжалась в мощный кулак, готовый обрушиться на хрупкий столик с фарфоровым чайным сервизом, вдребезги разбить его. – Что делать, спрашиваете вы? Поджигать! Взрывать! Топить! Разве в свое время не пылали наши усадьбы, подожженные мужиками, которых подбили к бунту большевики? Пусть же теперь, в отместку большевикам, пылают их нефтепромыслы, лежат в развалинах их дома, идут ко дну их пароходы! С советской властью, с большевиками нужно бороться только огнем и мечом!
Казалось, бек обращал свои слова не столько к Мухтар-аге и всем присутствующим, сколько к самому Куллю.
Не преминул высказать свои соображения и Хабибулла – попав наконец в малый круг, он теперь не упускал случая поораторствовать, считая, что этим укрепляет здесь свое положение. Однако сейчас им руководило нечто большее, и начал он издалека.
– Поскольку инженер Кулль рассказывал нам главным образом о том районе, где я некогда действовал в качестве агитатора-мусаватиста и который мне хорошо знаком, я считаю своим долгом напомнить, что народец в этом районе подозрительнейший, хитрейший и вреднейший, и с ним необходимо соблюдать сугубую осторожность.
И Хабибулла принялся рассказывать о трудностях, с какими он в свое время сталкивался на «Апшероне», и о неудачах, которые он там претерпевал. Он рисовал те трудности и неудачи в самых мрачных красках и при этом чуть ли не восхищаясь бдительностью и политической прозорливостью апшеронцев, умевших вовремя разгадать и сорвать планы мусаватистов. И присутствующие, неоднократно слышавшие хвастливые разглагольствования Хабибуллы о его деятельности на промыслах, только диву давались: он ли это – самовлюбленный, самодовольный Хабибулла-бек, всегда представлявший все свои действия в наивыгоднейшем для себя свете?
– Пусть меня извинит уважаемый бек Шамхорский, – учтиво, но настойчиво продолжал Хабибулла, – если скажу, что методы, которые он предлагает, – мало действенные и, ко всему, весьма рискованные. Ну, подожжет наш человек промысел, – а что из этого получится? Потушат пожар – теперь это делается умело, быстро, – разыщут виновного – это теперь тоже, к сожалению, умеют делать – и уничтожат нашего человека, а с ним заодно, быть может, и многих других полезных, верных нам людей. Только всего!
– Вы, что же, предлагаете отказаться от нанесения материального ущерба советской власти, большевикам, на том лишь основании, что в таких делах имеется риск? – тяжело задышав, спросил бек Шамхорский. Он был возмущен: не успел этот горе-журналист попасть в избранный круг, как принялся учить именно тех, у кого есть все основания учить именно его самого! – Вам следовало бы, дорогой друг, брать пример смелости у наших беков-провинциалов, когда они защищали свои законные права против бунтующих мужиков!
– Я сам из тех краев – вы это знаете, – но нужно быть справедливым и к тем, кто проливал свою кровь за торжество мусавата здесь, в Баку, в марте восемнадцатого года, – с обидой в голосе сказал Хабибулла.
– Без толку ее проливали! – буркнул бек.
– Не с меньшим толком, чем те, кто не смог справиться с мужиками! – огрызнулся Хабибулла.
Его щуплая фигурка рядом с грузной тушей бека Шамхорского казалась ничтожной, но в эту минуту все в ней дышало воинственным пылом, бросало вызов беку.
Страсти готовы были разгореться, но Ляля-ханум строго прервала спорящих:
– Постыдитесь, друзья: сейчас не время для взаимных горестных упреков! Хватит!
Возможно, Ляля-ханум была права. Однако существо спора задело всех, и большинство встало на сторону Хабибуллы.
В самом деле: хорошо почтенному беку взывать к столь решительным действиям, поскольку ему нечего терять – его национализированную землю нельзя ни сжечь, ни взорвать, ни потопить; но разве могут пойти на такие дела нефтепромышленники, домовладельцы, судохозяева, видящие свое добро хотя и находящееся в руках большевиков, но по сей день целое и невредимое, а кое в чем, даже приумноженное? Поджигать? Взрывать? Топить? Неужели участью для их имущества должны быть пепел, руины, сумрак морского дна? Нет, конечно, это не метод борьбы! Нужно искать другие пути, быть может, не столь эффектные с виду, но по сути дела более действенные.
