Текст книги "Чертовски Дикий (ЛП)"

Автор книги: Ленор Роузвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Глава 19

ВАЛЕК

Люди так легко истекают кровью.

Даже альфы.

Зеркало в моей ванной в отеле подтверждает то, что я и так знаю: выгляжу я как дерьмо. Рану над моим виском закрыли шестью аккуратными швами, которые уже мучительно тянут кожу, стоит мне приподнять брови.

– Сука, – бормочу я, осторожно ощупывая припухшую плоть. – Великолепный дебют, Валек.

Мой первый день в новой команде, и я умудрился получить по черепу огнетушителем от испуганной омеги. Не совсем то впечатление, которое я намеревался произвести.

Я иду к кровати и опускаюсь на край. Знаю, что должен сейчас просматривать записи игр, учить тактику команды, готовиться к завтрашней тренировке.

Но вместо этого все мои мысли заняты только ей.

Жимолость и летний дождь.

Запах этой омеги застрял в моей памяти так отчетливо, словно она стоит прямо передо мной. Я почти чувствую его вкус на языке.

Я подхожу к мини-бару и достаю маленькую бутылочку виски. Это переоцененная моча, но сойдет. Осушаю её одним глотком, почти не почувствовав жжения.

Обезболивающее, которое мне дали на арене, начинает отпускать. Голова пульсирует в такт сердцебиению, и каждый удар посылает новую волну агонии, исходящую от места удара. Врачи ясно дали понять: никакого алкоголя с теми рецептами, что они выписали, независимо от моего статуса альфы.

Ну и черт с ним.

Решение моей нынешней проблемы простое. Мне нужно снова найти эту омегу. Поговорить с ней. Понять, почему она так на меня влияет. Тогда я смогу отбросить эту нелепую фиксацию и сосредоточиться на том, что действительно важно.

На победе и выживании.

Телефон снова вибрирует, уже в третий раз за десять минут – настойчиво и раздражающе. Наверняка это спившийся тренер «Призраков» лебезит и снова умоляет меня остаться. Я уже готов швырнуть трубку через всю комнату, когда имя, высветившееся на экране, заставляет меня замереть.

Калеб.

Чертовски «вовремя». Как всегда.

Мой палец на мгновение зависает над экраном, прежде чем я принимаю вызов. Ладно, покончим с этим.

– Что? – бурчу я. Пульсирующая за глазами головная боль делает дипломатические любезности невыносимо тяжелыми.

– И тебе привет, братец, – доносится из динамика теплый голос Калеба, настолько искренний, что у меня зубы сводит. – Весь день пытаюсь до тебя дозвониться. Мама места себе не находит от волнения.

Еще бы. Она волнуется обо всем на свете, но особенно о своих сыновьях. Двое по крови, один по выбору. Я – последний. Тот самый найденыш, которого она приютила, когда все остальные оставили бы меня гнить.

– Я в порядке.

– Как новая команда?

– Замечательно.

– Ты хотя бы пытаешься с ними поладить?

– Само собой. Как кондитерская? – спрашиваю я, намеренно переводя тему. У Калеба своя маленькая, но процветающая патисьери. Страстный проект беты, который выглядит так, будто может выжать от груди целую машину, но проводит дни, высаживая нежные розочки из крема на свадебные торты.

– Хороший уход от темы. Дела идут в гору, – говорит он, позволяя сменить предмет разговора. – Я нанял двух новых пекарей, и мы расширяемся в соседнее помещение. Мамин блокнот с рецептами в ходу постоянно. Ее тарты с кленовым сиропом и пеканом всё еще бестселлер.

Я чувствую, как мои губы дергаются в подобии улыбки – если бы не головная боль, которая усиливается с каждой минутой. Но я ничего не отвечаю. Вместо этого я возвращаюсь к мини-бару, зажав телефон между ухом и плечом, и достаю последнюю крошечную бутылочку спиртного.

– Передай привет. Скажи ей, что я в порядке, – говорю я. – Обустроился. Обычная ложь.

– Твой привет, – плоско повторяет Калеб. – Как чудесно официально с твоей стороны. Обязательно передам всю невероятную глубину твоего эмоционального порыва.

Против воли у меня вырывается смешок.

– Отвали.

– И я тебя люблю, брат, – слова звучат буднично, искренне, совершенно не омраченные тем клубком зазубренных краев, что существует между нами. Калеб говорит это так, будто это самая естественная вещь в мире.

Словно любить меня – это не безнадежное занятие.

Я завершаю звонок, не ответив. Всё, что я мог бы сказать, прозвучало бы пусто или жестоко по сравнению с его словами.

Я не завожу привязанностей.

Не могу себе этого позволить.

Привязанности – это оружие, которое могут использовать против тебя. Урок, который я выучил рано и жестоко еще до того, как добропорядочная и столь же обеспеченная семья бет подобрала меня, как какой-то ценный обтирочный материал.

Хоккей был идеей моего приемного отца. Он думал, что это поможет направить мою травму и агрессию в нужное русло.

Он был прав.

Жестокость игры мне подходит. Контролируемый хаос. Санкционированная брутальность. Способ выпустить тьму наружу, не переходя черту, за которой нет возврата. Лед – единственное место, где я чувствую нечто похожее на покой.

Даже моя шаткая связь с семьей – это слабость, которую я пытался и не смог полностью разорвать. Та, которую я держу на расстоянии вытянутой руки – ради их же безопасности не меньше, чем ради своей.

Так почему же эта безымянная омега, которую я даже не знаю, так сильно зацепила меня после мимолетной встречи?

Должно быть, сотрясение серьезнее, чем я думал. Это единственное логичное объяснение этой фиксации. Травма головы заставляет мой мозг давать сбои. Базовые инстинкты альфы сработали некорректно в ответ на привлекательную омегу в уязвимом состоянии.

Ничего больше.

Глава 20

ПРИЗРАК

Я стою на парковке клиники, застыв; челюсть под маской плотно сжата. Вот уже пять минут я пялюсь на эти автоматические двери. Каждая мышца протестует против мысли о том, чтобы войти внутрь.

Больницы.

Клиники.

Врачи.

Места разоблачения. Уязвимости. Боли.

Мои всё еще дикие инстинкты умоляют меня уйти. Уехать куда-нибудь еще. Куда угодно. Ближайшая клиника, кроме этой, находится в двадцати минутах езды. Слишком далеко, когда омега, ждущая в моем логове, нуждается в моем скорейшем возвращении.

Я снова проверяю, как держится маска, убеждаясь в её надежности. Пальцы прослеживают знакомый край. Натягиваю её потуже, хотя она и так уже стерла кожу в кровь.

Ради неё.

Это всё, что имеет значение.

Один шаг. Еще один. Я на полпути к входу, когда вечерний воздух прорезает визг, заставляющий меня инстинктивно вздрогнуть; рука взлетает к маске.

– О БОЖЕ МОЙ! ПРИЗРАК?!

Блять.

Группа молодых омег высыпает из машины через два парковочных места от меня. Первокурсницы колледжа, разодетые для вечеринки. Пятеро, глаза по плошке, телефоны уже наготове, как оружие.

– Это правда он! – одна хватает другую за руку, практически вибрируя от восторга. – Святое дерьмо! Он такой высокий!

Они роятся вокруг меня, преграждая путь к входу в клинику. Отрезают путь к отступлению – к моему черному тонированному внедорожнику. Окружают меня.

Слишком близко.

Вторгаются в моё пространство.

Легкие сдавливает.

Лишь одна из многих причин, по которым я не выхожу в свет. Не раньше полуночи.

– Можно сфотографироваться? Пожалуйста? – самая смелая пристраивается рядом со мной прежде, чем я успеваю ответить. Другая встает впереди с телефоном наготове. Щелчок – она делает фото. Я вздрагиваю.

Слова льются из них, перекрывая друг друга, удушая. Запах их возбужденных омежьих ароматов – сладких, как конфеты, и приторных, как кленовый сироп, оставленный на солнце, – заполняет мне голову. Мышцы предплечий и рук дрожат, пока я пытаюсь вытерпеть это ради них.

Не их вина, что я это ненавижу.

Они желают добра.

Просто фанаты.

Одна наклоняется к подруге и шепчет, но недостаточно тихо. Она в восторге и на нервах.

– Святое дерьмо, групповой чат не врал. Думаю, шрам настоящий...

Челюсть под маской сжимается.

Как будто я сам хотел бы так выглядеть.

– Еще одно фото? Наши друзья ни за что не поверят, что мы тебя встретили!

Я отступаю, давая один неохотный кивок для последнего снимка. Они толпятся вокруг, вытянув руки и наклонив телефоны.

Больше фото.

Больше шепота.

Когда они заканчивают, я наклоняю голову в знак признательности и быстро направляюсь к входу в клинику. Их возбужденная болтовня следует за мной, как тень.

– Он не сказал ни слова. Он всегда такой тихий?

– Думаю, он немой.

– Не-а. Это игра. Он просто стесняется в присутствии хорошеньких омег.

Они снова хихикают. Еще шепотки, которые я не могу разобрать.

Да и не хочу.

Двери разъезжаются, и запах антисептика ударяет в меня, как стена, вытесняя остатки приторно-сладких ароматов, обжигающих нос.

Вспыхивают воспоминания.

Боль. Бинты. Столько операций.

Медсестры с жалостливыми взглядами.

Врачи, говорящие обо мне так, будто меня здесь нет.

Будто я уже мертв.

Аптечный киоск находится в глубине. Передо мной три человека. Я стою позади них, соблюдая дистанцию. Снова проверяю маску, хотя знаю, что она сидит плотно.

Должна.

Никто не паникует.

Очередь движется медленно. Каждый тратит целую вечность, задавая вопросы, которые не имеют значения. Пустая болтовня, лишенная смысла. Каждое мгновение в этом месте толкает меня всё ближе к грани моего рассудка.

Наконец я дохожу до стойки.

Фармацевт поднимает глаза; её запах беты нейтрален, но выражение лица настороженное. «Я могу вам помочь?» Её голос профессионален, но в нем уже сквозит опаска.

Я коротко машу ей в знак приветствия и достаю телефон, быстро набирая текст.

Нужен укол подавителя течки.

Её брови взлетают вверх, когда она читает экран. «Мне нужно увидеть ваше удостоверение личности».

Внутри всё падает.

Знал, что так и будет.

Легче от этого не становится.

Мои водительские права. То удостоверение, которое я ненавижу больше всего. Единственная вещь, которая показывает... Всё.

Я лезу в карман, доставая бумажник пальцами, которые внезапно стали неуклюжими. Права лежат в прозрачном пластиковом кармашке, всегда обращенные тыльной стороной наружу. Ненавижу случайно ловить взглядом фото на лицевой стороне.

Я пододвигаю их по стойке, лицом вниз, стараясь не смотреть. Всё равно мельком вижу.

Всё хуже, чем я помню.

Всегда так.

Разум блокирует это, когда я не сталкиваюсь с этим напрямую.

Фармацевт берет права. Она пытается – и не может – сохранить нейтральное выражение лица, глядя на фото. Кровь отливает от её лица. Глаза слегка расширяются.

Она переводит взгляд на меня, затем снова на права. Потом опять на меня – с тем самым знакомым взглядом.

Шок.

Кажется, горло перехватывает.

Не могу нормально дышать. Сердце колотится о ребра, словно пытается вырваться, дистанцироваться от монструозности, прикрепленной к нему.

– Я, эм, должна отсканировать их и убедиться, что это вы, – она прочищает горло. – Не могли бы вы спустить маску?

Я замираю.

Никто не хочет верить, что фото настоящее. Что я не издеваюсь над ними. Ей не нужно, чтобы я снимал маску. Шрам над глазом и так выдает меня с головой. Единственная вещь, которую я не могу скрыть. Она знает, что монстр на ID – это я.

Она просто хочет поглазеть.

Подтвердить, что это правда.

Чтобы потом было о чем рассказать.

Я оглядываю через плечо. Прямо сейчас никто не смотрит. Все заняты телефонами, все в своих мирах.

Сделав глубокий вдох, чтобы собраться с силами, я подцепляю пальцем край маски. Ткань цепляется, словно пытаясь защитить меня от того, что вот-вот произойдет. Я стягиваю её всего на секунду.

Её реакция мгновенна. Первобытна. Страх прошивает её запах, делая его острым и едким. Моё удостоверение выпадает из её рук на стойку с грохотом, привлекающим взгляды.

Я резко дергаю маску обратно, плотно закрепляя её, пока никто другой не увидел и не начался хаос. Из-за этого мимолетного разоблачения я чувствую себя так, словно с меня сняли кожу. Оголенным. Уязвимым так, что кружится голова, а по коже бегут мурашки.

Её глаза расширяются, затем она отводит взгляд, не в силах выносить контакт с тем, что только что увидела. Она с трудом сглатывает; кадык дергается. Кажется, она сейчас упадет в обморок. Жалеет, что попросила.

Нас таких двое.

Она утыкается в компьютер, печатая дрожащими пальцами.

– Д-для чего нужен подавитель? – спрашивает она неестественно высоким голосом. – Эм, я имею в виду, для кого он?

Еще один ненужный вопрос. Альфы могут получить всё, что захотят, без лишних вопросов. Еще один повод продолжать говорить, притворяться, что она не травмирована к чертям собачьим.

Я вздыхаю и печатаю еще одно сообщение.

Для девушки.

Предложение омеги звучит у меня в голове.

Простое слово. Острые края.

Оно вырезает что-то пустое внутри меня.

Ложь висит между нами, как третий человек.

Не для меня.

Ради её безопасности.

Просто еще одна маска.

На лице фармацевта мелькает недоверие – неужели кто-то захочет быть с таким, как я? – прежде чем она успевает его скрыть. Она всё равно кивает, профессиональная маска возвращается на место, пока она вводит данные в компьютер. «Хорошо. Конечно», – хрипло говорит она.

Скептицизм исходит от неё волнами. Пусть думает, что хочет. Неважно. Важно только получить этот укол.

Она поворачивается, чтобы идти к полкам с лекарствами. Сначала вытирает руку о халат. Она не хочет прикасаться к тому, чего касался я. Даже к моему удостоверению.

Жест не проходит мимо меня.

Еще одно маленькое унижение в общую коллекцию.

Я забираю карточку со стойки прежде, чем она успеет вспомнить, что её нужно отсканировать. Значит, не сможет потом всем показать.

Меньше всего мне нужна утечка.

Хотя, какая разница.

Я всё равно ухожу.

Это просто еще одно напоминание о том, почему.

Когда она возвращается, в руках у неё небольшая коробочка и брошюра.

– Это автоинъектор, как ЭпиПен, – объясняет она, не в силах встретиться со мной взглядом. Её плечи дрожат. Жаль, что я её напугал. – Здесь два укола. Сделайте их ей ровно через три дня в верхнюю часть бедра. Требуются обе дозы, чтобы подавитель сработал правильно. О, и пусть она ляжет, прежде чем вы сделаете укол, на случай, если у неё закружится голова.

Я киваю, забирая коробку. Неопределенно показываю жестами «спасибо» и «извините».

Она непонимающе хмурится. Не знает, что это значит. Не стоило думать, что узнает. Я слишком напряжен и соображаю неясно.

– Знаете, – продолжает она, и её голос приобретает покровительственный тон. – Подавители не идеальны для длительного использования. Омеги действительно должны переносить течки естественным путем. Вы не должны позволять ей принимать эти препараты. Сцепка для них полезнее. Если она отказывается...

Низкий рык зарождается в моей груди, заставляя её вздрогнуть. Обрывая её.

Хорошо.

На этот раз мне не жаль, что я её напугал. Дело не в намеке на то, что меня никто не захочет. Это-то правда. Дело в намеке на то, что омеги – это не люди с правом выбора. Что я не должен «позволять» омеге делать то, что она хочет. Что я должен принуждать её.

Я молча смотрю на неё, и она ежится, внезапно осознав, что сказала что-то не то. Должно быть, видит раздражение в той малости моего лица, что сейчас открыта, хотя мне удается сдерживать рык. Уцелевшие дикие инстинкты требуют, чтобы это переросло в полноценный оскал.

– Я просто имею в виду... с медицинской точки зрения...

Я игнорирую её, снова печатая в телефоне.

Еще лекарство от тошноты.

Она моргает, сбитая с толку резкой сменой темы.

– О. Конечно.

Остаток сделки проходит в напряженном молчании. Она вручает еще одну коробку с таблетками, объясняет дозировку, не поднимая глаз.

Я ухожу при первой же возможности, направляясь обратно к дому стаи. К единственному человеку, кроме Тейна, который видел мои шрамы и не отреагировал с видимым шоком и ужасом.

По крайней мере, пока.

Глава 21

ВИСКИ

Два дня радиомолчания от Призрака, и я уже готов вылезти из собственной шкуры.

Тренировка превратилась в ебаное шапито. Тренер всё время орал о «сплоченности команды», в то время как наш дикий силовой форвард подозрительно отсутствовал. Снова. Тейн прикрывал его – что-то о том, что Призраку нужно личное пространство после инцидента с Валеком, – но даже Капитан Верность начинает выглядеть напряженным.

Мы с Чумой уже решили, что с нас хватит ожидания. Завтра мы выведем Призрака на чистую воду, нравится ему это или нет. Общие сны, улики в туннеле, то, как он избегает нас, словно мы прокаженные – каламбур не случаен, – всё это складывается во что-то крупное. Что-то, что он скрывает.

Что-то в форме омеги.

– Ты идешь неоправданно быстро, – говорит Чума; его голос приглушен хирургической маской.

Я и не заметил, что практически перешел на спортивную ходьбу.

– Извини, – бормочу я, сбавляя шаг на полстопы. – Просто хочу поскорее вернуться.

– Чтобы сделать что именно? Взять замок штурмом? Выбить дверь Призрака? Вызвать его на дуэль на пистолетах на рассвете?

– Не будь мудаком.

– Кто-то из нас должен быть прагматичным.

Я бросаю на него косой взгляд. Этот парень выглядит как ебаная модель с обложки GQ, даже только что сойдя со льда – ни один волосок не выбился из прически. Идеальная линия подбородка, идеальное вообще всё.

Это бесит до чертиков.

– Я и есть прагматичный, – спорю я. – Мы договорились – завтра. Это прагматично. Это план.

– План, который ты собираешься разрушить своей нетерпеливостью.

Я фыркаю:

– Я был терпелив два ебаных дня. Это личный рекорд.

Мы сворачиваем на главную улицу, ведущую к нашему району, и атмосфера мгновенно меняется. Группа молодых женщин на другой стороне улицы замечает нас, их лица озаряются. Одна показывает пальцем, другая судорожно ищет телефон, а затем они направляются к нам, и ветер доносит их возбужденный шепот.

Блять. Только не сейчас.

– Виски! Чума! О боже мой! – лидерша группы, блондинка-омега, практически подпрыгивает, приближаясь к нам. – Можно с вами сфотографироваться? Пожалуйста?

Чума рядом со мной напрягается. Я знаю, что он ненавидит всё это дерьмо: внимание, фотографии, незнакомцев, вторгающихся в его личное пространство. Но это фанаты, а без фанатов у нас нет работы. Поэтому я натягиваю свою лучшую улыбку «рад встрече» и переключаюсь на автопилот.

– Конечно, дорогуша, – тяну я, густо приправляя речь техасским акцентом. – У меня всегда найдется время для лучших фанаток в лиге.

Девушка краснеет, ее подруги-омеги хихикают, и вот так просто я вхожу в режим выступления. Большой, дружелюбный «химбо», которого они ожидают – что бы, блять, ни значило это слово. Знаю только, что постоянно вижу его в фанатских чатах, и вроде бы это что-то хорошее.

Я закидываю руку на плечи Чумы, чувствуя, как он напрягается от моего прикосновения, и втягиваю его в кадр, пока девушки по очереди делают с нами селфи.

– Мы только что сфотографировались и с Призраком тоже! – визжит одна из них, показывая нам свой телефон. – Можете в это поверить?

Я едва не давлюсь:

– Призрак? Наш Призрак?

– Да! У клиники на Пятой улице.

Мы с Чумой переглядываемся. Призрак никогда не выходит на публику днем. Вообще никогда. По крайней мере, кроме тех случаев, когда он уезжает по своим «делам» за город на пару дней и возвращается в настроении дерьмовее обычного. Но даже это бывает редко.

– Омежья клиника? – переспрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. – И когда это было?

– Да вот на днях, – говорит девушка, листая галерею, чтобы показать нам фотографии нашего дикого силового форварда, которые они с подругами сделали. Ага. Это точно он. – Он, конечно, ничего не сказал, но позволил нам сфотографироваться!

– А это правда, что говорят о Валеке? О вашем новом крайнем нападающем? – спрашивает другая, широко распахнув глаза. – Что Призрак отправил его в больницу?

Отлично. Новости разлетаются быстро.

– Не-а. С командой всё в полном порядке, – говорю я, подмигивая и сохраняя легкий тон. – Мы одна большая счастливая стая.

Они засыпают нас новыми вопросами. О Тейне, о предстоящем сезоне, о том, действительно ли я одинок. Я справляюсь с каждым из них с привычной легкостью: шучу, напрягаю бицепс, когда просят, позволяю им виснуть на нем, как паукообразным обезьянам.

И всё это время мои мысли витают где-то далеко, судорожно пытаясь сообразить, какого черта Призрак делал у омежьей клиники посреди белого дня.

Наконец Чума прочищает горло.

– Нам пора, – говорит он отрывисто.

Девушки выглядят разочарованными, но не спорят с ледяным королем. Еще одна серия фотографий, пара автографов, и мы снова в пути, а их возбужденная болтовня затихает позади.

– Омежья клиника, – бормочу я, как только мы отходим на достаточное расстояние. – Дерьмо. Это всё проясняет, да?

Чума бросает на меня косой взгляд:

– Похоже на то.

– Должен сказать, я не ожидал, что Призрак станет первым, кто приведет омегу домой, – произношу я с натянутым смешком, пятерней зачесывая волосы назад. Это единственное объяснение, в котором есть хоть какой-то смысл. Больше в голову не приходит никаких причин, почему он мог там оказаться.

– А почему бы и нет? – многозначительно спрашивает Чума; в его голосе сквозит осуждение.

– Я его не оскорбляю, – быстро отвечаю я. – Просто констатирую факты. Этот парень ведет себя так, будто у него аллергия на омег. Или будто его лицо радиоактивно, или типа того. Как будто, если омега увидит его без маски, она самовозгорится.

– То, что они видели его посреди дня, действительно удивительно, – признает Чума. – Возможно, он был там за лекарствами. Подавителями течки, если у неё приближается цикл.

– Омеги, которую, как мы знаем, он прячет, – поправляю я.

Омеги с запахом дикой жимолости, которая зовет меня, дергая за струны в груди так, словно перебирает струны арфы.

– Ты хорошо справился с этими фанатками, – говорит Чума, меняя тему так быстро, что я вздрагиваю. – Ты на удивление хорош в этом.

– В чем? В том, чтобы быть очаровательным? У некоторых из нас есть социальные навыки, красавчик.

– В том, чтобы притворяться, что всё нормально, когда это не так.

Что-то в его тоне заставляет меня бросить на него взгляд. В кои-то веки он не выглядит раздраженным или высокомерным. Он выглядит почти впечатленным, даже несмотря на маску. Этот неожиданный полукомплимент сбивает меня с толку.

Остаток пути мы идем в молчании, каждый погружен в свои мысли. К тому времени, как мы добираемся до дома стаи, кожа кажется мне слишком тесной, будто я вот-вот из нее вырвусь. Или сорву ее с себя, как оборотень.

Я достаю из кармана брелок с ключами, но Чума опережает меня у двери – сканер уже считывает его отпечаток пальца. Дверь со щелчком открывается, и мы входим в дом стаи.

Здесь стоит мертвая тишина. Никаких признаков Тейна – должно быть, он всё еще разбирается с последствиями на арене. Призрака тоже не видно, хотя в этом нет ничего нового.

Но впервые эта тишина кажется преднамеренной.

Отягощенной секретами.

– Я иду в душ, – объявляет Чума, уже направляясь к лестнице. – Не собираюсь проводить ни минуты больше, покрытый послетренировочной грязью. И не суй свой нос куда не следует. Меньше всего мне хочется обнаружить то, что находится у тебя между ушей, размазанным по всей стене из-за того, что ты вывел Призрака из себя.

– Ага, конечно, – бормочу я, но мои мысли уже работают на опережение.

Пока Чума скрывается наверху, я прохожусь по первому этажу: проверяю комнаты, прислушиваюсь к любым необычным звукам. Ничего на кухне, в гостиной, тренажерном зале или медиа-комнате. Я и не ожидал ничего здесь найти. Если Призрак привел омегу сюда, он будет держать её рядом. Под защитой. А он не проводит время в общих зонах.

А значит, она наверху. В его личном лофте.

Я жду, пока не услышу шум воды в душе Чумы, прежде чем начать действовать. Перепрыгивая через ступеньку, я поднимаюсь на верхний этаж, где расположены наши личные комнаты. Наши с Чумой – на одном конце коридора, Тейна – посередине, а изолированная комната Призрака – в самом дальнем конце.

Дверь Призрака закрыта, как и всегда. Обычная черная дверь, никаких украшений, никаких табличек с именем, ничего, что указывало бы на то, что там кто-то живет. Потому что он там и не живет. Мы используем эту комнату как кладовку. Но я всё равно толкаю дверь и бросаю внутрь быстрый настороженный взгляд. В голове эхом отдается гротескное предупреждение Чумы.

Нет. Здесь ничего нет, кроме контейнеров и коробок.

Я закрываю дверь, морщась, когда она захлопывается громче, чем я рассчитывал. Несколько мгновений я стою абсолютно неподвижно, прислушиваясь. Стараюсь, блять, даже не дышать. Я наполовину ожидаю, что Призрак появится в конце коридора, как убийца из слэшера. Но, похоже, его нет дома.

Облегченно выдохнув, я иду по коридору к входу в его настоящую комнату. В дальнем конце коридора на потолке есть неприметный люк с откидной лестницей. Он ведет прямо в лофт Призрака.

Я нашел его случайно однажды ночью, когда только пришел в команду и, выпив лишнего, решил исследовать наше жилище. Тейну тогда пришлось разнимать драку, которая завязалась, когда Призрак услышал, как я ковыряюсь в замке.

И я собираюсь сделать это снова.

Я тихо подхожу, разглядывая почти невидимый шов на потолке. Если омега где-то и есть, то она там. Если бы я только мог заглянуть одним глазком, убедиться, что она настоящая, а не какая-то наша общая галлюцинация...

Шум воды, бегущей по трубам в стене, заставляет меня замереть. Призрак не принимает душ посреди дня. В его лофте кто-то другой.

Ага. Это всё, что мне нужно было знать.

Не успеваю я даже осмыслить свои действия, как моя рука уже тянется в карман за ключами, чтобы вскрыть замок на люке.

– Не смей.

Голос Чумы разрезает тишину, заставляя меня заледенеть на месте. Я оборачиваюсь и вижу его стоящим в коридоре: с него капает вода, а на бедрах намотано полотенце. Его длинные черные волосы зачесаны назад, капли воды прокладывают дорожки по голой груди.

Блять, это было быстро. Он никогда не моется так быстро.

– Не сметь что? – спрашиваю я, нацелившись на самую невинную интонацию.

– Ты прекрасно знаешь, что. – Его бледно-голубые глаза тверды, как лед, а губа слегка искривлена. – Ты планируешь вторгнуться на территорию Призрака. Это одна из немногих границ, которые Призрак установил предельно ясно. Тебе нужно не лезть не в свое дело.

– Я планирую выяснить, не собирается ли наша стая пополниться новым членом, – поправляю я его, слыша оборонительные нотки в собственном голосе. – Это в такой же степени наше дело, как и его. Это тебе не бета, бро.

– Если только он не защищает её, – ровным тоном говорит Чума. – Мы не знаем, почему он заботится об омеге, но мы знаем, что он их избегает. Гораздо вероятнее, что он пытается кому-то помочь, чем что-либо еще.

– Она нам снится. Ты действительно думаешь, что это какая-то случайная омега, которую он подобрал на улице? – цежу я сквозь зубы. Я делаю шаг к нему, и раздражение перекипает через край. – Что-то не так, Чума. Ты это знаешь. И я это знаю. Мы нашли следы омеги на арене – омеги, которая совпадает с нашими общими снами. Призрак, блять, заявился с голым торсом. С голым торсом. Когда ты вообще видел его без пятидесяти оттенков серой одежды?

– Это не дает тебе права...

– И теперь он прячется там, наверху, – продолжаю я, тыча пальцем в потолок. – С кем-то. С кем-то, кого он скрывает от нас. От своей стаи. И он только что ходил в ебаную омежью клинику посреди белого дня, Чума. Посреди белого дня. Ты же знаешь, как он ненавидит выходить из дома.

Чума не отступает. Вместо этого он делает шаг ближе; вода всё еще капает с его волос на плечи.

– И, если он прячет её, на то есть причина.

– Какая, блять, причина может оправдать то, что он скрывает это от нас?

– Ты видел огнетушитель. Ты видел кровь. Она вырубила альфу, известного своей устрашающей репутацией, – ровным тоном отвечает Чума, понизив голос. – Омега, которая дошла до того, что пряталась в технических туннелях, как дикий зверь, скорее всего, сама отчасти дикая. Могут уйти недели на то, чтобы завоевать её доверие.

– Тем больше причин для нас помочь! Мы же стая, твою мать.

– И, возможно, именно поэтому Призрак нам ничего не сказал, – говорит Чума, и выражение его лица слегка смягчается. – Подумай об этом. Если она от кого-то бежит – а это единственная ебаная причина, по которой омега стала бы так прятаться, – с чего бы ей доверять стае незнакомых альф? Ты понимаешь, в каком положении она, должно быть, оказалась, раз позволила такому давящему альфе, как Призрак, привести себя в его лофт спустя всего несколько дней?

Это заставляет меня остановиться. Я не рассматривал ситуацию под таким углом.

– Кроме того, – продолжает Чума, – если там наверху действительно есть омега, представь, как бы она себя почувствовала, если бы ты проломился сквозь потолок, как Кул-Эйд Мэн. Как бы это помогло тебе завоевать её расположение?

От этой мысленной картинки я едва не ухмыляюсь, несмотря ни на что. Едва.

– И что, мы будем просто стоять и ковырять в носу, пока Призрак снова отыгрывает волка-одиночку? Что случилось с планом вывести его на чистую воду завтра?

– Завтра, – твердо говорит Чума. – Когда мы сможем поговорить как взрослые, а не устраивать засаду на потенциально травмированную омегу, пока она в душе.

Блять. В этом есть смысл.

– Ладно, – наконец сдаюсь я. – Но я поговорю с ним. Как только он покажет свое лицо, или глаза, или что там у него, мы с ним поговорим.

– Разговор приемлем. Взлом со проникновением – нет.

Я закатываю глаза:

– Есть, сэр. Как скажете, сэр.

Чума холодно смотрит на меня:

– Твой армейский сарказм на меня не действует.

– На тебя вообще ничего не действует, – ворчу я. – Ты как ебаный робот.

– А ты как слон в посудной лавке, – он отворачивается, направляясь обратно к своей комнате. – Завтра. Мы ждем до завтра.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

– Завтра. Но это край. После этого – никаких правил.

– Договорились, – он замирает у своей двери, оглядываясь на меня с выражением лица, которое я совершенно не могу прочесть. Как обычно, блять. – И постарайся до тех пор не делать ничего импульсивного.

– Я? Импульсивного? Никогда.

Уголок его губ приподнимается в чем-то, что могло бы быть призраком улыбки.

– В кои-то веки в своей жизни, Виски, просто попытайся.