Текст книги "Чертовски Дикий (ЛП)"
Автор книги: Ленор Роузвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)
Он смотрит на наши сцепленные руки, словно только что их заметил, но не отпускает.
– Отпусти мою руку, – говорю я.
– Не-а.
– Виски.
– Это меня успокаивает, чувак.
– Ты сказал, что не боишься.
– И не боюсь. Мне... не по себе.
– Из-за турбулентности?
– Из-за чувств.
Это слово повисает между нами, как боевая граната. Мне бы убрать руку. Восстановить границы. Сделать буквально что угодно, кроме как сидеть здесь, переплетя свои пальцы с его, пока мы несемся по небу в металлической трубе.
– Мы не говорим о чувствах, – наконец произношу я.
– Ладно.
– Вот и ладно.
Но он не отпускает мою руку. И я её не вырываю.
Остаток полета проходит в относительной тишине. Виски одной рукой листает телефон, раз за разом пытаясь играть в какую-то игру, похожую на помесь «Безумного Макса» и Angry Birds. Я делаю вид, что читаю книгу, при этом остро осознавая каждую точку, где наши тела соприкасаются. Кисти, руки, бедра, его теплая медвежья туша, прижимающаяся к моему боку.
Когда мы наконец приземляемся, Виски отпускает мою руку, чтобы собрать вещи. Моим пальцам странно без его давления, словно чего-то не хватает.
– Добрались, – радостно объявляет он. – И тебе даже не пришлось организовывать эвакуацию.
– Разочаровывает, вообще-то. У меня была продумана целая система.
– Я знаю, что была, – он встает; ему приходится пригнуться, чтобы не удариться головой о багажную полку. – Пошли, найдем нашего таинственного арктического вампира.
– Ты сам звучишь как озабоченный фанат.
Он озаряет меня одной из своих фирменных улыбок на миллион ватт:
– Ревнуешь?
– Нет, – бормочу я.
Мы выходим из самолета вместе с остальными пассажирами; Виски продолжает очаровывать всех на своем пути, пока я сосредотачиваюсь на том, чтобы не совершить убийство прямо в телетрапе.
Аэропорт маленький, но оживленный. Виски тут же возвращается к телефону, пока мы направляемся к зоне выдачи багажа, проверяя новости, раз уж появилась связь. Тем временем я пишу в групповой чат.
Виски показывает мне телефон, как будто я сам не могу прочитать групповой чат.
– Видишь? Даже наш дорогой лидер считает хорошей идеей, что я слежу за этим фанатским дерьмом.
Я вздыхаю.
– Ладно. Конечно. Это хорошая идея. Теперь ты доволен?
– Ага, – говорит он, убирая телефон в карман. – В чате написали, что Валека видели час назад в модной пекарне, так что нам стоит сначала направиться туда. Либо он встречается с информатором за латте и булочками с корицей, либо у него и правда чрезвычайная ситуация в семье, – он морщится. – Дерьмо... Мне как-то не по себе, если это правда.
– Только не говори мне, что ты теперь на его стороне.
Он бросает на меня взгляд, словно это я здесь сумасшедший и нелогичный.
– Конечно нет. Просто оцениваю все факты. Я всё равно разделаюсь с ним при первой же возможности.
От этого мои брови ползут вверх.
– Мы не собираемся «разделываться» с ним.
Виски оглядывается по сторонам в аэропорту, словно кто-то мог его услышать и у него будут из-за этого неприятности.
– В смысле... разделим с ним ужин или типа того. Ну, знаешь. Чтобы поприветствовать в команде.
Я закатываю глаза и хватаю свой чемодан, когда он проезжает мимо по ленте. Колесико цепляется за металлический бортик, и Виски спускает чемодан на пол, как пушинку.
– Мне не нужна помощь с багажом, – цежу я сквозь зубы.
– Знаю, – говорит он, лениво ухмыляясь и забирая свой собственный багаж. – Знаешь, ты мог бы попытаться проявить хоть каплю радости по поводу нашего маленького приключения.
– О, я просто в восторге, – говорю я. – Истинная пара нашей стаи разгуливает по городку, словно сошедшему из фильмов ужасов, с нашим вожаком и его диким братцем, который впечатал нашего предыдущего вингера в стену, а теперь мы выслеживаем его замену в другой стране. Что тут может не нравиться?
Он смеется, закидывая руку мне на плечи.
– Вот это?
Я тут же сбрасываю её.
Это будет долгая, блять, миссия.
Глава 51
ВАЛЕК
Моя арендованная машина ровно урчит, пока я еду по Нортвику. Черная, конечно. Я всегда предпочитал машины, которые растворяются в тенях, которые не привлекают лишнего внимания – в отличие от меня с моими почти белыми волосами и серебристыми глазами. Хотя в этом живописном городке с его идеально ухоженными витринами, яркими автомобилями и жизнерадостными пешеходами гладкий черный седан выделяется иначе.
Как ворон среди голубей.
Мои пальцы барабанят по кожаному рулю. Ситуация ухудшается быстрее, чем я ожидал. Трещит по швам, если честно.
Она не облегчит мне задачу.
Это я знаю наверняка.
Я стискиваю челюсти так сильно, что начинают ныть зубы. Стягивающие пластыри на виске натягиваются от этого движения, когда я с ускорением проскакиваю на желтый свет, заслужив громкий гудок от грузовика и показав в ответ средний палец.
Я игнорирую телефон, жужжащий в подстаканнике. Уверен, это снова тренер. Он не слезает с меня с тех пор, как я покинул дом стаи «Призраков». Хочет знать, где я и чем занимаюсь.
Он и не подозревает, что я перед ним не отчитываюсь.
Как и ни перед кем другим, если уж на то пошло.
Впереди сквозь листву деревьев показывается больница; её знак «H» светится синим на фоне серого неба. Я паркуюсь на месте возле входа в отделение неотложной помощи и беру паузу, чтобы собраться с мыслями и уложить волосы так, чтобы жесткие пряди падали вперед, скрывая маленькие белые пластыри у линии роста волос.
Ну, была не была, блять.
Автоматические двери больницы со свистом распахиваются, и регистраторша ошарашенно таращится на меня. Я перехватываю маленькую белую коробку в руках, стараясь не растрясти её содержимое. В последний раз, когда я был здесь, будучи еще щенком, я вырубил их охранника. Вообще-то, это был тот самый охранник, который сейчас прислонился к стойке, заговаривая зубы регистраторше. У него всё те же густые усы, похожие на мохнатую гусеницу.
Забавно.
Я проскальзываю в двери, ведущие к больничным палатам, ровно в тот момент, когда оттуда выходит санитар, и по пути к лифту игнорирую ворчание охранника. Цифры сливаются воедино, когда я нажимаю кнопку третьего этажа, упираясь свободной рукой в гладкую металлическую стену, чтобы сохранить равновесие. Полагаю, у меня всё еще иногда двоится в глазах после того, как мне проломили череп огнетушителем.
От этой мысли мои губы кривятся в легкой ухмылке. По крайней мере, из-за непрекращающейся боли мне кажется, будто я не нахожусь на расстоянии целой страны от омеги, о которой не могу перестать думать даже сейчас.
Поездка на лифте кажется бесконечной. На втором этаже заходит пожилая пара; женщина держится за руку мужа, пока они тихо говорят о друге, которого пришли навестить. Они оба незаметно отодвигаются от меня – инстинктивное узнавание хищника, даже когда он одет в дизайнерскую одежду и стоит совершенно неподвижно.
На третьем этаже более людно. Из разных палат доносятся голоса. Кто-то смеется, кто-то плачет – все эти сумбурные человеческие эмоции, которые в больницах концентрируются в густые миазмы. Я пробираюсь сквозь них, словно плыву в сиропе, каждый мой шаг выверен. Мой пульс учащается в замкнутом пространстве, в окружении запахов и звуков, которые возвращают меня в более мрачные времена. Рана на голове пульсирует в такт каждому удару сердца.
Каждая пульсация напоминает мне о ней.
Как и каждый ебаный огнетушитель.
Палата 314. Дверь приоткрыта, и я уже из коридора слышу спор.
– ...абсолютно нелепое правило!
– Мэм, правила больницы требуют...
– Не «мэмкайте» мне тут, юная леди! Я хожу на своих двоих в два раза дольше, чем вы живете на свете!
Я толкаю дверь и обнаруживаю хаос. Моя приемная мать, метр с кепкой ростом, сидит, откинувшись на подушки больничной койки, а её левое запястье и кисть закованы во временный гипс. Её каштановые волосы, обычно тщательно уложенные, торчат в разные стороны, словно она от расстройства то и дело пропускала сквозь них здоровую руку. На ней бледно-бирюзовая больничная рубашка, в которую, я уверен, её заставили переодеться силой.
– Вэл! Как раз вовремя! – её покрасневшее от гнева лицо светлеет, когда она видит меня, и что-то в моей груди делает ту самую дискомфортную вещь – пытается испытать эмоции, для которых я не создан. Я давлю это на корню. – О, отлично, ты принес эклеры! Калеб делает лучшие эклеры в провинции, клянусь.
Калеб поднимает взгляд – он стоит у кровати, всё еще в своём пекарском фартуке, в котором, должно быть, и примчался сюда несколько часов назад.
– Спасибо, что закрыл для меня пекарню, – говорит он мне. – Я даже не подумал об этом, когда мне позвонили.
Я пожимаю плечами, ставя белую коробку с эклерами на тумбочку рядом с кувшином для воды.
– Перевернул табличку и запер дверь. Снаружи ждали покупатели, но они переживут.
Медсестра бросает на меня отчаянный взгляд:
– Мистер Картер, возможно, вы сможете объяснить своей маме, что она не может поехать домой до операции?
– Я еду домой, – поправляет её мать. – Я вернусь завтра, но мне нужно кое-что сделать, и я не позволю этой корове испортить мне день.
– Дженни Томас? – вздыхаю я, уже зная, к чему всё идёт.
И, словно я выдернул чеку из гранаты, мою мать прорывает на рассказ.
– Эта коварная, подлая, завистливая сука! – она драматично взмахивает рукой, прямо в гипсе, едва не опрокинув кувшин с водой. Рэй, моя приемная сестра-бета, ловит его без лишнего шума. Она участвует в этом танце дольше меня. – Мы на конкурсе выпечки – ежегодном церковном конкурсе выпечки, ты знаешь о каком я, – и я несу свой трехъярусный кленовый торт. Три яруса, Вэл! Ты знаешь, как тяжело удержать в равновесии три яруса?
Я прохожу в палату, отмечая положение каждого. Мой брат-бета Калеб у кровати, надежный и терпеливый в своём фартуке. Мой младший брат-бета Финн в кресле в углу, нервно теребящий частично сдувшийся шарик в форме розовой морской звезды. Рэй прислонилась к стене, скрестив руки на груди, с таким напряженным лицом, будто она в трех секундах от того, чтобы закатить глаза и получить за это нагоняй.
– Кленовый торт, – эхом отзываюсь я, устраиваясь на слишком маленьком стуле для посетителей у кровати. Я прекрасно осознаю, что в этой палате, полной бет, я выгляжу как великан, пытающийся сесть за детский столик на чаепитии.
– Не просто какой-то кленовый торт, – продолжает мама, воодушевляясь темой. – Это был рецепт моей бабушки, тот самый, который выигрывал на ярмарке округа семнадцать лет подряд. Слои были идеальными, Вэл. Идеальными. Только на швейцарский масляный крем с меренгой у меня ушло четыре часа.
Медсестра предпринимает еще одну попытку:
– Миссис Картер, насчет вашей операции...
– И тут эта Дженни Томас, кружится возле выставочного стола, как какой-то кондитерский стервятник. Она видит, что я иду со своим тортом – моим прекрасным, идеальным тортом – и что она делает?
– Она тебя толкнула, – устало подсказывает Калеб. Мы явно проходим через эту историю уже не в первый раз.
– Она напала на меня! – голос матери поднимается до таких высот, что мониторы тревожно пикают. – Умышленно! Со злым умыслом! Она применила ко мне силовой прием бедром так, что я споткнулась, торт полетел, а я упала, пытаясь его спасти.
– И сломала запястье, – добавляет Рэй от окна. – Потому что пыталась поймать трехъярусный торт вместо того, чтобы подстраховать себя.
– Он бы победил, – настаивает мать, а затем переводит свои карие глаза на меня. Того же теплого карего цвета, который унаследовали все мои братья и сестры, как и её темно-каштановые волосы, тогда как я остаюсь очевидной белой вороной со своим серебром на серебре. – Её кленово-ореховые пирожные проиграли моим на церковном сборе средств в прошлом месяце, и она просто не могла вынести мысли о том, что проиграет снова. У неё даже хватило наглости распустить сплетни, будто я добавила эти миленькие сахарные радуги только ради того, чтобы заработать дополнительные очки в глазах пастора Бет, потому что та только что женилась на своей девушке! Ты можешь в это поверить?
Я могу в это поверить, но держу рот на замке. Справедливости ради, Оливия Картер – верный союзник уязвимых и никогда не пропускала ни одного прайд-парада, так что её намерения вполне могли быть чисты. Тем не менее, от меня не ускользает блеск в её глазах, и когда я выгибаю бровь, глядя на Рэй, чтобы узнать её мнение, губы той подрагивают в едва заметной усмешке.
– Мам, – подает голос Финн из своего угла, – я уверен, что Дженни Томас не настолько волнует...
Наша мать громко фыркает.
– О, её это еще как волнует!
Я снова ловлю взгляд Рэй. Она беззвучно произносит одними губами «помоги мне» с отчаянием человека, который справляется с этим уже несколько часов.
– Когда операция? – спрашиваю я, прерывая набирающую обороты тираду матери о различных преступлениях Дженни Томас.
Медсестра тут же пользуется возможностью:
– Завтра утром в восемь. Это простая процедура, чтобы правильно вправить кость...
– Абсолютно точно нет, – наша мать пытается скрестить руки на груди, понимает, что одна из них обездвижена, и довольствуется тем, что свешивает её с края кровати.
– Ты не сможешь печь со сломанным запястьем, – вставляет Рэй.
Мама щурится.
– Да неужели?
– Мам, – тихо говорю я. Я никогда не мог заставить себя назвать её мамой, пусть даже никогда не сомневался в её любви. – Тебе нужна операция.
Она обращает этот обычно теплый взгляд на меня, напыжившись:
– Не начинай, Вэл. Ты должен быть на моей стороне.
– Я на твоей. Именно поэтому ты останешься на операцию.
– Я совершенно точно не...
– Останешься, – я сохраняю ровный, безапелляционный тон. – Потому что, если ты уйдешь сейчас, вопреки советам врачей, кость срастется неправильно.
Это заставляет её колебаться.
– И тогда ты будешь бесполезна на кухне, – продолжаю я, наблюдая, как выражение её лица меняется с вызывающего на задумчивое. – Как ты защитишь свой титул на Празднике урожая в следующем месяце, если твое запястье срастется неправильно?
Глаза матери сужаются.
– Это нечестно. Ты используешь логику против меня.
Я пожимаю плечами, предлагая ей свою лучшую попытку изобразить настоящую улыбку. По ощущениям – как если бы зверь оскалился на лань.
– Ты научился этому у своего отца, – бормочет она, но я вижу, как её решимость слабеет. – Кстати говоря, где носит этого мужчину? Он сказал, что принесет мне кофе из того места, которое я люблю, а не это больничное пойло.
Словно по вызову, дверь распахивается, и появляется Дэвид Картер. Он балансирует картонной подставкой с четырьмя стаканами кофе, выглядя до кончиков пальцев бывшим спортсменом, который без капли смущения освоился в уютном режиме бати, повесив на одно плечо любимую лавандовую сумочку моей матери.
– Доставка кофе, – объявляет он, а затем останавливается, увидев меня. – Вэл! Когда ты приехал?
– Около двадцати минут назад.
Он ставит кофе и втягивает меня в одно из тех объятий с похлопыванием по спине, которые даже спустя столько лет всё еще застают меня врасплох. Как будто я действительно его сын. Как будто тот факт, что я появился в четырнадцать лет с бо́льшим количеством ножевых шрамов, чем слов, не имеет значения.
– Спасибо, что приехал, – тихо говорит он, и я замечаю, как его плечи слегка опускаются, когда он отстраняется. Весёлый фасад – это для моей мамы. Он волнуется.
– Операция завтра утром, – говорю я ему, понизив голос, пока мать спорит с Рэй о том, можно ли ей надеть собственную пижаму вместо больничной рубашки.
– Хорошо. Ей нужно, чтобы всё вправили правильно, – он бросает на неё взгляд, и десятилетия брака проявляются в нежном раздражении на его лице. – Как ты её убедил?
– Упомянул конкурс выпечки на Празднике урожая.
– А. Умно. Она действительно на неё согласилась? Или просто перестала спорить?
– Второе, – признаю я.
– Лучше, чем ничего, – он протягивает мне один из стаканов. Черный, без сахара. Он помнит. – Слушай, насчет того, чтобы отвезти её домой после...
– Я могу остаться, – предлагаю я, хотя слова кажутся чужеродными во рту. Я не остаюсь. Я навещаю, я проверяю, как дела, я сохраняю осторожную дистанцию, которая оберегает всех от того, кто я есть на самом деле. Но омега с глазами цвета океана и запахом, который зовет меня, как песня сирены, находится в пяти часах езды, и мне в любом случае нужно обдумать свой следующий шаг.
– Ты уверен? Я знаю, у тебя начинается сезон и...
– Всё нормально.
Дэвид изучает меня мгновение, и мне интересно, что он видит. Опасное полудикое существо, которое он согласился приютить и решил полюбить? Приемного сына, которого он пытался превратить во что-то лучшее? Или просто очередное разочарование в длинной череде таковых?
– Ты хороший сын, – наконец говорит он, и что-то в моей груди неприятно сжимается.
Нет, на самом деле это не так.
Но я позволяю ему так думать, потому что именно так ты поступаешь, когда люди любят тебя, несмотря на то, что у них есть все причины не делать этого. Ты позволяешь им сохранять свои иллюзии.
Движение в коридоре привлекает мое внимание. Кто-то слишком долго топчется за дверью; тень скользит по полу так, что я невольно выпрямляю спину. Моё тело автоматически смещается, разворачиваясь под таким углом, чтобы видеть и дверь, и мать, сохраняя стену за спиной. Люминесцентные лампы мерцают, и на мгновение я оказываюсь не в больнице Нортвика. Я в коридоре детского дома, где пахнет мочой и плесенью, и наблюдаю за движением теней, означающим, что кому-то сейчас причинят боль. Стены здесь ближе, более грязные, и откуда-то по коридору доносится смех, злой и жестокий, и...
Громкий, похожий на смех гиены хохот мамы возвращает меня в реальность.
Коридор яркий и чистый. Тень принадлежит усатому охраннику, совершающему обход, а не какому-то хищнику, ищущему легкую добычу. Моя семья не заметила моего кратковременного выпадения из реальности – они слишком заняты смехом над какой-то семейной шуткой, теперь, когда медперсонал вышел на пару минут.
Лицо Финна приобрело точный оттенок спелого помидора. Полагаю, именно он стал объектом того, из-за чего мать, Калеб и даже Рэй надрываются от смеха.
– Это морская звезда, – шипит Финн сквозь зубы. – Я бы не принес тебе... долбаный шарик в виде дырки от задницы!
Калеб давится смехом.
– «Шарик в виде дырки от задницы» звучит куда более вульгарно, – ухитряется прохрипеть он, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Просто скажи «очко». Твои ученики тебя не слышат, можешь говорить всё, что тебе, блять, заблагорассудится.
Лицо Финна каким-то образом становится еще краснее.
– Ладно, ну, так или иначе, это морская звезда.
Наша мать издает еще один взрыв хохота.
– Давайте проголосуем. Вэл, что думаешь? Очко или морская звезда?
Я смотрю на шарик, на свою смеющуюся семью, на пунцовое лицо Финна и пожимаю плечами.
– Выходное пулевое отверстие.
Это вызывает у них самый сильный приступ смеха из всех. Даже у Дэвида. А я наблюдаю за ними, как и всегда. Как антрополог, изучающий культуру, которую никогда не сможет до конца понять. Эти люди, которые обнимаются не задумываясь, которые смеются над дурацкими шутками, которые любят безоговорочно.
Эти люди, которые увидели одичавшего четырнадцатилетнего подростка, в котором было слишком много гнева и недостаточно доверия, и сказали: «Да, этот. Это наш сын».
Я никогда не стану тем, кого они заслуживают. Я знаю это. Я слишком резок по краям, слишком расчетлив, слишком похож на хищника, притворяющегося одомашненным.
Но, возможно, я их люблю.
Настолько, насколько кто-то вроде меня вообще способен любить, во всяком случае.
Эта мысль приносит с собой мелькающий образ разъяренных, свирепых глаз цвета океана и огнетушителя, летящего прямо мне в лицо. Эта связь тянет меня даже на таком расстоянии – потребность, которую я не понимаю и не хочу рассматривать слишком пристально.
Что, блять, со мной не так?
Глава 52
ТЕЙН
Утренний свет пробивается сквозь дерьмовые шторы мотеля, но я на ногах уже несколько часов. Точнее, бодрствую – я не шевельнулся ни на сантиметр. Айви примостилась между нами так, словно ей здесь самое место, и потревожить её кажется каким-то святотатством. В этом свете её волосы кажутся более рыжими – естественная медь проступает сквозь темную краску, рассыпаясь по моей руке, которую она использует вместо подушки. Каждый её мягкий выдох щекочет мне грудь сквозь футболку.
Призрак проснулся раньше меня. Я понимаю это по тому, как его массивное тело замерло в абсолютной неподвижности – слишком контролируемой, чтобы быть настоящим сном. Его синие глаза следят за каждым изменением дыхания Айви, за каждым трепетом её ресниц, словно он запоминает её на случай, если она исчезнет.
Бедняга попал по полной.
Впрочем, как и я.
Я ловлю его взгляд поверх спящей Айви и осторожно показываю жестами, стараясь, чтобы движения были мелкими и не разбудили её: Ты спал вообще?
Нет, – отвечает он знаками, и в этом нет извинения. Просто факт. Его взгляд снова падает на лицо Айви, и что-то мучительно мягкое проскальзывает в его чертах над черной маской.
Любуешься, как она спит? – спрашиваю я жестами, не в силах сдержать легкую насмешку в выражении лица.
Он даже не выглядит смущенным. Просто один раз кивает, и его покрытая шрамами рука зависает над её волосами, не касаясь их. Словно он боится, что даже этот нежный контакт может разрушить чары, удерживающие её здесь с нами.
Ты на взводе, – замечаю я, читая напряжение в его плечах и то, как его вторая рука то сжимается, то разжимается на бедре.
Клиника, – показывает он, движения резкие. – И мама.
Точно. Сегодня день, когда ему предстоит встретиться с обоими своими демонами: медицинской командой, которая поддерживает его функциональность, и матерью, которая не может вспомнить в нем никого, кроме монстра. Неудивительно, что он не спал.
Хочешь обсудить план? – спрашиваю я.
Он качает плечом, но это тот самый жест, который означает: ему нужно выговориться, но он не хочет в этом признаваться. Классический Призрак.
Сначала клиника? – предлагаю я.
Да. Чтобы покончить с этим. Его знаки отрывистые. – Потом мама.
Оба дела в один день? – уточняю я. Я знаю, что он предпочитает именно так – отрывать пластырь одним рывком, – но после этого он всегда остается раздавленным. Иногда на несколько недель.
Снова кивок. На этот раз более тяжелый, отягощенный годами одиночества в этом деле.
Ты же знаешь, какой ты бываешь после, – осторожно показываю я. – Депрессивный. Замкнутый.
И что? – жест почти агрессивен в своем пренебрежении.
И то. Может, тебе стоит взять Айви с собой? – предлагаю я, внимательно следя за его реакцией. – Хотя бы в центр ухода. Если кто-то будет рядом, это может...
Всё его тело каменеет, а взгляд становится таким, что им можно краску со стен сдирать. Нет.
Почему нет?
Плохая идея. Его знаки становятся всё меньше, теснее, будто он пытается физически сжаться, несмотря на свои габариты.
В клинику? – настаиваю я, потому что кто-то должен. – Она могла бы подождать в машине...
НЕТ. На этот раз жест настолько резкий, что я боюсь, как бы он не разбудил Айви. Но она лишь что-то бормочет во сне и зарывается поглубже мне в грудь.
Поговори со мной, – прошу я знаками. – Что происходит на самом деле?
Он долго смотрит на меня, и в этих синих глазах застыло нечто, слишком похожее на самоненависть, чтобы мне было спокойно. Затем, медленно и болезненно, он показывает: Не хочу, чтобы она видела.
Видела что?
Моё лицо.
Признание повисает между нами, тяжелое, как свинец. Я знал, что это всплывет – у него всегда так, – но в груди всё равно щемит.
Она уже видела часть, – мягко напоминаю я. – На чердаке ты сказал...
Часть, – его жест пропитан горечью. – Случайность. Маска соскользнула.
Но не всё лицо целиком?
Он качает головой, и в этом движении столько стыда и отвращения к себе, что мне хочется во что-нибудь врезать. Желательно по всему миру, который заставил его поверить, что его есть за что стыдиться. Пришлось бы вышибить дух из всей чертовой планеты.
Ты когда-нибудь позволишь ей? – спрашиваю я.
Вопрос заставляет его замереть. Я вижу, как он борется с собой – та внутренняя война между надеждой и страхом, что бушует в нем с того дня, как наши родители его приютили. Его руки поднимаются, опускаются, снова поднимаются.
Нет.
В этом жесте нет вызова. В нем поражение. Чистое, сокрушительное признание того, что так будет всегда.
Призрак...
Она закричит, – знаки становятся острее, злее. – Все кричат.
Мне бы хотелось сказать ему, что я не кричал. Боже, как бы я хотел. Но я кричал. Я был ребенком – мы оба были, – но я сделал это. И я знаю, что он помнит тот день так же отчетливо, как и я.
Мы возились на заднем дворе, боролись и играли, как это делают мальчишки-альфы. Он уже тогда был массивным, его было невозможно одолеть, если он тебя схватил. Он прижал меня к земле, издавая этот свой рычащий смешок, пока я пытался вывернуться, и его синие глаза ярко светились над такой же синей банданой.
Сдаешься? – показал он одной рукой.
Никогда.
Мне удалось вырваться ровно настолько, чтобы схватить его за волосы. Просто хотел получить опору, попытаться его перевернуть. Я не хотел срывать бандану. Я не хотел издавать тот звук, который издал.
Как и все остальные, я тогда тоже подумал, что он монстр.
Вина захлестывает меня – холодная и свежая, как змея, разворачивающая кольца в груди. Я до сих пор вижу это как наяву. Мой брат лихорадочно показывает «прости, прости, прости» одной дрожащей рукой, другой закрывая лицо, и пятится в тени гаража, а с пальцев капает кровь – он в панике прокусил себе язык.
Я кричал ему подождать, но он уже исчез. Он не выходил три дня. Даже ради еды. Мама оставляла тарелки у его двери, к которым он не прикасался. Когда он наконец вышел, на нем была новая маска – плотнее, темнее. И он больше никогда не позволял мне увидеть свое лицо.
Дай ей шанс, – показываю я наконец, стараясь вложить всю свою убежденность в движения рук. – Она не такая, как другие. Она вмазала Валеку гребаным огнетушителем. Она жила в технических туннелях. Она сильная.
Не то что я. По крайней мере, не такой, каким я был тупым пацаном.
Но он уже закрывается, этот невидимый барьер падает за его глазами. Руки опускаются вдоль туловища – разговор окончен. Я знаю этот взгляд. Можно продолжать давить, но это будет как разговор с кирпичной стеной, которая в лучшем случае иногда рычит.
Айви шевелится между нами, издавая тихий звук, нечто среднее между зевком и мурлыканьем. Её запах жимолости – всё еще с привкусом угасающей сладости течки – заполняет пространство, пока она потягивается, как кошка, прижимаясь к нам обоим.
– Утро, – бормочет она охрипшим со сна голосом. Океанские глаза приоткрываются, затуманенные и мягкие в раннем свете. – Который час?
– Рано, – отвечаю я, не в силах удержаться и не убрать прядь волос с её лица. – Можешь еще поспать.
– М-м, нет, – она приподнимается на локте, переводя взгляд с одного на другого с растущим пониманием. – Вы двое говорили обо мне.
Это не вопрос. Гребаная омежья интуиция.
– Говорили о планах на день, – увиливаю я. – У Призрака дела.
Она поворачивается к нему, и я вижу, как меняется всё его поведение. Там, где тридцать секунд назад он был напряжен и замкнут, сейчас он... мягкий. Осторожный. Его руки движутся, показывая медленные, простые знаки, за которыми она может уследить.
Ты останешься здесь?
– Я могла бы поехать с тобой, – тут же предлагает она, и я не пропускаю того, как в её глазах вспыхивает надежда.
Призрак качает головой, но делает это нежнее, чем когда отказывал мне. С-К-У-Ч-Н-О… В-Р-А-Ч-И…
Он пишет ей слова по буквам, чтобы она понимала, замечаю я.
– А как же твоя мама? – тихо спрашивает Айви. Не ради себя, я вижу. А чтобы поддержать его. – Я могла бы...
Руки Призрака застывают в воздухе. Он смотрит на меня, потом снова на нее, и я вижу момент, когда он сдается. Потому что об этом просит она.
Возможно. Жест неохотный, вырванный из него как признание.
Я в шоке, что она получила это «возможно». Я предложил то же самое пять минут назад, и меня отшили так, будто я предложил привести с собой духовой оркестр. Но ради неё? Возможно. Ну конечно. Он влюблен, даже если сам этого еще не осознает.
– Ладно, – она не давит дальше, что показывает – она учится его понимать. Вместо этого она придвигается ближе, прислоняясь лбом к его груди. – Как скажешь. Как тебе будет нужно.
Звук, который вырывается у него – приглушенный маской, но всё же слышный – это чистая, блять, тоска. Его массивные руки обхватывают её, как всегда бережно, словно она сделана из тончайшего стекла, несмотря на то, что мы все знаем: при должной мотивации она могла бы убить альфу голыми руками. И, судя по всему, была к этому близка.
Они остаются так на мгновение, прежде чем Призрак отстраняется, быстро жестикулируя: Нужно собираться.
– Мы сначала закажем завтрак, – предлагаю я. – То место на углу доставляет, верно?
Н-Е Х-О-Ч-У Е-С-Т-Ь, – показывает он, уже сползая с кровати. Я знаю, что это ложь. Мы альфы. Я уже сам подыхаю от голода.
– Призрак... – начинает Айви, но он уже идет в ванную, собирая вещи с механической эффективностью. Классическая тактика избегания.
Она смотрит на меня, и в её глазах плещется тревога.
– С ним всё будет в порядке?
– Будет, – лгу я, потому что что еще я могу сказать? Что эти визиты каждый раз уничтожают его? Что он вернется с таким видом, будто из него выскребли всё нутро ржавой ложкой? – Это просто... тяжело для него.
Призрак выходит из ванной, одетый в темно-серые джинсы и черное худи, в котором он выглядит еще более угрожающе, чем обычно. Как и перчатки без пальцев, закрывающие шрамы на кистях. Шрамы от тщетных попыток защитить лицо от кислоты и шрамы от последующих операций.
Он задерживается у кровати, его руки мелькают в быстрых, резких знаках, предназначенных только для меня:
Присмотри за ней.
Всегда, – отвечаю я жестами, и я не шучу.
Он поворачивается к Айви, и мгновение они просто смотрят друг на друга. Затем она вскакивает на колени на кровати, тянясь к нему. Он наклоняется – низко наклоняется, – и она прижимается своим лбом к его, обхватив ладонями его лицо в маске с такой нежностью, что у меня в груди становится тесно.
– Возвращайся скорее, ладно? – шепчет она.
Он кивает ей в ответ, медленно отстраняется, словно физически больно разрывать дистанцию, и уходит. Дверь закрывается с такой финальностью, что звук, кажется, эхом отдается в внезапно притихшей комнате.
Айви опускается на пятки, глядя на дверь.
– Он не в порядке.
– Нет, – признаю я, подвигаясь к ней ближе. – Не в порядке.
Она поворачивается ко мне, и решимость в её глазах просто великолепна.
– Расскажи мне. Всё, что можешь. Всё, что он позволит тебе рассказать. Что с его мамой? Почему он ненавидит клинику? Что с ним случилось?
