Текст книги "Чертовски Дикий (ЛП)"

Автор книги: Ленор Роузвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

Глава 46

ПРИЗРАК

Я не могу, блять, сидеть на месте.

Мое тело движется по дому стаи по беспокойным траекториям. Кухня – гостиная. Гостиная – кухня. Вверх по лестнице. Вниз по лестнице. Новая мебель всё еще пахнет неправильно. Химией. Фальшивкой. Не домом.

Без неё ничто не кажется домом.

Телефон жжет карман. От Айви ничего не слышно уже два часа. Два часа, тридцать семь минут, двенадцать секунд. Не то чтобы я считал.

Хотя вообще-то считаю.

Всегда считаю.

Время между её сообщениями. Время с тех пор, как она ушла. Время до её возвращения.

Если она вернется.

От этой мысли грудь сжимает спазмом. Конечно, она вернется. Она должна. Но что, если Виски и Чума лучше? Что, если, оказавшись вдали от монстра, она поймет, что не хочет этого?

Не хочет меня.

– Призрак.

Голос Тейна прорезается сквозь красную пелену. Я оборачиваюсь и вижу, что он наблюдает за мной из дверного проема кухни. Темные круги под глазами. Челюсть всё еще в синяках после нашей драки.

Моя вина.

Всё – моя вина.

Он указывает в сторону гостиной. Подальше от кухни. Подальше от того места, где Валек может подслушать.

Я иду следом.

Тейн садится на новый диван. Я остаюсь стоять. Не могу сидеть. Не могу быть неподвижным. Энергия ползает под кожей, как насекомые.

– Тебе нужно успокоиться, – тихо говорит Тейн.

Я качаю головой. Указываю наверх. Туда, где она должна быть. Где её нет.

– Я знаю, – его голос становится еще тише. – Но то, что ты протираешь дыры в полу, никому не поможет.

Мои руки приходят в движение прежде, чем я успеваю их остановить.

Г-Д-Е... О-Н?

– Валек? – Тейн бросает взгляд в сторону лестницы. – В своей комнате. Уже час.

С-Л-И-Ш-К-О-М... Т-И-Х-О.

– Ага, – Тейн потирает висок. – Мне это тоже не нравится.

Мы оба знаем, что Валек не спит. Не отдыхает, как он утверждал. Альфа что-то планирует. Замышляет. Я чувствую это в воздухе. Энергия хищника, от которой у меня дыбом встает шерсть.

Я... Д-О-Л-Ж-Е-Н... У-Й-Т-И.

– Не можешь, – голос Тейна тверд. – Если ты сейчас исчезнешь, он поймет, что что-то не так. Гораздо больше не так, чем он уже подозревает.

Я хочу поспорить. Хочу показать жестами, что мне плевать, что думает Валек. Что мне нужно быть с моей омегой. Защищать её. Но Тейн прав. Мое отсутствие подтвердит все подозрения.

Поэтому вместо этого я меряю шагами комнату.

Кухня – гостиная.

Гостиная – кухня.

Мой телефон вибрирует. Я так спешу его проверить, что чуть, блять, не роняю.

Блять. От эмодзи в моей груди что-то расслабляется. Она пытается заставить меня улыбнуться. Даже за много миль отсюда.

Я осторожно печатаю ответ. Тяжело печатать огромными руками на крошечном экране. И я сомневаюсь в каждом своем слове. Не привык общаться напрямую. Мне это не нравится.

Это всё, на что я, блять, способен?

Ок?

Блять, как же я себя ненавижу.

Погоди.

Дерьмо.

Я не могу целоваться.

Она подумает, что я умею?

Она, наверное, предполагает, что я умею. Конечно, она бы так подумала. Это совершенно нормальное предположение, что я умею целоваться. Она никак не может знать...

– Хорошие новости? – спрашивает Тейн.

Я киваю. Показываю ему экран. Его лицо смягчается:

– Она скоро вернется.

Скоро. От этого слова у меня вырывается тихий, разочарованный рык. Скоро может означать целый день. Или три. Или пять. Или семь.

Дни без её запаха. Без её тепла. Без её идеальных рук в моих волосах, без её голоса, произносящего мое имя так, словно это что-то драгоценное, а не пугающее.

Кажется, я могу этого не пережить.

Звук шагов на лестнице заставляет нас обоих напрячься. Медленные. Размеренные. Валек спускается, как охотящийся кот.

Тейн ловит мой взгляд. Едва заметно качает головой. Оставайся спокойным. Не реагируй.

Я заставляю свое тело замереть. Руки по швам. Дыхание под контролем. Но каждая мышца сжата в пружину. Готов.

Валек появляется в дверном проеме. Всё с той же тонкой улыбкой. Серебристые глаза обводят комнату. Отмечают новую мебель. Запах свежей краски. Шпаклевку на стенах. Тщательное расположение декоративных подушек.

– Не спалось, – говорит он. Небрежным голосом. Слишком небрежным. – Подумал, может, заварю чаю.

Он направляется к кухне. Мы смотрим ему вслед. Челюсть Тейна сжимается.

О-Н... З-Н-А-Е-Т.

Тейн кивает. Отвечает жестами, не глядя на меня: С-К-О-Р-Е-Е... В-С-Е-Г-О.

Ч-Т-О... Н-А-М... Д-Е-Л-А-Т-Ь? – спрашиваю я его.

Ж-Д-А-Т-Ь.

Я ненавижу ждать. Ненавижу сидеть здесь, пока другой альфа рыщет по нашей территории. Ненавижу притворяться, что всё нормально, когда моей истинной здесь нет, а моя стая разделена.

С кухни доносятся звуки открывающихся и закрывающихся дверец шкафчиков. Валек ищет. Исследует. Изучает планировку нашего дома.

Нашего убежища.

О-Н... О-Х-О-Т-И-Т-С-Я, – сердито показываю я Тейну.

Я... З-Н-А-Ю. Жесты Тейна резкие. Злые. Он тоже это чувствует. Эту неправильность. Угрозу.

Еще звуки с кухни. Течет вода. Чайник на плите. Обычные бытовые шумы, которые кажутся какими угодно, но только не обычными.

Валек вообще пьет чай? Не похоже, что стал бы. Хотя Чума пьет. Эти двое на одной волне. Крадущиеся, выслеживающие альфы, которые двигаются как тени и чьи улыбки никогда не затрагивают глаз.

Я снова проверяю телефон. Новых сообщений нет. Айви, наверное, ест. Смеется над шутками Виски. Смотрит, как Чума делает вид, что ему на всё плевать. Они заботятся о ней. Но они – не я.

От этой мысли в груди начинает ныть. Пустота. Вакуум. Словно кто-то вырезал мне ребра и оставил лишь дыру там, где должно быть сердце. Но я рад, что она сближается с ними. Надеюсь, что она обдумывает, какой могла бы быть жизнь, если она останется со своими истинными. Злюсь на себя за эгоизм. Потому что я – один из них. Конечно, я хочу, чтобы она выбрала стаю. Конечно, я хочу, чтобы она выбрала меня.

Логически я понимаю: она не останется с нами только потому, что чувствует себя обязанной. Она отбилась от альфы – того самого альфы, который сейчас заваривает ебаный чай на нашей ебаной кухне, – огнетушителем. Два месяца жила в технических туннелях. Выжгла метку, чтобы сбежать. Она не выберет нас, если не захочет. Она ничего не делает против своей воли.

С кухни раздается свист чайника. Валек расхаживает по нашему пространству так, словно принадлежит ему. Словно он здесь хозяин.

Е-М-У... Н-А-Д-О... У-Й-Т-И, – сердито показываю я Тейну.

Тейн кивает.

Н-Е-С-Ч-А-С-Т-Н-Ы-Й... С-Л-У-Ч-А-Й? – показываю я.

Он начинает кивать снова, затем бросает на меня резкий взгляд и качает головой, беззвучно произнося: НЕТ. Несколько раз.

Я хочу поспорить. Хочу показать, что несчастные случаи в хоккее происходят постоянно. Шайба в голову. Лезвие конька по горлу. Силовой прием о борт под неправильным углом.

Но это сделает только хуже для Айви.

Чайник перестает свистеть. На кухне повисает тишина. Затем шаги. Медленные. Размеренные. Возвращаются к нам.

Валек появляется с дымящейся кружкой. Я ничего не смыслю в чае. Это может быть любой сорт. Но по запаху я понимаю, что это тот самый, к которому Чума никому не позволяет прикасаться. Может, Чума сам решит эту проблему для нас.

Валек устраивается в кресле напротив нас. Закидывает ногу на ногу. Потягивает чай с видом монарха на приеме.

– Прекрасное утро, – говорит он.

Никто из нас не отвечает.

– Хотя, полагаю, им трудно наслаждаться, когда вы о ком-то беспокоитесь, – добавляет Валек.

Моя кровь превращается в лед. Тейн рядом со мной совершенно замирает.

– Беспокоимся? – голос Тейна тщательно нейтрален.

– Ммм, – Валек делает еще один глоток. – Язык тела весьма красноречив. Призрак часами меряет шаги. Ты постоянно проверяешь телефон. Запах тревоги просто подавляющий.

Я ничего не показываю жестами. Не двигаюсь. Но я уверен, что Тейн чувствует, о чем я думаю, по напряжению, исходящему от моего тела.

Он знает.

– Мы в порядке, – говорит Тейн.

– Конечно, – улыбка Валека становится острее. – Хотя я очень надеюсь, что тот, о ком вы беспокоитесь, в безопасности. Сейчас опасные времена для того, чтобы быть... одной.

Угроза неуловима. Завернута в заботу. Но безошибочна.

Он знает об Айви.

Может, не всё. Но достаточно.

У меня начинает сужаться зрение. По краям ползет красная пелена. Желание прыгнуть через комнату и сомкнуть руки на его горле почти непреодолимо. Я заставляю себя дышать медленнее. Вдох через нос. Выдох через рот. Или челюсти. Или как там, блять, называется мое изуродованное лицо. Я считаю до десяти. Считаю до двадцати.

Айви в безопасности.

Виски и Чума защитят её.

Она за много миль отсюда.

– Что ж, – говорит Валек, ставя пустую кружку. – Не буду вам мешать отдыхать. Завтра новый день.

Он встает. Потягивается, как кот. Сплошная ленивая грация и спрятанные когти.

– Спасибо за гостеприимство, – добавляет он.

Он направляется к лестнице. Останавливается у подножия, словно собирается сказать что-то еще. Затем, кажется, передумывает. И поднимается по лестнице без единого слова.

Хотел бы я, чтобы он просто сказал то, что собирался. Не люблю не знать, что происходит в его голове.

Нечитаемый альфа. Закрытая книга. Запертая и опечатанная. Книга, которой мне, возможно, придется вырвать корешок.

Глава 47

АЙВИ

Неоновая вывеска закусочной мерцает так, словно переживает экзистенциальный кризис, заливая все тошнотворно-розовым светом, из-за которого Чума выглядит так, будто собирается совершить убийство. Что, честно говоря, является его стандартным выражением лица всякий раз, когда Виски открывает рот.

– Ты серьезно льешь кетчуп и горчицу на яйца? – в голосе Чумы сквозит такое презрение, которое обычно приберегают для военных преступлений. – Это варварство.

Виски ухмыляется с набитым ртом, нарочно выдавливая на тарелку еще больше кетчупа.

– Это охуенно вкусно, вот что это такое. Тебе стоит попробовать хоть немного пожить, Ледяной Принц.

– Я лучше умру.

– Это можно устроить.

Я делаю глоток кофе – черного, горького, идеального – и наблюдаю за ними поверх края кружки. Мы здесь всего пятнадцать минут, а они уже успели поспорить о том, как правильно сидеть в кабинке (Чума настаивал на том, чтобы сидеть лицом к двери, Виски хотел место в углу), о том, должны ли картофельные оладьи быть хрустящими или мягкими (очередной философский раскол), а теперь вот великие дебаты о кетчупе.

И знаете, что самое странное? Я начинаю думать, что это их версия прелюдии.

– Вы двое не могли бы немного убавить сексуальное напряжение? – говорю я, отрезая кусочек вафли. – Бедная официантка выглядит травмированной.

Виски давится апельсиновым соком. Чума замирает так неподвижно, что я задаюсь вопросом, не перестал ли он дышать вообще.

– Между нами нет сексуального напряжения, – произносит Чума; каждое слово выверено и отчеканено, словно он обезвреживает бомбу.

– Ага-ага, – тяну я, наблюдая, как сжимается челюсть Чумы, когда колено Виски задевает его под столом. – Именно поэтому ты уже трижды упомянул, что Виски слишком громко жует.

– Он действительно слишком громко жует.

– И именно поэтому Виски продолжает «случайно» касаться твоей руки, когда тянется за солью.

– Соль на его стороне стола.

– На самом деле нет.

Виски теперь ухмыляется – той самой говнючей ухмылкой, за которую ему, вероятно, в равной степени и дают, и бьют по лицу.

– Оу, так ты замечаешь, когда я к тебе прикасаюсь?

– Я замечаю, когда ты вторгаешься в мое личное пространство, как ебаный золотистый ретривер, не знающий личных границ, – огрызается Чума, но по его шее ползет румянец, не имеющий ничего общего с сомнительной системой отопления закусочной.

Боже, они такие утомительные. И в чем-то очаровательные. В своем дисфункциональном, «вероятно-скоро-убьют-друг-друга» стиле.

Официантка, Бетти, подливает мне кофе без просьбы. У нее есть тот самый особый навык, присущий всем официанткам в дайнерах: знать, когда появиться, а когда испариться. Прямо сейчас она определенно выбирает испариться.

– Итак, – говорю я, накалывая кусочек вафли, – как долго вы двое уже танцуете этот танец?

– Какой танец? – спрашивают они в один голос, а затем злобно смотрят друг на друга, словно это вина другого, что они так синхронны.

– Тот, где вы притворяетесь, что ненавидите друг друга, пока пожираете друг друга глазами через стол.

Чума издает звук, будто его душат. Виски просто смеется, громко и искренне восхищенно.

– Ты мне нравишься, – говорит Виски, указывая на меня вилкой. – Рубишь правду-матку.

– Я жила в технических туннелях и медленно дичала. У меня нет сил на всякую чушь, – я откусываю еще кусок вафли, наслаждаясь тем, как сироп собирается в маленьких квадратиках. – К тому же, после прошлой ночи, думаю, мы прошли ту стадию, когда можно притворяться, что здесь ничего не происходит.

Напоминание о прошлой ночи что-то меняет в воздухе между нами. Тщательно поддерживаемое самообладание Чумы дает легкую трещину, его светлые глаза темнеют, когда он переводит взгляд на Виски, а затем на меня. Виски ерзает на сиденье, и я замечаю, как меняется его дыхание, буквально на секунду.

Да. Стадию притворства мы точно прошли.

– Прошлая ночь была... – начинает Чума.

– Если ты еще раз скажешь «простой реакцией на запах течки омеги», я проткну тебя этой вилкой, – перебиваю я, поднимая упомянутую вилку для убедительности.

– Я собирался сказать «сложной».

– С тобой всё сложно, – Виски откидывается на спинку сиденья, вытянув одну руку по спинке. Его пальцы находятся дюймах в трех от плеча Чумы. Чума изо всех сил старается этого не замечать. – Ты не можешь просто сказать «это было горячо, давай повторим». Нет, тебе сначала нужно заанализировать всё до смерти.

– Некоторые из нас думают, прежде чем действовать.

– Некоторые из нас вообще-то действуют, а не просто думают об этом годами.

– Некоторые из нас...

– О боже мой, – я со звоном кладу вилку. – Вы двое хуже, чем были мои родители, а они вообще-то развелись.

Это заставляет их заткнуться. Они оба смотрят на меня с одинаковым выражением беспокойства, словно я только что раскрыла какую-то глубокую травму. Что ж, наверное, в каком-то смысле так и есть, но не в том, о котором они думают.

– Расслабьтесь, – говорю я, отмахиваясь от них. – Это было к лучшему. Им было невыносимо друг с другом. Они продолжали пытаться всё наладить ради меня, но иногда вещи просто сломаны, понимаете?

Ни один из них не отвечает, но я вижу, как тщательно они стараются не смотреть друг на друга.

– Конечно, – продолжаю я, отрезая еще кусок вафли, – их проблема заключалась в том, что они никогда на самом деле не говорили о том, чего хотели. Просто продолжали считать, что другой человек и так должен знать. Как будто телепатия реально существует.

– Тонко, – бормочет Чума.

– Я не умею тонко. Это по твоей части, – я направляю на него вилку, затем на Виски. – А ты не умеешь думать. Может, вам стоит поменяться ролями на денек. Глядишь, чему-нибудь научитесь.

Виски фыркает:

– Можешь себе представить, чтобы этот парень просто взял и сделал что-то, не спланировав каждый шаг? Он бы самовоспламенился.

– Говорит альфа, который однажды засунул замороженный буррито в микроволновку на максимальную мощность, даже не сняв с него фольгу, – парирует Чума.

– Это было один раз!

– Пришлось вызывать пожарных.

– Там едва ли был пожар. Скорее, агрессивное искрение.

Я смеюсь, искренне смеюсь, и это ощущается... хорошо. Даже нормально. Как будто я просто обычный человек, который завтракает с двумя идиотами, явно влюбленными друг в друга, но слишком упрямыми, чтобы это признать. А не беглая омега, прячущаяся от жестокого бывшего и пытающаяся разобраться в безумии того, что её истинными оказалась целая стая альф-спортсменов.

В этот самый момент, в этой дерьмовой закусочной с мерцающим светом и сомнительным санитарным рейтингом, я могу притвориться, что всё просто.

– Вы двое просто невыносимы, – говорю я, продолжая улыбаться.

– Это он, – говорят они в унисон, а затем снова злобно переглядываются.

– Видите? Вы уже заканчиваете фразы друг за друга. Не успеете оглянуться, как начнете носить парные свитеры.

– Я бы буквально предпочел умереть, – с чувством заявляет Чума.

– Аналогично, – соглашается Виски, затем делает паузу. – Погодите, мы что, в чем-то согласились?

– Не привыкай.

Но теперь в голосе Чумы меньше яда, и когда Виски крадет с его тарелки кусок бекона, Чума лишь вздыхает, вместо того чтобы отбиваться вилкой. Прогресс.

Колокольчик над дверью звенит, когда входит новый посетитель, и я инстинктивно напрягаюсь. Это уже привычка – постоянно осознавать, кто находится вокруг меня, кто может представлять угрозу. Но это оказывается просто старик в перепачканном краской комбинезоне, вероятно, направляющийся на раннюю работу.

Виски, однако, замечает мою реакцию. Всё его поведение меняется, переходя от игривого к защитному примерно за полсекунды.

– Ты в порядке?

– В порядке. Просто... дерганая.

– Понятное дело, – говорит Чума, и в его голосе звучит мягкость, от которой в груди становится тепло. – Ты месяцами находилась в режиме выживания. Такое не отключается по щелчку.

Он прав, конечно. Даже сидя здесь, в относительной безопасности, в окружении двух альф, поклявшихся меня защищать, я не могу полностью расслабиться. Часть меня всё время ждет, что Уэйд войдет в эту дверь. Что всё рухнет.

– Эй, – голос Виски возвращает меня в реальность. – Ты в безопасности. Мы с тобой.

– Я знаю, – и я действительно знаю. Эти двое могут пререкаться, как старая супружеская пара, но они оба без колебаний бросятся между мной и опасностью. Я их еще толком не знаю, но я это вижу. – Просто... странно. Быть вот так, на виду.

– Мы можем уйти, если хочешь, – тут же предлагает Чума.

– Нет, всё нормально. Мне здесь нравится, – я обвожу жестом закусочную с её потрескавшимися виниловыми сиденьями и древней кофемашиной, которую, вероятно, не мыли со времен администрации Клинтона. – Это нормально. Я скучала по нормальности.

– И это твое определение нормальности? – Чума оглядывается с едва скрываемым ужасом. – Одни только нарушения санитарных норм...

– Не всем нужны пятизвездочные рестораны, чтобы быть счастливыми, – перебивает Виски. – Некоторые из нас ценят простые вещи. Например, вафли, которые не стоят тридцать долларов.

– У качества есть цена.

– У пафоса тоже.

– Я не пафосный.

– Ты расставляешь свои баночки со специями в алфавитном порядке.

– Это организованность, а не пафос.

– У тебя семь видов соли.

– У них разное предназначение!

Я позволяю им пререкаться, довольствуясь завтраком и наблюдением за ними. Теперь, когда я к этому привыкаю, в их динамике есть что-то почти успокаивающее. То, как загораются бледно-голубые глаза Чумы, когда он спорит, как Виски подается вперед, когда доказывает свою точку зрения. Они полностью сосредоточены друг на друге, и ни один из них, похоже, этого не понимает. Или, может быть, понимают, и в этом-то вся проблема.

Я решаю сжалиться над ними.

– Итак, какой план на сегодня? Мы не можем вечно оставаться в отеле.

Смена темы срабатывает. Они оба выглядят так, будто рады переключить внимание на что-то другое.

– Нам нужно связаться с Тейном, – говорит Чума, уже доставая телефон. – Узнать, как там дела с Валеком.

– К черту этого парня, – бормочет Виски. – Жуткий ублюдок, рыщет по нашему дому, как хозяин.

– Теперь он наш товарищ по команде, – напоминает ему Чума.

– Это не значит, что он должен мне нравиться.

Мой телефон вибрирует от сообщения. Это Призрак. Он пишет каждый час, обычно просто вопросительный знак, чтобы убедиться, что я в порядке. Это мило, слегка ошеломляет и заставляет мою грудь странно трепетать.

Я смеюсь, показывая сообщение Виски и Чуме.

– Он не ошибается, – признает Виски.

– Говори за себя, – отзывается Чума. – Я совершенно благоразумен.

– Ты улыбаешься своему телефону, как влюбленная школьница, – замечает Виски, пока я печатаю ответ Призраку.

– Заткнись, – ворчу я.

Но в этом есть доля правды. Может, это и не любовь, но это то, чего я давно не чувствовала. Странное щемящее чувство надежды в груди. Надежды на то, что, может быть, несмотря ни на что, всё обойдется. Что у меня может быть всё это. Они. Стая истинных.

Да уж. Долгое сидение в туннелях определенно спалило мне клетки мозга. Моя внутренняя омега уже пытается проникнуться симпатией к этим альфам, одновременно желая покусать их каждый раз, когда они подходят слишком близко.

Виски внезапно прочищает горло, неловко ерзая на сиденье.

– Слушай, эм... Айви? Могу я тебя кое о чем спросить?

Изменение в его тоне – от игривого к неуверенному – мгновенно заставляет меня насторожиться.

– О чем?

– Это насчет Призрака, – он быстро переглядывается с Чумой, и что-то холодное пробегает по моему позвоночнику. – Ты... я имею в виду, он рассказывал тебе о своих... проблемах?

Мои плечи тут же напрягаются.

– Проблемах? О каких проблемах?

– Не в том смысле, – быстро вмешивается Чума, бросая на Виски предупреждающий взгляд. – Мы не пытаемся вмешиваться. Просто хотим убедиться, что ты знаешь, во что ввязываешься.

– Я знаю, что он не может говорить, – говорю я; голос звучит резче, чем я планировала. – И я знаю, что у него шрамы. Это то, что вы называете «проблемами»?

Виски морщится, запуская руку в волосы.

– Просто... он выглядит очень, эм... пугающе.

Защитный гнев, поднимающийся во мне, мгновенен и горяч.

– Вы серьезно сидите здесь и говорите мне, что меня должно волновать, как он выглядит? Думаете, я такая поверхностная?

– Нет! – глаза Виски расширяются, он поднимает руки в знак капитуляции. – Я совсем не это имел в виду, – он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. – Дерьмо, я всё порчу.

– То, что Виски пытается, но не может сказать, – вмешивается Чума своим осторожным, размеренным голосом, – это то, что Призраку уже причиняли боль. Сильно. Реакцией людей на его внешность. Мы просто хотим убедиться, что с тобой такого не случится.

Гнев уходит из меня так же быстро, как и появился, сменяясь чем-то более мягким. Они не отговаривают меня от Призрака, они защищают его.

– Мне всё равно, как он выглядит, – тихо, но твердо говорю я. – Мне важно то, что он приносил мне припасы, когда я болела. Что он защищал меня. Что он держит меня так, словно я что-то драгоценное, а не какая-то вещь, которой нужно обладать. Его шрамы не имеют для меня значения.

Выражение лица Виски смягчается, но в нем всё еще читается неуверенность.

– Просто... у него там чуть больше, чем просто шрамы, понимаешь?

Локоть Чумы встречается с нижними ребрами Виски с такой силой, что тот крякает.

– Не нам рассказывать эту историю, – резко говорит Чума.

– Я знаю, – хрипит Виски, потирая бок. – Я просто...

– Ты просто ведешь себя как придурок, – обрывает его Чума. Затем он поворачивается ко мне; его светлые глаза серьезны. – Мы не пытаемся отпугнуть тебя от него. Скорее наоборот. Призрак заслуживает того, кто увидит в нем того, кем он является, а не то, как он выглядит.

– Я не причиню ему боли, – говорю я, твердо встречая их взгляды. – Я не из тех омег, которые падают в обморок и бросаются на пол при виде паука, – я слегка смеюсь. – Не все мы такие хрупкие.

– Мы и не думаем, что ты хрупкая, – быстро отвечает Чума, теперь включив режим полного устранения ущерба. Он может думать, что Виски не умеет подбирать слова, но и сам он не особо красноречив, когда паникует.

Виски кивает, по-видимому, удовлетворенный.

– Круто. Прости, что я так странно это преподнес. Просто... Призрак никого к себе не подпускает. Вообще. А видеть его с тобой – это как видеть совершенно другого человека. В хорошем смысле, – быстро добавляет он. – В очень хорошем смысле. Я никогда раньше не видел его счастливым.

От этого в груди начинает ныть так, к чему я не была готова. Мысль о том, что Призрак – мой нежный, защищающий гигант, который приносит мне суп и обнимает меня во время кошмаров, – не был счастлив. Что я могу это изменить.

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? – спрашиваю я, внезапно почувствовав себя раздетой под их пристальными взглядами. – Это становится слишком тяжелым для разговора за завтраком.

– Слава богу, – говорит Виски, возвращаясь к своим яйцам с обновленным энтузиазмом. – Я уж думал, нам придется обсуждать реальные чувства и всё такое.

– Тебе? Чувства? – тон Чумы сух, как пыль. – Мне потребуются научные доказательства этого феномена.

– У меня полно чувств. Я чувствую голод. Чувствую усталость. Чувствую, что ты мудак.

– Это не чувства, это состояния бытия.

– Твое лицо – это состояние бытия.

– В этом даже смысла нет.

И вот так просто мы возвращаемся к норме. Или к тому, что у этих двоих сходит за норму. Напряжение, царившее мгновение назад, растворяется, когда они возвращаются к своему привычному паттерну перепалок, и я ловлю себя на том, что снова расслабляюсь.

Но я не могу перестать думать о том, что они сказали. О том, что Призрак – это «чуть больше, чем просто шрамы». О том, что никто другой никогда его не принимал. От этого мне еще больше хочется вернуться к нему, показать ему, что, как бы он ни выглядел под этой маской, это не изменит моего отношения к нему.

Потому что правда в том, что я уже влюбляюсь в него. В его нежные прикосновения и защищающее присутствие. В то, как он показывает мое имя жестами, словно это что-то прекрасное. В то, как он заставляет меня чувствовать себя в безопасности в мире, который так долго был сплошной угрозой.

Ничто другое не имеет значения. Ни шрамы, какими бы ужасными они ни были под его маской. Ни то, что он немой, ни то, что он еще более дикий, чем я.

– Нам, наверное, скоро пора возвращаться, – говорит Чума, глядя на часы. – Прошло уже несколько часов.

– Ага, – соглашаюсь я, хотя часть меня не хочет, чтобы это заканчивалось. Этот пузырь нормальности, который мы создали в дерьмовой закусочной в такую-то рань.

Виски жестом просит счет, и Бетти тут же появляется с ним. Он бросает наличные до того, как Чума успевает возразить, добавляя щедрые чаевые.

– Я могу сама заплатить за свой завтрак, – говорю я.

– Не-а, – Виски встает, потягиваясь. – Стая заботится о стае.

То, как небрежно он включает меня в эти слова, заставляет горло сжаться.

– Ну да, только я еще не в стае, – бормочу я.

– Еще? – эхом отзывается Виски, явно цепляясь за это слово.

Я вздыхаю.

– Может, никогда и не буду. Я сейчас не знаю. Мне о многом нужно подумать.

– Совпадение запахов всё-таки что-то значит, – замечает Виски.

– И мне понадобится еще больше времени, чтобы подумать о том, что это значит, если ты будешь меня этим донимать, – напоминаю я ему, но тот факт, что он смотрит на меня глазами щенка-переростка золотистого ретривера, заставляет меня злиться меньше, чем если бы это был кто-то другой.

– Понял. Никаких донимательств, – обещает он, тут же отступая с поднятыми в примирительном жесте ладонями.

Мы выходим из закусочной на утренний воздух. Солнце уже встало, окрашивая всё в золотой. Я обычно не городской житель, но по утрам здесь красиво, и город просыпается вокруг нас. На дорогах больше машин, на тротуарах больше людей.

– Нам следует возвращаться разными путями, – говорит вечно практичный Чума.

– Или, – парирует Виски, – мы могли бы вести себя как обычные люди, возвращающиеся с завтрака.

– В нас нет абсолютно ничего обычного.

– Говори за себя. Я обычный до чертиков.

И вот они снова за свое. Я позволяю их голосам омывать меня, как странный белый шум, который стал удивительно успокаивающим. Еще несколько дней назад я была бы в ужасе от мысли оказаться на публике с двумя альфами. Теперь я зажата между ними на городском тротуаре, и единственное, что меня беспокоит, – это не убьют ли они друг друга до того, как мы вернемся в отель.

Прогресс, наверное.

Я всё еще не знаю, что буду делать с тем фактом, что эти альфы – мои истинные. Но когда мой телефон вибрирует в кармане, а сердце снова делает это глупое трепетание, потому что я знаю, что это Призрак, я знаю наверняка одну вещь.

Что бы ни случилось с этой стаей, с этими истинными, которые кажутся слишком хорошими, чтобы быть правдой, я вернусь к нему. Он стал моим якорем так, как я пока не готова признать даже самой себе.

Но сначала мне нужно время на раздумья. Понять, чего я хочу, без влияния гормонов течки или подавляющего присутствия альф, которые пахнут как дом.

Потому что в этом-то и проблема, не так ли? Они все пахнут как дом. А в последний раз, когда что-то казалось домом, оно превратилось в тюрьму.

Я не готова рисковать снова.

Пока нет.

Может быть, никогда.

Но шагая между Виски и Чумой, слушая, как они спорят, словно это их язык любви, я позволяю себе представить – всего на мгновение, – каково бы это было, если бы я могла этому довериться.

Если бы всё это могло быть моим.