Текст книги "Чертовски Дикий (ЛП)"

Автор книги: Ленор Роузвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц)

Глава 10

ЧУМА

Я смотрю на стопку блинчиков перед собой, методично скидывая на растущую гору ещё один золотистый диск. Ритмичные движения успокаивают, помогая утихомирить хаос в мыслях после очередной беспокойной ночи.

Мои сны никогда не были особо нормальными, но прошлой ночью они были более странными, чем обычно. Обрывки запаха жимолости и мимолётные видения омеги, скользящей в тенях, всё ещё отказываются исчезать, цепляясь за моё сознание, как паутина.

Всё, что я помню, – это её запах жимолости и волосы цвета огня.

На кухне тихо, если не считать тихого шипения теста, касающегося горячей сковороды, и скрежета вилки Виски по его тарелке. Он уже уничтожил половину стопки, которую я поставил перед ним, хотя сегодня утром его обычный энтузиазм приглушён. Тени под его глазами вторят моим собственным, говоря о том, что я был не единственным, кто с трудом заснул прошлой ночью.

– Спасибо за завтрак, – бормочет Виски с набитым ртом, нарушая комфортную тишину. – Думал, раз я поздно встал, это будет день протеиновых батончиков. Ты действительно превзошёл сам себя.

Я кряхчу в знак согласия, не отрываясь от своего занятия. Этот комплимент не должен радовать меня так сильно, и я виню остаточные эффекты тех тревожных снов в том, что мои губы так и норовят изогнуться в улыбке.

– Не осознавал, что наготовил так много, – бормочу я, хмурясь, глядя на гигантскую гору блинчиков, высящуюся на столешнице. Свидетельство моей рассеянности. Фантомный запах дикой жимолости продолжает оттягивать моё внимание на себя, мешая сосредоточиться. – Должно быть, задумался.

– Та же фигня, – говорит Виски, отправляя в рот очередную порцию. – Думаешь о новом товарище по команде? Кстати, что ты о нём думаешь?

Я наливаю на сковороду ещё теста, наблюдая, как оно растекается в идеальный круг.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, не знаю. Я посмотрел несколько нарезок. Он выглядит и ведёт себя как суперзлодей. И, говорят, он канадец, но акцент у него точно не канадский. Может, русский или...

– Разве я не американец только потому, что родился в Иордании? – сухо перебиваю я.

Рот Виски захлопывается. Ему хватает такта выглядеть смущённым, и он почёсывает затылок.

– Дерьмо. Нет, это... ты прав. Это было глупо с моей стороны. Просто... – он ковыряет свои блинчики, не договаривая.

– Просто что? Что ты переживаешь за Призрака, поэтому плетёшь теории заговора, чтобы отвлечься?

Виски слегка сдувается.

– Может быть, – признаёт он. – Но я нашёл один из этих фанатских чатов, и там кто-то написал, что его обвинили в убийстве или типа того, и он сбежал в Канаду. И у них были чеки и всё такое.

– А я слышал, что он переехал в Канаду ещё ребёнком. Разве это имеет значение? – ровным тоном спрашиваю я. – И не читай комментарии о стае в интернете. Это никогда не заканчивается хорошо.

– Почему нет? Обо мне писали только хорошее, – отвечает он. – Я просто говорю, что это странно. И если ты это слышал, значит, ты тоже гуглил всю эту херню.

От этих слов моя губа раздражённо кривится. И я не упускаю из виду акцент на слове «обо мне».

– Да уж, всё кажется странным, когда ищешь закономерности там, где их нет, – я скидываю на стопку ещё один идеальный блинчик. – Иногда хоккеист – это просто хоккеист.

– Тебе обязательно всегда быть голосом разума?

– Кому-то же надо. Ты в одном шаге от того, чтобы соорудить стену заговоров с красными нитками. Забыл, какие теории заговора ты придумывал обо мне, когда я только присоединился к команде? – я окидываю его многозначительным взглядом.

Он смеётся, и напряжение наконец спадает.

– Ладно, ладно. Твоя взяла, – он проглатывает ещё один блинчик в рекордно короткие сроки. – Кстати, они сегодня и правда хороши. Если бы я не знал тебя лучше, подумал бы, что ты наготовил всё это только потому, что западаешь на здоровяков.

Лопатка едва не выскальзывает у меня из рук от слов Виски. Мне удаётся перехватить её до того, как она со звоном упадет на пол, но блинчик, который я переворачивал, с неприличным шлепком приземляется на край сковороды.

– Что?

– Ты слышал, – ухмылка Виски слышна даже без необходимости на него смотреть. – Здоровяков. Таких, как я.

Я медленно поворачиваюсь, выгибая бровь:

– И что именно навело тебя на эту мысль?

Он откидывается на спинку стула, потягиваясь и закидывая руки за голову.

– О, даже не знаю. Может, то, как ты пялился на мою задницу, когда я вошёл на кухню? Пытаешься помочь мне набрать массу? – он игриво ухмыляется и напрягает мышцы, похлопывая себя по животу для пущей убедительности.

– Я не... – я обрываю сам себя, делая глубокий вдох. – Я задумался.

– Ага. Конечно, чувак, – говорит он, лениво почёсывая свою широкую грудь, как медведь гризли, проснувшийся от спячки. – Задумался о моей заднице.

– Нет, – огрызаюсь я, отворачиваясь к плите. Блинчик, который сейчас на сковороде, подгорает. Отлично. Я слышу, как он встаёт, и его тяжёлые шаги приближаются. Каждая мышца в моём теле напрягается по мере того, как он подходит ближе. Я крепче сжимаю лопатку, едва сдерживаясь, чтобы не треснуть его ею, когда он встаёт позади меня.

– Что бы ты ни делал, не надо, – рычу я.

– Или ты убьёшь меня этой сковородкой?

Теперь он прямо за мной. Достаточно близко, чтобы я мог чувствовать жар, исходящий от его тела, и улавливать его запах. Как корица, бурбон и яблочный пирог в грозовой день.

Я вполне могу пустить его на пирог.

Моя хватка на лопатке становится ещё крепче.

Он вздыхает, всё ещё находясь слишком близко для комфорта, и я отстраняюсь от него.

– Расслабься. Я просто доёбываюсь до тебя, – говорит он с тихим смешком.

– Ну так доёбывайся до кого-нибудь другого, – цежу я сквозь зубы.

Он потягивает свои огромные руки. —

Я, пожалуй, вздремну. Спал не очень. Снилась какая-то дичь.

Он говорит это так, словно хочет, чтобы я спросил об этом. И я достаточно напряжён, чтобы заглотить наживку.

– Я думал, ты не видишь снов, – замечаю я. – Разве это не предмет твоей гордости? То, что тебе никогда не снятся сны, потому что ты всегда начеку и готов к действию?

– Да, и именно это странно, – отвечает он. – Мне приснился ебанутый сон об омеге на арене.

Я едва не роняю ещё один блинчик.

– Мне тоже, – слышу я собственный голос.

Его обычно тёплые глаза впиваются в мои, и от игривости не остаётся и следа. Кухня внезапно кажется слишком маленькой, а воздух – слишком спёртым. Прежняя перепалка испаряется в одно мгновение.

– Что ты видел? – спрашивает он, понизив голос до низкого рокота. – В своём сне?

– Она была... – я замолкаю, пытаясь уловить то эфирное свойство, что преследовало меня во сне. – Как призрак. Скользила в тенях технических туннелей и подсобок. Она пахла...

– Мёдом и цветами?

Я вскидываю голову.

– Жимолостью.

Он смотрит на меня пустым взглядом:

– Эм... Она ничего мне не жила...

– Нет, – обрываю я его. – Я не это имел в виду. Жимолость – это такой цветущий кустарник, Виски.

Снова пустой взгляд. Затем его глаза загораются:

– А-а-а. Точно. Те красивые цветочки, что растут на кустах. Я ел их в детстве. Правда, от ягод у меня потом желудок скрутило...

Я потираю переносицу.

– Давай вернёмся к теме, – со вздохом говорю я. – Что ещё ты помнишь?

– Рыжие волосы, – отвечает он без колебаний. – Насыщенный рыжий, как лисий мех.

– Каштановые, – бормочу я, и меня охватывает странная тоска.

– Каштановые, – повторяет Виски, перекатывая слово во рту, словно пробуя его на вкус. – Опять словарь читал?

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к плите, чтобы перевернуть последний блинчик. Он сгорел до состояния, не поддающегося спасению. Не то чтобы это имело значение: к этому моменту я просто извёл всё тесто, потому что мне нужно было чем-то занять руки. Я соскребаю его в мусорное ведро и начинаю убираться, пока мысли бешено носятся в голове.

Виски ведь не умеет читать мои мысли, верно?

Нет. Это невозможно.

Ужасающе, но невозможно.

Я поворачиваюсь, чтобы взять кухонное полотенце, и оказываюсь лицом к лицу со стеной из литых мышц. Виски каким-то образом умудрился встать прямо за мной, эффективно зажав меня между своим телом и столешницей.

– Отойди, – рычу я.

Он не двигается с места, продолжая ухмыляться.

– Волшебное слово?

Моя губа кривится.

– Сейчас же.

На мгновение мне кажется, что он откажется и я сорвусь: всё происходящее сейчас натянуло мои нервы до предела, чтобы терпеть его дерьмо. Но за секунду до того, как мой контроль начинает давать трещину, он отступает назад, подняв ладони в притворном жесте сдачи.

– Ладно, ладно. Извини, бро.

Я отталкиваю его, проходя мимо, но это всё равно что толкать сплошную кирпичную стену – броня из мышц на его животе делает его только устойчивее.

– Как бы мне ни нравилось психоанализировать наши сны, нам пора ехать, – говорю я отрывистым тоном. – Тейн, наверное, уже задаётся вопросом, где мы.

Виски кивает, внезапно становясь абсолютно серьёзным. Это резкая перемена, но я ей только рад.

– Да, хорошая мысль. Слушай, если приедем пораньше, может, проверим туннели? Заодно поищем Призрака.

– Спасибо, но я бы предпочёл, чтобы меня не скрутил в чёртов крендель территориальный дикий альфа, – бормочу я, снимая с вешалки своё угольно-серое шерстяное пальто и проверяя внутренний карман, чтобы убедиться, что у меня там припрятано несколько запасных хирургических масок.

Но даже если бы Призрак не бродил по сырым техническим коридорам и подсобкам, как Призрак Оперы с бешенством, я бы ни за что не сунулся туда по доброй воле: на остальной территории арены и так достаточно грязи.

Хотя этот сон, который мы с Виски, по всей видимости, разделили, заставляет меня задуматься, не стоит ли мне перебороть себя. Возможно, этот сон значит нечто большее.

Возможно, это вообще был не сон.

Глава 11

АЙВИ

Я просыпаюсь от того, что мой желудок пытается вывернуться наизнанку.

Тошнота накатывает волнами, и каждая следующая сильнее предыдущей. Я едва успеваю схватить мусорное ведро, стоящее у дивана, как меня начинает рвать; тело сотрясают жестокие судороги. Выходит немного – я недостаточно ела для этого, – но позывы не прекращаются.

Когда приступ наконец отступает, я в изнеможении откидываюсь обратно в своё самодельное гнездо из одеял и мерча «Призраков», дрожащая и покрытая свежей испариной холодного пота. В голове стучит в такт каждому удару сердца, а горло саднит ещё сильнее, чем раньше.

Такое чувство, будто я, блять, умираю.

Как ни странно, я слишком вымотана, чтобы меня это волновало. По крайней мере, если я умру здесь, Уэйд точно меня не найдет. Я закрываю глаза, пытаясь заставить тело хоть как-то сотрудничать, чтобы найти в себе силы хотя бы попить, и тут слышу его.

Низкое рычание из коридора.

Мои глаза резко открываются. Я мгновенно перехожу в режим повышенной готовности, несмотря на жар, из-за которого всё кажется далёким и туманным.

Я знаю этот звук. Я слышала, как он эхом разносился по туннелям буквально вчера, исходя от альфы в маске размером с чёртового белого медведя.

Призрак.

Огромный альфа-хоккеист, который мог бы переломить меня пополам, даже не вспотев, стоит за моей дверью посреди ночи, словно какой-то страж, и боится постучать, потому что... почему? Потому что знает, что его присутствие напугало бы меня до усрачки, если бы я знала, что он стоит прямо там?

Странно, но мне не страшно.

Или, может быть, я просто настолько больна, что не могу бояться.

Мой желудок снова сжимается, и я едва успеваю подставить мусорное ведро, как меня начинает рвать пустыми спазмами – тело пытается исторгнуть то, чего в нём нет. Звук получается жалким и отчаянным, отдаваясь эхом в тесном пространстве.

Ещё один рык.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони, пытаясь сфокусироваться сквозь пелену жара и тошноты. Это рычание прозвучало более встревоженно, чем те тихие звуки, которые он издает обычно, когда, кажется, даже не осознает этого. Больше похоже на то, что он пытается спросить, всё ли со мной в порядке, но не может.

Я бессильно откидываюсь на спинку дивана, плотнее укутываясь в его одеяло. Его запах – этот дикий, чистый аромат, въевшийся в плотную ткань, – единственное, что сейчас помогает мне держаться в реальности. Единственное, от чего мой желудок не бунтует.

Накатывает очередная волна тошноты, и я снова склоняюсь над ведром, давясь воздухом. Всё тело дрожит от напряжения, и не успеваю я опомниться, как оказываюсь на полу на боку, а перевернутое ведро и его содержимое валяются рядом со мной. Я слышу, как издаю ужасный, сломленный звук, и даже не верю, что он вырвался из моего горла.

Это становится последней каплей.

Дверь дребезжит: Призрак дёргает ручку. Очевидно, заперто.

Будь у меня силы, я бы сказала ему уйти. Но я не могу выдавить ни слова сквозь дрожь, тошноту и непреодолимое чувство, что вот-вот умру в одиночестве от обезвоживания в этой заброшенной VIP-ложе. Или от переохлаждения, потому что теперь я лежу на ебучем холодном полу.

Если только не найду способ открыть дверь и впустить Призрака, или не скажу ему принести лом или что-то в этом роде. Жаль только, что я даже голову поднять не могу.

– Помоги, – жалко шепчу я.

Блять. Он ни за что этого не услышал. Да я даже не знаю, может ли он вообще слышать. Он немой, так что, может быть...

КРАК.

Дверь не столько разлетается в щепки, сколько просто сдаётся. Мгновение назад она была заперта, а в следующее массивное плечо Призрака выбивает её, и дверная коробка трещит под давлением. Ему едва ли пришлось прилагать усилия.

Я мутным взглядом моргаю, глядя на Призрака, застывшего в дверном проёме на фоне тусклого аварийного освещения коридора. Даже слегка сгорбившись в попытке казаться меньше, он огромен. Его рваные тёмные пряди падают на эти поразительные синие глаза, когда он смотрит на меня сверху вниз, и я вижу край его чёрного гейтера, скрывающего большую часть лица.

Трудно бояться этого альфу так сильно, как, вероятно, следовало бы, когда на той крошечной части лица, которую я могу видеть, написано столько беспокойства.

Он издает ещё один тихий рычащий звук, почти вопросительный, и делает один осторожный шаг в комнату. Затем другой. Двигается медленно, размеренно, словно приближается к раненому животному, которое может сорваться с места.

Возможно, я бы так и сделала, если бы могла пошевелиться.

В руках у него новая чёрная спортивная сумка. Эта выглядит ещё более набитой, чем вчерашняя посылка заботы. Когда он ставит её рядом с моим гнездом, я замечаю внутри ещё больше спортивных напитков, крекеров и, кажется, банки с супом.

Он принёс мне ещё припасов.

Посреди ночи.

Потому что знал, что я больна.

Я пытаюсь сесть поровнее, чтобы не выглядеть как полная катастрофа, покрытая блевотиной и потом, но у моего тела другие планы. В итоге я снова заваливаюсь вперёд, и он ловит меня за плечи; моя голова беспомощно падает ему на грудь, пока меня колотит так сильно, что зубы стучат.

Призрак издает низкий, встревоженный звук в горле и с лёгкостью поднимает меня обратно в гнездо, укутывая одеялами. К моему огромному стыду, он вытирает мне лицо полотенцем, затем льет воду из бутылки на другое и использует его, чтобы закончить обтирание.

Блять, лучше бы он этого не делал. Я умру от грёбаного смущения, если меня раньше не прикончит эта чудесная загадочная болезнь.

Затем он опускается на корточки рядом с моим гнездом, стараясь казаться меньше и не представлять угрозы. Даже когда я лежу на диване, он находится со мной на одном уровне глаз. Он стягивает одну из своих перчаток без пальцев, и я замечаю, что его руки и предплечья покрыты шрамами, но это не порезы, как тот шрам над правым глазом. Скорее, это следы от ожогов.

Он медленно тянется ко мне, давая кучу времени, чтобы отшатнуться. Когда я этого не делаю – потому что просто не могу, – его огромная рука мягко ложится мне на лоб.

Я горю. Я это знаю. Но его прикосновение кажется прохладным и успокаивающим на моей воспаленной коже.

Его глаза расширяются, он издает ещё один обеспокоенный рык и тянется к сумке, чтобы достать бутылку воды и упаковку жаропонижающего. Он вытряхивает две таблетки на свою покрытую шрамами ладонь, а затем протягивает их мне с выжидающим взглядом.

Наверное, мне стоило бы усомниться в том, стоит ли доверять непонятным таблеткам от незнакомца, пусть даже они и в фирменной упаковке. Но честно? Я слишком больна, чтобы анализировать всё это.

Я беру таблетки с его ладони – его кожа теплая и грубая на ощупь, – и он тут же откручивает для меня крышку бутылки с водой. Я проглатываю таблетки и делаю несколько осторожных глотков, хотя мое ноющее, горящее горло протестует даже против такого малого количества.

Когда я опускаю бутылку, он всё ещё наблюдает за мной своими пронзительными синими глазами. Ждёт, не понадобится ли мне что-нибудь ещё.

– Спасибо, – шепчу я. – Ты слышишь? Я знаю, что ты не можешь говорить.

Он кивает и снова тянется к сумке. На этот раз он достает грелку для микроволновки и что-то похожее на холодный компресс. Держит их перед собой, вопросительно склонив голову.

Меня так сильно трясет, что от этого болит всё тело, поэтому я слабо указываю на грелку.

Он кивает и исчезает в коридоре. Я слышу отдаленный звук микроволновки – через несколько дверей есть старая комната отдыха, которой я иногда пользуюсь, – и он возвращается через несколько минут с теплой, готовой грелкой.

Вместо того чтобы просто отдать её мне, он осторожно подкладывает её мне под поясницу, туда, где я свернулась калачиком, и поправляет одеяло, чтобы сохранить тепло. Его движения нежные, почти благоговейные, словно он боится сломать меня, если не будет достаточно осторожен.

Это так приятно, что мне хочется плакать. Тепло проникает в мои ноющие мышцы, снимая часть сильной дрожи.

Призрак садится на пол рядом с моим гнездом, прислонившись спиной к стене. Не нависая надо мной, но достаточно близко, чтобы я могла до него дотянуться, если понадобится. Он подтягивает колени к груди – его ноги такие длинные, что он всё равно занимает половину этого тесного пространства – и наблюдает за мной с тем же обеспокоенным выражением лица.

Мы остаемся так какое-то время. Он присматривает за мной, а я пытаюсь снова не блевануть. Наверное, я должна чувствовать себя более неловко, но я пиздец как измотана. А он теплый, надежный и он здесь, и какая-то предательская часть меня хочет прижаться к нему, а не отталкивать, как я обычно делаю.

– Тебе не обязательно оставаться, – умудряюсь прохрипеть я сквозь дрожь.

Он издает твердый, отрицательный звук. Кряхтение, которое ясно дает понять: даже не надейся.

– Я больная, мерзкая, от меня воняет и...

Ещё одно отрицательное кряхтение, на этот раз звучащее почти оскорбленно, словно я предположила нечто немыслимое.

Я выдыхаю звук, который мог бы стать смешком, будь у меня на это силы.

– Ты упрямый.

В уголках его обеспокоенных глаз появляются морщинки, словно он улыбается под маской.

Грелка помогает, но меня всё ещё трясет. Зубы не перестают стучать, сколько бы одеял я на себя ни накинула. Призрак замечает это – конечно же, замечает – и издает вопросительный звук, указывая сначала на себя, а затем на меня.

Моему затуманенному лихорадкой мозгу требуется мгновение, чтобы понять, что он предлагает.

Тепло своего тела.

Он предлагает согреть меня.

Я киваю, прежде чем успеваю отговорить себя от этой затеи.

Глаза Призрака слегка расширяются, словно он не ожидал, что я соглашусь. Он двигается медленно и осторожно усаживается на диван, свесив одну ногу и поставив ступню на пол. Он устраивается так, чтобы занимать как можно меньше места на диване, и дважды хлопает себя по груди в знак приглашения.

Я колеблюсь всего секунду, а затем подползаю к нему. Это требует больше усилий, чем должно было бы – конечности кажутся свинцовыми, – но мне удается свернуться калачиком, прижавшись к его боку и положив голову на его широкую грудь.

Он такой... горячий.

Исходящий от него жар проникает в мое замерзшее тело, и я не могу сдержать тихий звук облегчения. Я зарываюсь ближе, ища ещё больше этого тепла, и чувствую, как его рука обнимает меня. Осторожно. Нерешительно. Словно он не уверен, позволено ли ему прикасаться ко мне.

– Всё хорошо, – бормочу я ему в грудь. – Ты можешь... всё нормально.

Его рука обнимает меня крепче, и огромная ладонь ложится на мою спину. Не удерживая, а просто... обнимая меня. Второй рукой он осторожно поправляет одеяла, убеждаясь, что я укрыта.

Я слышу биение его сердца у себя под ухом. Сильное и ровное, но слегка учащенное, словно он меня боится. Его грудь поднимается и опускается с каждым вдохом, и я ловлю себя на том, что непроизвольно подстраиваю свое дыхание под его.

Кажется, его совершенно не смущает, что я потная, мерзкая и, вероятно, пахну как горящая помойка. Он просто держит меня, делясь своим теплом, и мягко поглаживает по спине успокаивающими круговыми движениями сквозь одеяло. А я слишком измотана, чтобы поддерживать стены, которые моя лихорадка и так уже сожгла дотла.

– Почему ты так добр ко мне? – шепчу я ему в грудь.

Он издает тихий рокочущий звук. Не совсем рычание, скорее мурлыканье. Его рука на моей спине на мгновение замирает, а затем снова начинает выписывать эти нежные круги.

Я жду ответа, который, как я знаю, не прозвучит в виде слов. Вместо этого он осторожно тянется и заправляет мне за ухо выбившуюся из-под кепки прядь волос. Этот жест такой нежный, такой трепетный.

Затем мой желудок снова сжимается, и я стону, утыкаясь лицом в его грудь. Он тут же меняет положение, перенося руку на мое плечо, чтобы погладить его.

– Меня сейчас снова стошнит, – предупреждаю я его.

Он не отстраняется. Вместо этого он тянется за мусорным ведром, поднимает его и держит передо мной. А затем продолжает нежно поглаживать меня по шее другой рукой, и это движение каким-то образом помогает успокоить мой бунтующий желудок.

В итоге меня не рвет, слава богам. Но тошнота остается, накатывая и отступая волнами. Всё это время Призрак просто держит меня, пока я снова не прижимаюсь к нему и не закрываю глаза. На этот раз он обнимает меня обеими руками.

Это пиздец как странно, что мне комфортно лежать, свернувшись калачиком, в объятиях дикого альфы ростом за два метра, который известен как самый пугающий игрок в НХЛ. Альфы, который мог бы раздавить мой череп, как тыкву, даже не напрягаясь. Но мой датчик «мне не плевать» сейчас сломан, и честно? Приятно, когда хоть кому-то не наплевать, буду я жить или умру.

Давненько у меня такого не было.

В какой-то момент я, должно быть, засыпаю, потому что когда просыпаюсь, я вся в поту, но смутно осознаю, что жар спал. Я всё ещё свернулась калачиком на груди Призрака, его рука всё ещё обнимает меня, а одеяло всё так же заботливо покрывает мое тело.

Первое, что я замечаю, – я не умерла.

На самом деле я чувствую себя... вроде как нормально?

Я медленно моргаю, пытаясь сориентироваться. Меня окружает привычная темнота моего гнезда, нарушаемая лишь мягким свечением мониторов безопасности. Я понятия не имею, сколько сейчас времени. Это один из минусов жизни в недрах хоккейной арены.

Может быть полдень, а может и полночь. Время здесь стало понятием растяжимым.

Призрак всё ещё не спит. Я понимаю это по тому, как меняется его дыхание, когда он замечает, что я зашевелилась. Но он не двигается, не пытается распутать клубок наших конечностей.

– Ты остался? – бормочу я голосом, охрипшим от сна и болезни.

Он издает тихий утвердительный звук. В духе «А где же мне ещё быть?».

От остывающего на коже пота меня пробивает дрожь, но это отличается от того пронизывающего до костей озноба, что мучил меня раньше. Это просто обычное мерзкое ощущение, а не мерзкое ощущение в стиле «мое-тело-пытается-сварить-меня-заживо».

Ура. Радость в мелочах.

Я шевелюсь на груди Призрака, проверяя, как чувствует себя тело. Всё ещё слабость. Всё ещё ломота. Но тошнота наконец отступила, и голова больше не раскалывается на части.

Его рука слегка напрягается, когда я двигаюсь, словно он готов поймать меня, если я начну падать. Этот мужчина держал меня... сколько? Часами? И ни разу не пожаловался. Не сдвинулся ни на дюйм и, судя по всему, был абсолютно счастлив держать больную, дрожащую девушку всю ночь.

– Кажется, жар спал, – хриплю я голосом, звучащим так, будто я полоскала горло гравием.

Призрак издает тихий вопросительный звук, и его свободная рука снова ложится мне на лоб. Его покрытая шрамами ладонь кажется прохладной на моей коже, или, может быть, я просто больше не горю. Трудно сказать.

В глубине его груди зарождается одобрительный рокот. На этот раз это точно не рычание. Я скорее чувствую его, чем слышу: вибрация передается от его грудной клетки к моей.

– Спасибо, что остался, – бормочу я. – У тебя, наверное, есть дела поважнее, чем нянчиться с больной незнакомкой.

Ещё один отрицательный звук. Он звучит почти оскорбленно, словно сама мысль о том, что что-то может быть важнее этого, нелепа.

У меня урчит в животе – по-настоящему урчит, а не от болезненных спазмов, как раньше, – и я понимаю, что голодна. По-настоящему голодна, а не просто впихиваю в себя еду, потому что знаю, что надо.

Грудь Призрака снова рокочет, и он издает звук, похожий на смешок. Он осторожно высвобождает руку из-под меня, двигаясь достаточно медленно, чтобы я могла перестроиться и не упасть. Затем он тянется к сумке и достает упаковку соленых крекеров и ещё один спортивный напиток.

Он открывает и то, и другое, прежде чем отдать мне, и наблюдает своими пронзительными синими глазами, чтобы убедиться, что я справляюсь.

Я осторожно откусываю кусочек крекера. Он кажется самым вкусным из всего, что я когда-либо ела, что, вероятно, больше говорит о том, насколько ужасно я себя чувствовала, чем о реальном качестве крекеров с заправки. Но жаловаться я не собираюсь.

– У тебя это здорово получается, – говорю я между укусами. – Вся эта тема с... заботой о людях.

Его брови сходятся на переносице, и он качает головой, опуская взгляд на свои руки. На эти огромные, покрытые шрамами руки, которые были со мной так нежны. В этих ожогах кроется какая-то история – а возможно, и не одна. Похоже, заживали они плохо. Может быть, когда-то ему нужна была забота, но он её не получил, и именно поэтому он провел со мной всю эту ночь.

Я доедаю крекеры и выпиваю половину спортивного напитка, прежде чем желудок подает сигнал, что на пока хватит. Мое тело, может, и готово вернуться в мир живых, но я не собираюсь форсировать события.

– Наверное, мне стоит принять душ, – говорю я, морща нос. – От меня несет как от зомби.

Призрак склоняет голову, и даже несмотря на то, что большая часть его лица скрыта, я понимаю, что он не согласен. Он поднимает руку, касается своего носа, затем качает головой и делает жест, который я не совсем понимаю.

– Хочешь сказать, что я не воняю? – скептически спрашиваю я.

Он твердо кивает.

– Либо ты просто вежлив, либо прячешь под маской сломанный нос.

Он снова издает этот тихий рокочущий звук и просто качает головой с очередным смешком.

– Ну, независимо от того, пахну ли я розами или сбитым животным по твоему мнению, мне нужно привести себя в порядок, – я принимаю сидячее положение, проверяя равновесие, прежде чем спустить ноги на пол и медленно встать.

Комната кружится лишь самую малость.

Это хорошо.

Затем мой желудок делает очередной недовольный кувырок, напоминая мне, что я всё ещё восстанавливаюсь после какой-то чумы, которая чуть не отправила меня на тот свет. Вставать так быстро было явно ебучей ошибкой.

Призрак ловит меня до того, как я падаю: одной рукой он поддерживает меня за талию, а другой – за плечо, издавая обеспокоенный звук.

– Я в порядке, – бормочу я. – Просто слишком резко встала. Дай мне секунду.

Он не выглядит убежденным, но его рука остается на моем плече до тех пор, пока я не обретаю устойчивость, и даже тогда он не отстраняется.

Я одариваю его улыбкой, надеясь, что она выглядит ободряюще.

– Серьезно, со мной всё будет хорошо. Мне просто очень нужно в душ, прежде чем я начну думать о чём-то ещё. Включая то, что, чёрт возьми, я буду делать теперь, когда ты окончательно раскрыл моё убежище.

Он вздыхает и кивает.

– Могу я попросить тебя ещё об одном одолжении? – нерешительно спрашиваю я.

Призрак склоняет голову в ожидании.

– Дальше по коридору есть заброшенная душевая. Ты не мог бы постоять на стреме? Просто чтобы убедиться, что никто не войдет. Я знаю, это странная просьба, и ты и так уже сделал слишком много, но...

Он обрывает меня твердым кивком и ободряющим рокотом.

Сообщение принято.

Он прикроет мою спину.

– Спасибо, Призрак.

Он издает тихий звук – почти смущенный, словно удивлен тем, что я знаю, кто он такой, хотя он один из самых узнаваемых альф в НХЛ, – и пренебрежительно отмахивается. Мол, ничего особенного. Словно все вокруг только и делают, что заботятся о больных незнакомцах и стоят на страже, пока те принимают душ.

Я беру из своих запасов сменную одежду и наименее мерзкое полотенце из тех, что у меня есть. Я стащила его из комнаты с экипировкой пару недель назад, и оно всё ещё пахнет промышленным порошком. Не совсем роскошь, но чистое.

Призрак наблюдает, как я собираю вещи; его выражение лица над маской на этот раз нечитаемо. Когда я готова, он подходит к двери и выглядывает в коридор. Спустя мгновение он кивает и жестом велит мне следовать за ним.

Мы идем по коридору, и Призрак двигается бесшумно, несмотря на свои габариты. Он держится между мной и любой потенциальной угрозой, постоянно вращая головой и сканируя пространство. Исходящий от него защитный инстинкт совершенно не нужен, учитывая, что настоящая угроза – это быть обнаруженной, а не быть заживо съеденной уставшим уборщиком.

Заброшенная душевая спрятана в забытом уголке недр арены. Дверь слегка покосилась на петлях, а внутри... ну, видали и лучшие дни. Потрескавшаяся плитка, ржавые пятна, мерцающие лампы, которые едва работают и делают это место похожим на декорации к фильму ужасов. Но там есть горячая вода и мыло, а прямо сейчас это всё, что мне нужно.

Призрак сначала заглядывает внутрь, убеждаясь, что там чисто. Затем он занимает позицию за дверью, перегораживая вход своей массивной фигурой. Любому, кто захочет войти, придется сначала пройти через него.

Ага, удачи с этим.

– Я быстро, – говорю я ему.

Он издает отрицательный звук и жестом показывает, чтобы я не торопилась. Затем прислоняется к стене, скрестив руки на груди. Стоит на страже.

Ради меня.

Совершенно, блять, незнакомого человека.

В груди появляется какое-то странное тянущее чувство, которое я отказываюсь анализировать. Вместо этого я ныряю в душевую и почти полностью закрываю дверь, оставив лишь небольшую щель, чтобы услышать, если что-то пойдет не так, хотя я сомневаюсь, что кто-то настолько туп, чтобы связываться с Призраком.