Текст книги "Чертовски Дикий (ЛП)"
Автор книги: Ленор Роузвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)
Глава 54
ПРИЗРАК
Мой затонированный внедорожник кажется гробом на колесах, и я сам везу себя на свои гребаные похороны.
Чарльстон кажется мучительно далеким от Айви, хотя до мотеля в Сидарбруке всего двадцать минут. Я сжимаю руль так сильно, что костяшки пальцев ноют сквозь перчатки без пальцев.
Каждый мильный столб затягивает узел в моей груди. Словно ребра обмотаны чертовыми цепями.
Медицинский центр Гордона стоит на окраине медицинского квартала Чарльстона – современное здание, которое слишком старается выглядеть уютным со своим теплым кирпичным фасадом и ухоженным ландшафтом.
Я езжу сюда с тех пор, как мне исполнилось...
Черт, я уже и не помню.
Кажется, целую вечность.
Кажется, это было только вчера.
Кажется, каждый визит сдирает очередной слой человечности с того, что от меня осталось.
В этот ранний час парковка наполовину пуста. Я сижу в машине целую минуту после того, как заглушил двигатель, просто дыша. Вдох через нос. Выдох через маску. Знакомый ритм паники, пытающейся вскарабкаться по горлу.
Покончи с этим.
Лицо администратора светлеет в тот же миг, когда она меня видит. Маргарет работает здесь почти так же долго, как я; ее каштановые волосы теперь прорезаны серебром, а мимические морщинки вокруг глаз стали глубже.
– Белмонт! – тепло говорит она. Будто мы старые друзья, а не пациент и персонал, чьи пути пересеклись при дерьмовых обстоятельствах. – Как ты поживаешь?
Я слегка киваю ей, показывая жестом простое «Хорошо», хотя она не знает языка жестов. Тем более моей импровизированной версии, которая лишь наполовину состоит из официального ASL.
Они никогда не называют меня Призраком, хотя теперь это мое официальное имя по документам. Я сменил его, когда официально взял фамилию Тейна. Белмонты не усыновляли меня – никто не усыновлял, я просто вышел из системы по возрасту, – но Тейн хотел сделать наше братство официальным.
Может, они думают, что «Призрак» – жестокое имя. Как будто называть меня так, как называла мать, когда лишилась рассудка, как-то более жестоко, чем притворяться, будто я всё еще тот мальчик, который умер.
Но она права.
Тот мальчик мертв.
Уже много лет.
Я просто нечто, носящее его труп.
– Просто присядь, мы тебя вызовем, – продолжает Маргарет, что-то печатая в компьютере. – А пока заполнишь небольшую анкету? – она пододвигает планшет через стойку. Те же формы, что и всегда. Я мог бы заполнить их во сне.
Текущие лекарства: нет.
Аллергии: нет.
Жалобы: существуют.
Жалобы, сука, существуют всегда.
Я втискиваюсь в одно из кресел – они никогда не бывают достаточно большими – и пытаюсь стать меньше. Невыполнимая задача, когда в тебе два двадцать и ты сложен как чертова гора.
Маленькая девочка, лет пяти или шести, сидит на полу в углу с игрушками, толкая деревянные машинки по треку. Ожоговый шрам на ее руке еще розовый, скорее всего, свежий.
Она пялится на меня.
Я поднимаю руку в неловком приветствии.
Она не машет в ответ.
Просто продолжает пялиться.
Мои пальцы барабанят по коленям. Не могу сидеть смирно. Мандраж ползает под кожей, как насекомые, заставляя каждое нервное окончание срабатывать неправильно. Я слишком хорошо знаю это чувство. Ожидание почти хуже самого приема.
– Белмонт?
Голос помощницы медсестры прорезает приемную. Она молодая, лет двадцати пяти, с той услужливой нервозностью, которая выдает новичка. Ее улыбка слегка меркнет, когда я встаю во весь рост.
Вот оно.
Этот непроизвольный шаг назад.
Это расширение зрачков.
Позади себя я слышу, как ребенок спрашивает маму самым громким шепотом в мире: «Мам, если у меня есть шрам, я тоже превращусь в гигантского монстра?»
Она звучит воодушевленно.
Я иду за ассистенткой по знакомому коридору.
Те же бежевые стены.
Тот же яркий белый свет, от которого болит голова.
То же чувство, будто иду на казнь.
Всё то же самое.
Так почему я так, блять, напуган?
– Если вы не против снять маску для фото, – говорит она профессионально бодрым голосом. – Для вашей карты.
Это та часть, которую я ненавижу больше всего. Мои руки нехотя тянутся к краю банданы, закрывающей нижнюю часть лица. Я замираю. Беру паузу, чтобы заставить себя успокоиться. Зрение сужается до крошечных точек, края расплываются серым туманом. Я стягиваю маску, движения мучительно медленные, чтобы не шокировать ассистентку всем сразу.
Ее глаза расширяются – всего на секунду – прежде чем она берет себя в руки. Профессиональная улыбка возвращается на место, как резиновая лента, слишком натянутая и напряженная. Но я это видел. Всегда вижу. Эту вспышку «о, бля», прежде чем они вспоминают, что должны относиться к этому клинически.
– Просто смотрите прямо перед собой, – говорит она голосом чуть выше обычного. – Это не займет много времени.
Щелчки камеры звучат как выстрелы. После каждой вспышки хочется провалиться сквозь землю. Она снимает меня с разных ракурсов: в анфас, в профиль, в три четверти. Документирует урода для своих архивов.
– Готово, – говорит она, слишком ярко, слишком быстро.
Я тут же натягиваю маску обратно. Ткань на моем изуродованном лице кажется броней, я снова могу дышать. Но ущерб нанесен. Холодное, тошнотворное чувство оседает в животе, будто я залпом выпил ледяной воды.
Она ведет меня в смотровую. Я в тумане, даже когда ассистентка оставляет меня одного, закрывая за собой дверь с мягким щелчком – будто думает, что я одичаю и нападу на нее, если она двинется слишком быстро.
Я слышу, как она шепчется с кем-то прямо за дверью, ее голос доносится до меня, несмотря на попытку говорить тихо.
«Твою мать, он выглядит как Веном. Все эти острые зубы... Боже... как он вообще настоящий? Как думаешь, он сделал это специально?»
«Сара», – тон старшей женщины резок. – «Это пациент».
Их шаги удаляются по коридору.
Специально?
Зачем мне, блять, этого хотеть?
Телефон вибрирует в кармане, и я вздрагиваю. Смотрю на экран, ожидая увидеть групповой чат с очередными «интересными фактами» от Виски, на которые никто не подписывался, но это Айви.
И она пишет мне лично.
Не всем.
Только мне.
Я долго смотрю на сообщение – и на сердечко в конце, – позволяя ему вернуть меня в реальность, прежде чем начать печатать. Я снова и снова удаляю ответ, не зная, что сказать.
Не хочу лгать.
Но и не хочу, чтобы она волновалась.
Думаю, это не будет ложью, если я скажу «да».
Благодаря ей я в порядке.
По крайней мере, сейчас.
Три точки появляются мгновенно.
Тихий хриплый смешок-рык вырывается из моего разрушенного горла.
Она продолжает писать, несмотря на мою очевидную неспособность отвечать длиннее пары слов – общение не мой конек, даже если бы я не был, блять, немым, – рассказывая мне обо всем: как они нашли еще более дурацкий фильм, который нам стоит посмотреть вместе позже, о повадках Тейна-«мамочки», о том, что кофе в мотеле на вкус такой, будто его фильтровали через потный носок.
С каждым сообщением узел в груди немного ослабевает.
Стук в дверь.
Плечи снова каменеют.
«Спасибо» – это, блять, слабо сказано, даже с эмодзи сердца, который ей так нравится.
Я убираю телефон в карман и издаю короткий рык, давая доктору Джексон понять, что она может войти. По крайней мере, она хороший врач. Всегда профессиональна, быстра, эффективна и добра.
Дверь открывается и...
Это не доктор Джексон.
Входит какой-то мужик лет пятидесяти, седеющий, с обветренным лицом, в белом халате с вышитой надписью «БОЙД» на кармане.
Нет.
Ни за что, блять.
Только не новый врач.
Всё мое тело напрягается. Паника, кипевшая под кожей, взрывается полноценной реакцией «бей или беги». Грудь сдавливает, словно легкие зажали в тиски.
– Мистер Белмонт? – говорит доктор Бойд, уже потянувшись за перчатками. – Я буду вашим врачом сегодня. Я подменяю доктора Джексон в ближайший месяц...
Нет.
Я вскакиваю и двигаюсь раньше, чем он успевает закончить фразу. Моя массивная фигура едва вписывается в дверной проем, в котором он всё еще частично стоит, когда я пролетаю мимо него. Он издает какой-то испуганный звук за моей спиной, но я не останавливаюсь.
Ассистентка пытается что-то сказать, когда я проношусь мимо ее поста, но кровь шумит в ушах слишком громко, заглушая всё, кроме моего собственного панического сердцебиения. Маргарет кричит мне вслед со стойки регистрации, но я уже вылетаю в двери.
Холодный утренний воздух ударяет в лицо даже сквозь маску.
Но это не помогает.
Ничего не помогает.
Руки дрожат так сильно, что я дважды роняю ключи, прежде чем мне удается со рыком открыть внедорожник. Я практически падаю на водительское сиденье, захлопывая дверь, словно она может оставить панику снаружи.
Я сижу, задыхаясь, вцепившись в руль так сильно, что он скрипит. Кажется, что я задыхаюсь сквозь эту гребаную маску. Зрение сереет по краям, перед глазами пляшут пятна.
Дыши, идиот. Дыши.
Я не могу этого сделать.
Не могу.
Дорога обратно к мотелю – как в тумане. Я не помню большую часть пути, только механические движения. Парковка. Двигатель выключен. Целую минуту смотрю на дверь, которая отделяет меня от Айви.
Когда занавеска шевелится и я вижу, как она выглядывает на машину, нахмурившись от беспокойства, я заставляю себя выйти.
Дверь открывается еще до того, как я стучу.
Айви уже там, тянется ко мне.
– Ты рано, – говорит она, затаскивая меня внутрь. Кажется, она закрыла дверь. Может, я. Кто, блять, знает. – Что случилось? Ты в порядке?
– Призрак? – Тейн тут же вскакивает, забыв про завтрак на маленьком столике. – Только не отключайся у меня, брат.
Хватка Айви на моей руке усиливается.
– Сядь.
Да.
Сесть.
Мне нужно сесть.
Ноги кажутся ватными.
Я опускаюсь на край кровати, локти на коленях, голова в руках. Впиваюсь пальцами в голову сквозь плотный капюшон толстовки и издаю утробный стонущий рык. Маска кажется толстой, душащей, будто она меня убьет, но снять ее – не вариант.
Айви устраивается рядом.
Чувствую ее на кровати.
Чувствую ее теплое бедро, прижатое к моему.
Чувствую, как ее ладонь поглаживает мою спину сквозь рубашку широкими, уверенными кругами.
– Что случилось? – снова мягко спрашивает она.
Я убираю руки от головы, чтобы показать жестами (движения резкие): Н-О-В-Ы-Й... В-Р-А-Ч.
– Они не предупредили тебя заранее? – говорит Тейн, и в его голосе слышится сталь – он в ярости за меня.
НЕТ. Я качаю головой и показываю это так резко, что рука рассекает воздух.
– Тебе должны были что-то делать? – спрашивает Тейн. – Или просто осмотр?
Мне должны были сделать инъекции. Ненавижу иглы, но шрамы слишком стянуты с левой стороны шеи. Шрамы ноют с правой стороны там, где раньше была щека, пока мой отчим не вылил мне кислоту на лицо.
Я игнорирую его.
Не его собачье дело.
– Тебе нужно было идти? – настаивает Тейн.
Всегда настаивает.
Всегда давит.
Никогда не знает, когда остановиться.
– Если тебе нужны были уколы, ты должен вернуться, – настаивает Тейн, и теперь он включает свой «капитанский голос».
В ЖОПУ уколы. Мои жесты становятся крупнее, злее. МНЕ НЕ НУЖНО.
– Хватит нести чушь, – огрызается Тейн.
Я В ПОРЯДКЕ.
– Ты не в порядке! Ты мой брат, я вижу, что тебе, блять, больно. Твои шрамы...
Нежная рука касается моей руки прямо посреди жеста, прерывая наш разгорающийся спор, и руки обнимают меня за шею и плечи.
Айви.
– Поможет, если я пойду с тобой? – тихо спрашивает она, ее дыхание щекочет мне ухо, пока она обнимает меня сзади.
Не могу осознать вопрос. Не могу думать ни о чем, кроме того, как ее руки ощущаются вокруг меня – теплые, безопасные, такие, каких я не заслуживаю. Запах жимолости окутывает меня, будто она пытается защитить меня от моих собственных демонов.
Пойти со мной?
В клинику?
Где она гарантированно увидит мое лицо?
Черта с два.
Руки дрожат, когда я отвечаю ей жестами: НЕТ. НЕЛЬЗЯ.
Мне нужны уколы. Знаю, что нужны. Боль усиливалась неделями, из-за нее трудно спать, трудно есть, трудно существовать. Но я не могу сделать это, когда шансы на то, что она увидит мое лицо, взлетят до небес. Не тогда, когда я и так держусь на ниточке настолько тонкой, что она может лопнуть, если кто-то не так дыхнет.
– Призрак... – начинает Тейн, но я обрываю его резким жестом.
НЕ СЕГОДНЯ. НЕ МОГУ.
Руки Айви сжимаются крепче, и я чувствую, как она целует меня в затылок.
– Всё хорошо, – шепчет она. – Тебе не нужно делать ничего, к чему ты не готов.
Моя грудь словно раскалывается от ее понимания. Никакого давления. Никаких требований объяснений. Просто принятие того, где я сейчас нахожусь – каким бы сломанным и долбанутым я ни был.
Я слегка поворачиваюсь, ловя ее взгляд через плечо. Мои руки движутся медленно, осторожно.
М-О-Я… М-А-М-А.
Она наклоняет голову, наблюдая.
Т-Ы… П-О-Й-Д-Е-Ш-Ь… С-О… М-Н-О-Й?
Глаза Айви смягчаются, и она кивает без колебаний.
– Конечно, я пойду. – Она сжимает меня чуть сильнее. – А потом мы вернемся сюда, будем смотреть еще больше ужасных фильмов и съедим еще больше ужасной пиццы.
Надежда вспыхивает в груди.
Может быть, сегодняшний день не сломает меня окончательно.
Когда мне наконец удается успокоиться, она идет за мной к машине. Позволяет мне открыть ей пассажирскую дверь. Берет мою руку, даже если ей не нужна помощь, чтобы запрыгнуть внутрь.
Каким-то образом полная тишина между нами по дороге к лечебному центру не кажется неловкой.
Она... уютная.
Будто она знает, что я сейчас не вынесу слов.
Едва выношу само существование.
Ее аромат жимолости заполняет салон, пробиваясь сквозь панику, которая весь день ползала под кожей. Ее ладонь остается в моей всю часовую поездку, ее большой палец выводит маленькие круги на моей шрамированной ладони сквозь кожу перчатки.
Такая хрупкая рука в моей.
Мягкая там, где моя – грубая и разрушенная.
Учреждение по уходу за памятью находится в более благополучной части Сидарбрука, которую не поглотила рушащаяся экономика города. Я бы предпочел, чтобы мама жила ближе к дому стаи, но она никогда на это не согласится. Сидарбрук – ее дом. Единственный дом, который она когда-либо знала.
Я заезжаю на парковку цветочного магазина рядом с центром и глушу мотор.
– Для мамы? – спрашивает Айви.
Я киваю. Всегда приношу цветы. Это началось как способ занять руки во время визитов, и потому что мама их любила. Теперь это просто... рутина. Привычка. Что-то нормальное во всем этом долбаном ненормальном.
В магазине пахнет землей и зеленью – тот густой цветочный аромат, от которого слезятся глаза даже сквозь маску. Цветочные запахи и альфы – плохое сочетание. Пожилая женщина за прилавком узнает меня – трудно не узнать, когда в тебе два двадцать и на тебе маска, – но ничего не говорит. Просто кивает. У нас взаимопонимание.
Я иду к готовым букетам, пока Айви бродит в глубине магазина. Сегодня – розовые розы. Мама выращивала такие у нас во дворе, до того как...
– Призрак? – голос Айви вырывает меня из спирали воспоминаний, и я вскидываю взгляд, моргая, чтобы прогнать затуманенное зрение. Она стоит у витрины с мягкими игрушками, держа маленького коричневого мишку с розовым бантом. – Как думаешь, ей понравится?
Вопрос застает меня врасплох. Я киваю, направляясь к кассе. На большее меня не хватает. Иногда маму выводит из себя всё новое, но Айви и сама для нее новая, так что если сегодня будет «такой» день, плюшевый мишка ничего не изменит.
Снаружи вишневые деревья выстроились вдоль дорожки к центру. Розовые лепестки осыпаются, как снег, запутываясь в волосах Айви и в волокнах ее кремового шарфа. Она останавливается, мягко потянув меня за руку.
– Тебе нужна минута?
Да, черт возьми, мне нужна минута.
Нужен год.
Нужна целая жизнь.
Но я просто киваю, прислоняясь к одному из деревьев. Грубая кора давит сквозь худи, возвращая меня в настоящее из прошлого, которое пытается затянуть меня на дно.
Айви стоит передо мной, всё еще держа меня за руку. Лепестки вишни кружатся вокруг нее, будто она сошла со страниц сна.
Слишком красивая.
Слишком идеальная, чтобы стоять здесь со мной.
– Что мы ей скажем? – спрашивает она. – О том, кто я?
Хороший, блять, вопрос.
Я не думал так далеко.
Едва могу думать дальше следующего вдоха.
Моя свободная рука движется медленно: П-О-Д-Р-У-Г-А? – предлагаю я, затем добавляю: Е-С-Л-И... Т-Ы... Х-О-Ч-Е-Ш-Ь.
Она улыбается, так мягко, что в груди щемит.
– А это то, чего хочешь ты?
Вопрос повисает между нами. Лепестки вишни продолжают падать, один опускается ей на плечо. Я тянусь, чтобы смахнуть его, моя огромная шрамированная рука выглядит кощунственно рядом с ее нежной шеей.
Чего я хочу?
Я хочу бежать. Хочу умереть, иногда. Хочу защитить ее от того, чтобы она увидела, что я такое на самом деле – то, что видит моя мать, когда смотрит на меня.
Но я также хочу... большего.
Того, чего не заслуживаю.
Хочу, чтобы она была моей.
Хочу быть ее.
Глава 55
АЙВИ
Лепестки вишни падают вокруг нас, словно мы в какой-то сказке, а не стоим перед центром по уходу за памятью, где Призраку предстоит встретиться со своими демонами. Но где бы мы ни были, есть что-то в том, как эти розовые лепестки застревают в его темных волосах, отчего мое сердце сжимается.
Он что-то показывает жестами, но движения неуверенные и отрывистые, будто то, что он хочет сказать, будет стоить ему всего.
Я… Х-О-Ч-У… Ч-Т-О-Б-Ы… Т-Ы… С-Т-А-Л-А… М-О-Е-Й…
Он останавливается. Его голубые глаза над маской полны такого страха и надежды, что я едва могу дышать. Его рука замирает в воздухе между нами, прежде чем упасть вдоль тела. Я хочу потянуться к нему, сказать, что ему не нужно бояться, но знаю: он должен сделать это по-своему.
Его рука снова поднимается.
Д-Е-В-У-Ш-К-О-Й.
Мое сердце взлетает, но тревога в его взгляде и позе чертовски меня уничтожает. Словно он думает, что существует вселенная, где я могла бы сказать «нет». Словно есть хоть какой-то шанс, что я его не захочу.
– Да, – говорю я немедленно, чтобы он не мучил себя ожиданием. – Абсолютное «да».
Облегчение, захлестнувшее его, настолько сильное, что я чувствую его собственной грудью. Его широкие плечи опускаются, и выдох, который он сдерживал, вырывается с шумом, который я слышу даже сквозь маску.
Я приподнимаюсь на цыпочки, потому что даже когда он наклоняется, чтобы показать мне жесты, он всё равно остается чертовым гигантом. Я собиралась поцеловать его в лоб или, может быть, в нос через маску, но что-то заставляет меня вместо этого прижаться губами к ткани, закрывающей его рот. Бандана мягкая и застиранная, и я чувствую сквозь нее тепло его дыхания – быстрого и неровного, будто он забыл, как правильно дышать.
Его руки находят мою талию, такие нежные, несмотря на их размер. Эти шрамированные, могучие руки, способные причинить столько боли, держат меня так, будто я сделана из тончайшего стекла. Он притягивает меня ближе, осторожно, и приподнимает, пока мои ноги не отрываются от земли, а наши лбы не соприкасаются.
Боги, это чувство. Этот момент. После стольких месяцев бегства, пряток, страха перед каждой тенью...
В руках этого альфы я чувствую себя дома.
Автоматические двери центра открываются с шипением, разбивая наш пузырь. Реальность врывается с размаху. Я чувствую, как каждая мышца в теле Призрака каменеет, когда он выпрямляется во весь рост и осторожно опускает меня на землю. Мягкий альфа, который только что просил меня стать его девушкой, исчезает, сменяясь молчаливым гигантом, которого все боятся.
Но я-то знаю правду.
Я сжимаю его руку.
– Всё хорошо, – шепчу я. – Я рядом.
Он накрывает мое лицо своей огромной ладонью, грубый большой палец с невероятной нежностью проводит по скуле, а затем он касается подбородка другой рукой.
Спасибо.
Администратор почти не смотрит на меня, пока Призрак проходит регистрацию. Когда она просит его удостоверение, я замечаю, как он медлит, глядя на меня. Я тут же отворачиваюсь, чтобы изучить аквариум в углу, притворяясь, будто меня заворожил явно поддельный коралл. Я понимаю, о чем он беспокоится, без лишних слов. Он не хочет, чтобы я видела фото в его правах.
– Мне также нужно ваше удостоверение, мисс.
Моя кровь превращается в лед, когда я поднимаю глаза. Она не похожа на типичную фанатку хоккея – у нее строгое, унылое лицо человека, которому было бы скучно даже на американских горках, хотя она выглядит бледной и заметно потрясенной после того, как увидела ID Призрака, что разжигает ярость в моих жилах. Моя рука тянется к карману, но Призрак уже что-то быстро пишет в блокноте.
Она со мной, – он делает паузу, затем дописывает: Моя девушка.
Это слово остается на бумаге, четкое и уверенное, и в моей груди расцветает тепло, несмотря на тревогу.
– О, тогда всё в порядке. Если она с альфой, ей не нужно отдельное разрешение.
Глаза Призрака сужаются от этого будничного пренебрежения, но когда его стальной взгляд метнулся ко мне и я едва заметно качаю головой, мол, «не ведись», он издает вздох неприкрытого раздражения и закатывает глаза так сильно, что я практически слышу это. Администратор смотрит ему вслед, поджав губы, когда Призрак догоняет меня у коридора.
– Готов? – спрашиваю я, снова беря его за руку.
Он лишь пожимает плечами. Я вижу, что он уже замыкается в себе.
Палата 63 находится в конце коридора, и шаги Призрака становятся всё медленнее с каждой дверью, которую мы проходим. Палата 57, 59, 61... К тому моменту, когда мы добираемся до 63-й, отмеченной табличкой с надписью «Клэр Марш», он полностью замирает. Просто стоит, как будто кто-то нажал на паузу прямо на ходу.
Его дыхание становится таким поверхностным, что напоминает мне о временах, когда я пряталась в шкафах, стараясь вообще не издавать ни звука. Будто если он будет дышать слишком громко, случится что-то ужасное. Букет цветов в его руке дрожит – реально дрожит, – а ведь это мужчина, который принимает хоккейные шайбы лицом, даже не моргнув.
Блять.
Я хочу сказать ему, что нам стоит свалить. Что кто бы ни был за этой дверью, он не заслуживает его видеть, если из-за этого он выглядит так, будто готовится предстать перед расстрельной командой. Но я также знаю этот взгляд. У меня был точно такой же каждый раз, когда я возвращалась к людям, которых любила, надеясь, что, может быть, в этот раз всё будет иначе.
Надежда иногда та еще сука.
– Мы идем? – спрашиваю я, стараясь говорить мягко.
Он смотрит на меня сверху вниз, и я вижу, как он собирает себя по кусочкам. Выпрямляет спину, расправляет свои огромные плечи. Надевает броню, не имеющую ничего общего с хоккейной экипировкой. Затем он кивает один раз, резко и решительно, словно психологически настраивается на удар.
Он поднимает руку и трижды стучит костяшками пальцев в дверь.
– Войдите!
Голос изнутри звучит ярко, почти жизнерадостно. Призрак открывает дверь так, будто она весит целую тонну.
Женщина в кресле оказывается меньше, чем я представляла; она утопает в фиолетово-розовом полосатом свитере, который стирали так много раз, что он стал мягким и бесформенным. Ее серовато-каштановые волосы аккуратно заплетены в косу. Когда она видит меня, всё ее лицо преображается от искренней теплоты.
– Вы новенькая? – спрашивает она.
Но затем ее взгляд скользит к Призраку, и я вижу, как эта теплота умирает, словно кто-то задул свечу. Она вжимается в кресло, ее пальцы белеют от того, как сильно она вцепляется в подлокотники.
– А. Это ты.
От яда в этих коротких словах мои руки сжимаются в кулаки. Это твой сын, хочу закричать я. Твой сын, который ехал несколько часов, чтобы увидеть тебя, который приносит тебе цветы, который оплачивает это хорошее учреждение, чтобы тебе было комфортно, пока ты раз за разом уничтожаешь его дух.
Конечно, она уже не совсем вменяема и не несет ответственности за свои слова, но мне никогда не составляло труда читать между строк. Когда Тейн рассказал мне всё, что мог, о прошлом Призрака, я легко сложила два и два. То дерьмо, через которое она заставила пройти Призрака, тянется очень, очень издалека.
Но Призрак просто подходит к комоду, ставя вазу движениями настолько осторожными, что они кажутся срежиссированными. Он старается не существовать слишком громко в этом пространстве. Старается не быть слишком реальным, слишком присутствующим, слишком сильно проявлять себя – чтобы не спровоцировать ее.
– Какие прекрасные цветы! – я вкладываю в свой голос столько теплоты, сколько могу, и сажусь в кресло для посетителей с таким видом, будто мне здесь самое место. – Я Айви. Очень приятно с вами познакомиться, миссис Марш.
– Марш? – на ее лице мелькает замешательство. – Нет, дорогая, Уинтер. Клэр Уинтер. Хотя в девичестве, до замужества с Грантом, я была Клэр Колер.
Она использует фамилию своего первого мужа. Не второго. Мой мозг делает пометку – она стерла отчима Призрака из своей истории. Это... интересно. И о многом говорит.
– Прошу прощения, миссис Уинтер. Мне очень нравится ваш свитер. Фиолетовый вам действительно идет.
– Спасибо. Мой сын подарил его мне, когда был еще совсем мальчиком, – она тоскливо вздыхает. – Он всегда знал мои любимые цвета.
У нее за спиной Призрак расставляет розы с такой сосредоточенностью, что я понимаю: так он справляется со стрессом. Занимает чем-то руки, пока его мать говорит о нем так, словно его здесь нет. Словно его вообще нет в живых.
– Он был так похож на своего отца, – продолжает Клэр, погрузившись в воспоминания. – Грант погиб, когда наш мальчик был таким маленьким. За океаном. СВУ, – она тщательно произносит каждую букву. – Но наш сын вырос точной его копией. Иногда я смотрела на него и забывала...
– Должно быть, он был очень красив, – выдавливаю я. – Ваш муж.
Призрак бросает на меня взгляд через плечо, нахмурив брови в явном замешательстве от того, что я намекаю на его красоту, как будто он считает это полным безумием. Но это так. Он прекрасный альфа, независимо от того, что скрывается под маской.
Смех, вырвавшийся у нее, застает меня врасплох – такой искренний и теплый, что на мгновение я могу представить, кем она, должно быть, была до того, как трагедия сломала ее рассудок.
– О, еще как. Высокий, сильный, эти яркие голубые глаза, которые видели тебя насквозь, самая светлая улыбка. У нашего сына была такая же улыбка, такие же глаза.
Они и сейчас есть. Они прямо здесь, смотрят на тебя с любовью, которой ты не заслуживаешь, думаю я, но умудряюсь проглотить эти слова.
– Что такая милая девушка делает здесь, таскаясь повсюду с этой тварью?
Будничная жестокость ее внезапного вопроса лишает меня дара речи до такой степени, что я могу лишь пялиться на нее. С этой тварью. Она только что назвала своего сына – своего прекрасного, нежного сына – этой тварью.
Я впиваюсь ногтями в ладони так сильно, что остаются следы, но сохраняю ровный голос. Даже приятный. Потому что если я сорвусь, это не поможет Призраку, а ему нужно, чтобы я сейчас была сильной.
– Он привел меня познакомиться с вами. Сказал, что вы любите гостей, – умудряюсь солгать я.
– Да неужели? – она бросает на Призрака подозрительный взгляд, в котором больше отвращения, чем страха. – Оно не разговаривает.
– Есть и другие способы общаться, кроме как голосом. Он, – осторожно произношу я, подчеркивая, что Призрак – это не «оно», – пишет записки и использует язык жестов. Не хотите как-нибудь попробовать?
Отвращение, промелькнувшее на ее лице, говорит мне всё. Она не видит в нем своего сына, который приспособился к своей инвалидности. Она действительно считает его нечеловеком.
– Нет.
Просто «нет». Резко и безапелляционно.
– Он очень добрый, – пытаюсь я. – Он принес вам эти красивые цветы и...
– Наверняка украло их. Монстры не покупают цветы. Они просто берут всё, что им, черт возьми, вздумается.
Я смотрю, как Призрак отступает к стене, делая себя меньше, менее угрожающим. Менее реальным. Мое сердце разрывается, пока он пытается исчезнуть, но при этом оставаться здесь ради этой женщины, которая считает его лишь ожившим кошмаром.
Плюшевый мишка в моих руках теперь кажется жалким, но я всё равно протягиваю его. Может быть, если я смогу порадовать ее хотя бы на мгновение, для него это будет что-то значить.
– Ой, чуть не забыла, – говорю я, подавляя желание высказать ей куда больше. Только ради Призрака. – Я вам тоже кое-что принесла. Подумала, что вам не помешает друг.
Трансформация мгновенная и пугающая. Годы стираются с ее лица, когда она тянется к мишке с детским восторгом.
– Мне?
– Конечно. В каждой комнате должен быть плюшевый мишка.
Она прижимает плюшевую игрушку к груди, и на мгновение кажется почти нормальной. Почти похожей на мать, которая может вспомнить, что у нее есть любящий ее сын.
– У меня был точно такой же, когда я была маленькой. Папа выиграл его для меня на окружной ярмарке. Трижды идеально бросил мяч, – она бросает на меня лукавый взгляд. – Грант мог бы сделать то же самое, и даже больше. Он был таким сильным. Мог бы сделать что угодно, если бы не...
– Расскажите мне о нем, – прошу я, потому что поддерживать ее спокойствие кажется самым безопасным вариантом.
И она рассказывает. Историю за историей о своем первом муже. Их свадьба, его отправка на службу, день, когда он уехал в последний раз. Она говорит о нем так, словно он всё еще жив где-то там, просто временно отсутствует.
И сквозь всё это она вскользь упоминает «нашего сына». Как будто он всего лишь сноска в истории ее любви с покойным мужем, а не преданный сын, стоящий прямо здесь и слушающий, повернувшись к нам спиной, продолжающий поправлять цветы в вазе, чтобы они стояли идеально. От этого мне хочется плакать.
– Грант защитил бы нас, – внезапно говорит Клэр, понизив голос, и ее пальцы крепче сжимают плюшевого мишку. – Он бы не допустил этого. Не позволил бы этому... этому монстру навредить нашему малышу.
Температура в комнате резко падает. Плечи и мускулистая спина Призрака под рубашкой каменеют.
– Что вы имеете в виду? – медленно спрашиваю я, хотя каждый инстинкт кричит мне не лезть в это.
Глаза Клэр метнулись к Призраку и тут же отвернулись.
– Оно убило его. Убило моего прекрасного мальчика и нацепило его лицо как маску. Но оно не смогло сделать всё в точности. Только ту часть, которую видно – глаза моего сына. Остальное оно прячет, чтобы ты не догадалась, что оно пришло прямиком из самых недр ада.
Моя кровь превращается в лед. Она не просто запуталась. Она создала целую историю, в которой ее сын погиб в результате какого-то несчастного случая и был заменен чем-то другим.
– Я держала этого монстра в подвале, где ему и место, так долго, как могла. Но оно выбралось. И теперь ходит повсюду, притворяясь моим сыном, дурача весь мир.
Слова доходят не сразу. А когда доходят, мой желудок яростно сжимается. Комната кренится.
Она держала Призрака в подвале. Она держала своего ребенка запертым в подвале, потому что не могла смириться с тем, как он выглядел.
Мне приходится вцепиться в стул, чтобы не упасть. От запаха антисептика и цветов вдруг хочется блевать. Я перевожу взгляд на Призрака: он выглядит так, словно мечтает, чтобы земля проглотила его целиком.
