Текст книги "Ледолом"

Автор книги: Кузьма Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Комсомольцы переглядывались. Послышались неуверенные голоса, что, пожалуй, не вредно бы иногда и развеселиться после собрания. А то – верно, скучновато получается. Одно неловко: позволительны ли комсомольцам такие забавы? В волкоме, что ли, посоветоваться? И все выжидательно уставились на Семена. Тут уж пастуху нельзя было отмолчаться.

– Да я разве против?! – сердито заговорил он. – Где это написано, чтобы комсомольцы не веселились? Ну, позовите знакомых девчат и парней на красные посиделки, – как там хотите, так и назовите. Я только возражаю – не время сейчас. Вот проведем перевыборы, тогда и созывайте…

И сейчас же, словно желая сорвать злость на то, что пустяковый разговор все-таки завязался, он накинулся на Ванюшку:

– Созовете!.. А куда? В читальню? Заходил я туда на днях… Половина стекол выбита, дверь на петлях не держится, на полу, как в чистом поле, сугробы снега. Стыд! Заботливый хозяин скотине помещение лучше устраивает, чем у нас в читальне.

– Это верно, – виновато признался Ванюшка. – Руки как-то не доходили. Ну, это мы живо на сто процентов подправим. Соберемся на воскресник, вычистим, дверь починим, стекла вставим. Пожалуйте, девчата!..

– А гармошка?.. – напомнил Сергунька.

– Что – гармошка?..

– Гармошки-то все-таки нет. Это Груня только так говорит, что и на балалайку согласна. Какая ей радость слушать трень-брень.

Все приумолкли. Гармошки действительно нет. Ни у кого семь рублей в кармане не бесятся, чтобы купить. Кто-то заикнулся было о том, что надо вовлечь в ячейку известного в Усладе гармониста Андрюшку Зыкова. Но остальные зашумели: не подойдет! Андрюшка – парень балованный, озорной, его надо год перевоспитывать, прежде чем что-нибудь путное сыграет. Анка подала мысль:

– А что, если в складчину купить? Больше чем по рублю на брата не придется. Наскребем.

Предложение понравилось. Даже пастух мрачно сказал:

– Вхожу в это дело тремя рублями. Деньжонки есть, с общества получил.

Но возникло новое сомнение: кто же будет играть? Граммофону – и то надо пружину крутить, а тут всеми десятью пальцами работай и знай, какой клавиш нажать. Сергунька решительно сказал:

– Чеботареву и поручим научиться, раз у него охота есть!

– Могу! – быстро согласился Ванюшка и тут же вздохнул: – Придется к Андрейке Зыкову с поклоном идти: научи! А к нему без рюмки не подъедешь… Ладно, черт с ним, угощу!

Ванюшка уже достал карандаш, разложил лист бумаги.

– Тут у нас целая резолюция получилась. Запротоколируем… Провести воскресник по приведению в полный порядок читальни. Купить в складчину для нужд ячейки гармошку. Обязать товарища Чеботарева освоить игру на гармошке… В какой срок, ребята?

– Сначала надо купить, потом освоить, – заметил Семен. – Там видно будет.

На том и порешили. Гасилин отвернулся к окну, вглядывался сквозь узорчатое стекло и недовольно думал: «Все-таки втянули меня в этот разговорчик. Не обойдешь, видно, стороной ни малое, ни большое. Что же, тяни, пастух, всякую поклажу, если впрягся… А Федосеича все нет… Плохо!»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Уже наваливались сумерки, когда Федосеич, мокрый как мышь, запарившийся, вернулся в Совет. У порога он метелкой долго аккуратно обметал ноги от снега. Потом зажег лампу, молча уселся на пол к корзинке и снова начал взвизгивать прутьями.

– Как дела? – нетерпеливо спросил пастух.

– Тю-тю! – сердито засвистал Федосеич. – Любо-дорого дела. За каждым надо особого посла посылать, а послу полбутылки, что ли, дать: может, охотнее пойдут… Кто святковает, кто на свадьбе гуляет, свадьбей – тьма…

Он помолчал, рванул прут и, словно про себя, тихо кончил:

– Человек несколько придут, а больше не жди. Да ведь тебе больше-то и не надо. Гляди, своих огольцов сколько приплыло.

– А надежные придут? – беспокоится Семен.

– Самые отменные, – усмехнулся сторож.

Пастух бегает из угла в угол. Федосеич, оторвавшись от корзины, насмешливо встречает и провожает его глазами.

– Чего рыщешь? Сколько шагов намерил? Эх вы, защищальщики батраковой нужды! Надо было сперва соломки припасти, потом печь топить. Вот теперь и не выходит ничего… Тю-тю!.. Погляди на них, у них поучись. Они заранее потихоньку дела делают, как в хозяйстве, так и тут. Вот они вам расчешут гриву на перевыборах.

Пастух остановился около него и с болью закричал:

– Ты на кого плюешь? Кого грязнишь? Сам себя!

– Нехорошо, дедушка, – упрекнула и Анка.

– Тю-тю!.. А я-то про что? – удивленно уставился на них Федосеич. – Я-то что, из другой глины, что ли, сляпан? Кабы из другой, так корзинками не кормился бы, а может, – он указал на место Окулова за столом, – на этом стуле сидел.

– Ну и смеяться над самим собою не надо, – уже спокойнее сказал пастух. – Учиться надо, чтобы лучше, чем они, делать.

Федосеич машет обеими руками:

– Мне… тю-тю!.. опоздано! Вы учитесь, а я – так, куда-нибудь на затычку для дела пригожусь.

Ребята молча слушали этот разговор. Лица у всех серьезные, озабоченные.

Вдруг в сенях зашаркали ногами, загремела дверная цепь. Пастух даже вздрогнул от неожиданности.

Вошел Самсон Дерябин – дядя Хрящ. На нем знаменитые высокие белые валенки с красными разводами. Он снял облезлую шапчонку, встряхнул жидкими сухими, чуть рыжеватыми волосами, не спеша выбрал длинными пальцами сосульки из реденькой бородки и только после этого спросил:

– Зачем звали?

– Будто не знаешь, – укоризненно ответил отцу Сергунька, – не можешь без притворства.

– А, делегат! Ты уже здесь? Может, и знаю, а спросить лишний раз не вредно.

– Погоди, сойдутся, поговорим, – отозвался пастух.

Дядя Хрящ поводит длинным, с горбинкой и синими жилками носом.

– Чем пахнет, дядя? – пошутила Анка.

Хрящ подозрительно смотрит на нее и бурчит:

– Пахнет тем, что если будем ждать, то еще больше состарюсь…

Он растягивается во всю длину на лавке, задрав вверх свою козлиную бородку.

– Э-эх! На этой лавке меня белые пороли. Потеха!..

– Что ж, еще хочется? – Анка сводит брови.

– О-очень даже! – блаженно щурится Хрящ. – Как вложат, как втянут! Маменька ты моя родимая, сласть!..

Пастух сжимает кулаки. От злобы и обиды он не может вымолвить ни слова и только передергивает в поясе узкий ремешок. Наконец он говорит сипло:

– Я овцам и то больше для острастки кнут ношу, не бью. А ты… Срамота! Десять лет прошло, а он про порку…

Хрящ насмешливо пропускает сквозь пальцы бороденку.

– Да я не про кнут, чудак человек! Я – про шомпола. Кнут пустяки… А вот тонким железным шомполом кы-ык жахнут! Кы-ык вложат! Пристанет, не отдерешь…

– Тьфу! – яростно плюет пастух.

К нему подбегает Сергунька, отводит в угол, шепчет:

– Ты его не слушай. Он всегда так, не может без насмешки.

Хрящ приподнимается, садится на лавку.

– Ты чего шебаршишь? – сурово спрашивает он Семена. – Чего бегаешь да на пол плюешь? Ты спроси: за что пороли? Когда пороли? Ты еще в пеленках лежал, когда нас били. Федосеич, скажи ему, за что тебе передние четыре зуба выставили. Скажи ему, когда меня на лавку клали!..

Оторвавшись от корзинки, Федосеич считает по пальцам.

– Кажись… тю-тю!.. летом в восемнадцатом годочке! За то, что с матросом Рыкуновым Филиппа Парфеныча потрясли. Потрясли, да мало. Душу оставили. Вот он и раздышался, распух.

– Чего ж ты сейчас так?! – метнулся к Хрящу пастух.

Хрящ теперь заговорил зло и резко, размахивая руками, как мельничными крыльями, то ложась на лавку, то возбужденно вскакивая с нее:

– А то, что опять в пору на лавку ложиться. К тому идем. Кто в Совете? Чего делают в Совете? Окулов в Совете? Бедняк? Правильно! А печать у кого? У Филиппа. Факт! А подпис на бумаге чей? Филиппов. Факт! Чью линию гнут? Филиппову. Эх вы, борцы!.. Мы-ста, да я-ста… консомол – Иван Чеботарев. Бога на свалку, хрест под левую пятку. Это не трудно. Я, может, раньше тебя хрест наотмашь закинул! А ты вот скажи мне, кто у народа заместо хреста на шее висит? Филипп! Ого, это маленько потяжелее будет! А где ты был, когда этот хрест на нашей на шее повис?

– А ты чего комсомольцев одних оставил? – защищался Ванюшка.

– Он только прежней своей храбростью любит хвастаться, – поддержал друга Сергунька.

Во время этого спора один за другим в Совет вошли кузнец Порохин и рыбак Евграф Пилясов. Опершись плечом о косяк, кузнец свертывал папироску и внимательно слушал Хряща, утвердительно кивая головой. Рыбак спрятался подальше в угол. Порохин – кряжист, весь зарос волосами; руки у него – в сплошной шерсти, даже из ушей и ноздрей торчат волосы. Рыбак – безус. Низкорослый и худощавый, он часто подмигивает левым глазом и торопливо проводит языком по тонким синеватым губам.

Потом явился Корнил Лущилин. Он огляделся с хитроватой прищуркой, стал в сторонку, – дескать, помолчим, послушаем, что другие говорят. Но не утерпел и спросил:

– А Тулупова Авдея позвали?

– Ты без него шагу со двора не можешь шагнуть, – проворчал пастух.

– А как же, – согласился Корнил. – Сосед, умственный…

– Заходил к Тулупову? – крикнул Хрящ Федосеичу.

– Да ведь не приказано было, – жалобно отозвался сторож. – Наше дело – кого велят, того и покличем.

– Не приказано! А сам не мог догадаться? Ведь Тулупов скажет слово – и полсела подымется. Вот так у нас и получается: слов – целый воз, а догадки – маленькая тележка.

– Уймись, – успокоил Лущилин. – Я по дороге зашел и позвал его.

– А он что?

– Не знаю. Молчит. У него – своя забота. Чего-то с постройкой не ладится.

Дядя Хрящ выдернул волос из бороденки, похрустел на зубах, зло выплюнул и опять принялся зудить Ванюшку:

– Товарищи! Борцы-пролетары!.. Зелен ты – до консомола… Мы вам, товарищи, спектакль разыграем – про злого кулака, про доброго бедняка. Кулак – дурак, а бедняк – умный. Кулак – с самогонкой, а бедняк – с книжкой. И вот бедняк ловит кулака и ведет в милицию. Куриная слепота! Или ты не знаешь, что кулак сам очищенную пьет, а самогон бедняк лакает. Тут кровь и слезы, а он прибаутки!..

– Без агитации тоже нельзя, – оправдывался Ванюшка. – А я тут при чем, если такие пьески пишут?

Кузнец крепко затянулся папироской и вместе с выдохом дыма густо сказал:

– Палое дело, на все четыре ноги куют и имя не спрашивают.

– С чужими плетнями как со своими обращаются, – вставил Лущилин.

Подмигивая и ерзая на стуле, из угла неожиданно звонко откликнулся рыбак Пилясов:

– Как рыба об лед!.. Весь улов будущего года я уж Филиппу запродал, а хлеб съел. Сетки надо менять, лодку менять. А я с чего возьмусь? С чем выеду? Погибель!

– Слыхал? – мрачно указал на него пастуху Хрящ. – Я об себе не пекусь, я сыт буду. А вот он как жить будет? Он без сеток никуда, а сеток нет. Закручивай, значит, штаны да заходи по шею в Волгу, руками лови. Много наловишь!..

Федосеич прибавил огня в лампе. Желтые несмелые полосы света ложатся на угрюмые лица. С потолка на пол, качаясь, падают густые тени.

– Начинай, чего ходишь? – буркнул пастуху Хрящ.

Семен вышел на свет к столу. Он шевелит губами, но никак не может выдавить из себя ни одного слова. И наконец, задыхаясь, с каким-то подвыванием, похожим на злой плач, заговорил:

– Дело ясное и короткое, а сказать вам его никак не могу! Здесь все рвет, – он показал на грудь и горло. – Боюсь, веры у вас не будет моим словам. Хрящ кровяную правду сказал. Вы и про меня подумаете: врет, болтает. Наболтает, а дела не сделает… – Сорвавшимся резким голосом, перешедшим в металлический звон, он крикнул: – Братцы! – Стащил за козырек с головы кожаный картуз и бросил на стол. – Братцы! Резать надо! Нас режут, и нам приходится резать!..

И вдруг замолчал. Сразу успокоился и, оглядев всех, уже ровным голосом спросил:

– Ввиду малочисленности, протокола писать не будем?

– А то напиши, – ядовито вставил Хрящ. – Явилось на сто процентов, выполнено на тыщу процентов.

– Дядя Хрящ! – сердито крикнула Анка. – Брось! Со зла ведь. Понял?

Хрящ сел на лавку, не то с удивлением, не то с испугом поглядел на нее и вдруг серьезно сказал:

– Ладно, не буду. Агитируй дальше…

И пастух продолжал:

– И все-таки мы сильнее Филиппа. Сегодня нас здесь мало, призовем – будет больше. Это только трусы да предатели визжат: «Богатей – сила, сдавайся!» Нет, власть наша! Если Филипп силен, и ты крепче кулаки сжимай. Я так понимаю… Пришло, братцы, время языки развязать, руки распутать, а голову почуять на плечах. Дело ясное и короткое. Подлую эту шайку надобно гнать из Совета кувырком по ступенькам. Я вас к этому и зову. Не поверите – один пойду. Разве за это у братьев наших в окопах кровь вши сосали, чтоб теперь пиявку на тело посадить? Разве за то сложил под расстрелом голову матрос Рыкунов? Я его не знал, но бедняки говорят, хороший был человек. А я привык беднякам верить. Больше скажу! Богачи-живодеры отца моего родного затравили, на базаре растерзали. Так неужели я прощу им или испугаюсь их? Месть у меня к ним старая! Хотите – верьте, хотите – нет, а я вас к тому зову, чтобы всем, у кого на губах горечь кипит, словно один, на них!.. Не поверите – один пойду! Клянусь перед всеми памятью погибших наших дорогих людей – один пойду!..

Хрящ все с большим и большим интересом рассматривал Гасилина. Не дав ему кончить, он по-мальчишески проворно вскочил с лавки и потянул его за руку ближе к лампе:

– Ну-ка иди к свету поближе, я на тебя хорошенько погляжу – кто ты такой? Э, вылитый Рыкунов!..

К столу сгрудились остальные. Пастух вспыхнул и залился румянцем.

– Милай, – восторженно взмахнул Хрящ руками, – да ты всерьез! Дай-ка я тебя поцелую, золотой! – При общем смешке он сладко чмокнул пастуха в губы.

В эту минуту и вошел Авдей Тулупов. По своей привычке, он прислонился к стене, засунул руки в глубокие карманы пиджака. Никто не обратил на него внимания. Это обидело Авдея, он усмехнулся:

– Христосуетесь? Не рано ли? Пасха еще далеко.

Хрящ метнул на него короткий радостный взгляд:

– Ага, явился! Нашей силы прибыло, потому и христосуемся на святках.

И он опять подступил к Гасилину, принялся любоваться им, оглядывая с ног до головы.

– Да ты, видно, не пустобай! Это, соседи, настоящий!

– А я тебе что говорил? – вставил Сергунька.

Даже Корнил Лущилин похвалил:

– Видать, боевой! Гляди, Авдей Пахомыч, какой боевой!

– Поначалу круто берет, – сказал Тулупов. – Надорваться может.

– Хороший, надолго ли тебя хватит? – забеспокоился Хрящ.

– Насколько хватит – потянусь, – застенчиво улыбнулся пастух. – А жилы вытяну, поддержите.

– Поддержим! – залился во весь голос Хрящ и опять начал тормошить пастуха. Оторвавшись от него, он взглянул на Анку. – Эту-то я знаю. Говору про нее на селе много. Она что – только припевающая или тоже настоящая?

– Да уж вам не уступлю, – сурово отозвалась Анка.

Хрящ захлебнулся восторгом:

– Орлы боевые! Золотые орлы! Побольше бы нас!.. Кузнец! – хлопнул он его по плечу. – Рано с нас штаны спали. Подтянем, что ли, очкур?

Кузнец засопел. Пилясов ответил за него:

– Мало нас больно.

– Мало, да здорово!

Хрящ подскочил к Авдею:

– А ты, разумник, в молчанки будешь играть? Стоять в сторонке – судить, рядить?

– Язык всем даден, только не все с толком им ворочают, – сдержанно ответил Тулупов.

– А я про что? – удивился Хрящ. – Чем крыть будем на перевыборах? Козыри есть?

– Есть! – весело подмигнул пастух. – А потом я с классовой точки буду…

Хрящ зажал ему рот:

– Дорогой, молчи. Факты надо, а не точку. Надо их в грязь втоптать, чтобы им самим на себя взглянуть тошно было. Чтоб бедняк на них волком завыл. Козырей надо!..

Расправляя затекшие ноги, поднялся и подошел Федосеич.

– Тю-тю!.. – запел он, собираясь что-то сказать.

Хрящ сильно рванул его за рукав, так что сторож качнулся.

– Козыри есть!

– Винновый король, – заулыбался Федосеич. – Тю-тю!.. Сам свидетелем был…

– Ты ему на бумажку все напиши, – суетится Хрящ и тычет пальцем в пастуха. – Он сумеет сказать.

– Нет уж, – не соглашается Федосеич. – Сам скажу… Сам видел, сам и скажу. А он пущай после моих слов бедный народ разогреет хорошенько.

Хрящ нелепо подпрыгнул:

– И то дело! Золотой орел! Орел с высокой горы! Федосеич, как мы с тобой рука об руку на Филиппа перли? Помнишь? Под кровать забился… Эх, кабы не белые, мы бы тогда его… Дорогие, ломить стеной пойдем!..

– Ну, хвалиться довольно, – остановила его Анка. – Давайте дело кончать. Семен, ты чего еще скажешь?

Пастух оглядел всех:

– Нас здесь семеро, ты восьмая. Да ребят сколько… Надо беднякам нашу силу показать. Надо, чтобы на сход они шли густо и чтобы были на сходе как одна семья…

– И един пастырь в семье! – весело кричит Хрящ и хохочет, широко разинув рот.

Пастух с улыбкой отмахивается от него.

– Тебе, Нюрка, придется с женщинами…

– Знаю! – Она сдвигает брови.

Пастух замялся:

– Туго тебе будет – косо на тебя смотрят…

– Где сама не сумею, переводчик скажет.

– Павлина, что ли?

Анка молчаливо кивнула головой.

– Дело! Баба – ножик. А вы, ребята, – обратился Семен к комсомольцам, – родителей острее точите…

– И так уж точат, – вставил Хрящ, – только успевай языки подставлять.

– Перед самыми выборами еще раз соберемся, – заключил Семен, – ждите моего слова, когда. А пока конец нашему разговору.

– Рано к концу подошел! – вдруг вмешался Авдей Тулупов, вынув руки из карманов.

– Ну, продолжи сам, если есть чего, – неохотно сказал Гасилин. Ему казалось, что этот человек, так любящий поучать других, заведет сейчас что-нибудь очень рассудительное и может расхолодить людей.

– Вот ты, пастух, всему учет подвел: нас семеро да еще восьмая. Здесь ведь не стадо, чтоб на головы счет вести. А ты спросил, у кого какое свое желание есть, кто в жизни чего хочет? Верные мои слова, сосед? – обратился Авдей к Лущилину.

– Библия! – воскликнул тот. – Я за тобой везде.

С трудом сдерживая себя, Семен сказал, как мог, спокойно:

– Желание у всех одно: подчистую выгнать из Совета живоглотов.

– Подчистую? – переспросил Тулупов. – А может, не так уж чисто? Это, опять же, не овцы, чтоб одними ножницами стричь. А кого взамен выберем?

– Ну, об этом еще успеем сговориться, – попытался дядя Хрящ потушить спор.

Но Авдей остановил его:

– Ты не мешай мне, если уж я пришел. Опять такого поставим, кто гол, как кол? Вон поставили Олешку, он с голодухи и навалился на чужбинку…

– Найдутся и честные! – воскликнул рыбак Евграф, глянув на пастуха.

Тулупов отмахнулся от него, как от мальчишки, вмешавшегося в разговор взрослых.

– Все мы при народе честные. Никто сам себя жуликом не назовет. А подберемся к общественному амбару, рука и зачешется. Тут все обдумать надо, обсудить…

– Да ты скажи, чего хочешь?! – нетерпеливо перебил Гасилин.

– А я разве не сказал? – удивился Авдей. – Непонятно? Могу добавить… Перво-наперво кооперацию надо строже разворошить. Обревизовать, куда наши паи идут. Потом – взимопомощь всю до фунта взыскать. Вот об чем речь!

– И все? – насмешливо спросил Семен. – Маловато!

– Сколько нашлось, столько и выложил, – с достоинством ответил Тулупов и повернулся к двери, кивнув Корнилу: – Пойдем. Тут всего не перескажешь.

Лущилин послушно поплелся вслед за ним.

Когда они вышли, дядя Хрящ укоризненно заметил Гасилину:

– Ты с Авдеем полегче. Он мужик гордый. – Помолчал и объяснил: – Гордый, а полезный.

– Да я не пойму, что у него в душе делается! – рассердился Семен. – И туда и сюда, а дальше кооперации – ни шагу.

– Эх, Семен! – вздохнул Дерябин. – Если бы все мы сразу такими боевыми родились, то еще в зыбке знали бы, на кого кулаками сучить. Тогда бы нашлись богатыри и Филиппа еще до нас с тобой сковырнуть. А то ведь в пеленках, по глупости, и на отца родного замахнешься. Вот оно, Сема, как бывает.

С собрания пастух возвращался вместе с Анкой. Он широко, торопливо шагал по дороге, не попадая ногой куда надо, задевал Анку плечом.

– А все-таки хорошо поговорили! Хрящ-то, Хрящ-то разошелся! Накипело у него! Да у кого не накипело? Ах, – горько сожалеет он, – все лето я в поле с табуном ходил, а тут вон что творилось. Овец сберег, а бедный народ прямо волку в пасть попал. Ничего, подавится: наш брат – мосластый, поперек горла костью встанет… – Он горячо схватил Анку за руку: – Побьем, что ли?!

На лице ее при лунном ярком свете играет загадочная улыбка. Анка отвечает Семену тихим пожатием. Но сейчас же резко вырывает руку.

– Ты чего? – спохватился пастух. – Я ведь по-дружески.

– По-дружески, – глухо повторяет Анка.

Помолчав, она добавляет уже дружелюбно:

– Устала я очень. Иди, одна дойду.

Когда Анка приблизилась к дому, от крыльца бросилась в темный переулок фигура. Анка глядит на стену. При луне видно, как по стене текут жирные дегтярные полосы, на белый снег тяжело падают черные капли. Анка сердито дернулась и прошептала все те же, прежние слова:

– Ни черта! Дольше гнить не будет.

Тем же вечером, по зову Тараканова, к Филиппу сошлись нужные люди.

Русый, смешливый председатель сельсовета Окулов устроился на лавке, поближе к переднему углу. Алексей только за свою должность пользуется внешним уважением у богатеев; раньше они его и знать не хотели, пока не сообразили, что человека этого можно в своих интересах использовать. Живет председатель очень бедно. Дыры в повети, дыры у самого в карманах, прорехи на рубахах белоголовых ребятишек. Жена у него вечно ходит беременная. В избе – грязь, теснота, поросята, солома. Между тем Алексей от природы веселый, беззаботный человек. Он не любит бывать дома, где грязь, нужда и нередко голодные ребятишки. Большую часть времени он – дело не в дело – проводит в сельсовете или же в гостях, где пьет и тешит свою горькую жизнь песнями. Голос у него мягкий, приятный. Во всей Усладе никто лучше Окулова не споет тенором «Долю бедняка». Мужики любят слушать его пение и охотно зовут на каждую случившуюся выпивку.

Сложив на коленях руки, прямо, как деревянный, сидит зажиточный старик Никиша Каплин, когда-то бессменный сельский староста в Усладе, и строго, осуждающе смотрит на всех. Каплин привел с собою трех сыновей-погодков – Гурия, Самона и Авиву, именины которых празднуются в один день, – неумных, узколобых, неповоротливых, словно медведи, прозванных в Усладе «тремя святителями». Сам дед Каплин – вздорный крикун. На сходках он, выпучив глаза, гнусаво орет невпопад. По его знаку сыновья дружно разевают здоровенные глотки и покрывают голоса всего схода.

Рыжий, точно пламя, председатель кооператива Али Гафаров прячет глаза под лохматыми, насупленными бровями. Порою он вскидывает брови, мечет быстрый взгляд. И тогда видно, что в глазах его горит такая неутомимая алчность, что всякому делается не по себе. Он порывисто впивается глазами то в ярко начищенную божницу, то в цветной полог над кроватью, – и кажется, вот-вот вскочит с места, сдерет все, похватает, запихнет под полы бешмета и побежит, согнувшись, озираясь по сторонам. Но как бы опомнившись, Гафаров вздрагивает, гасит и уводит глаза под брови. Даже близкие знакомые остерегаются покидать его одного в избе: стащит что-нибудь.

Около жарко натопленной печи, распахнув длинную романовскую шубу с цветной строчкой на подоле и рукавах, исходит паром и потом мрачный – ростом, если встанет, под потолок – мельник Сосипатров Емельян.

На пороге, согнувшись в три погибели, икает и покачивается пьяный писарь Петр Иванович. Он вряд ли соображает, где находится и что происходит.

А в самом переднем углу, в новой рубашке – тучный и красный Филипп. По правую его руку, то и дело снимая и надевая очки, улыбаясь тому и другому, восседает Игнатий Тараканов, часто вытирающий платком испарину со лба.

Помутневшими глазами Филипп обводит собравшихся.

– К-кажись, все пришли?

– Незваных нет! – резким женским голосом кричит Никиша Каплин и строго глядит на всех.

– Яшка! – зовет Филипп. – Надень тулуп, выдь на всякий случай к воротам, покарауль…

Он оттягивает тугой ворот рубашки.

– Старики, люди все свои, друг дружку есть не будем. Можно распахнувши грудь г-говорить.

– Хрест на шее носим, – угрюмо басит мельник.

– Ж-жить хочется, старики, а жить натужно, – заикается Филипп. Он вдруг начинает часто моргать покрасневшими веками, всхлипывать. – Т-тошно жить! Ведь они что делают? Ни себе, ни людям. З-заведеньишки мои порушили, бревна не осталось…

– Сам ты порушил! – брякнул Каплин. – Надо по всей справедливости говорить. Я справедливость люблю. За то и в старостах держали. Верно, старики?..

Ему никто не отвечает. Филипп, словно не услышав ничего, продолжает:

– Ну, ты в-возьми, отними, но в дело пусти, чтобы н-народу польза была. Нет, не умеют! Ну, ты порушил, так не мешай мне сызнова все произвести. Не д-дают! Я бы развернулся, сколько бы людей около меня к-кормилось. Воспрещают! Как же тут не быть бедноте? У нас перевелась бы беднота, все бы ок-коло умного человека работали… А тут – и сами не разворачивают, и нам не велят…

– Собираются строить, планы составляют, – сообщил средний сын Каплина, Самон, грамотный и более сообразительный, чем другие братья.

Но Никита зыркнул на него одним глазом: «не высовывайся смолоду вперед старших», – и Самон сразу умолк.

– И торговлям не дают широко делать, – пожаловался Гафаров. – Так, продавай разный шурум-бурум. Какая это торговлям?

– Ну, ты и при казенной торговле себя не обижаешь! – опять перебил завистливый Каплин.

– О ч-чем спорите? – упрекнул Филипп. – Всем одинаково п-плохо. Друг против друга п-пойдем, еще хуже будет… Верно, торговать как следует не дают. Али Хусаиныч правильно сказал…

До сих пор Окулов слушал молча. Ему все время кажется, что он смотрит на какое-то забавное представление, где люди изо всех сил стараются серьезным тоном говорить о чем-то совершенно несбыточном. И это так смешно, что он не выдержал и расхохотался:

– Черти вы болотные! Как же у вас дело может пойти, если между собою грызетесь? И что же вы путного сделали? Друг у друга рвали; хватали, что наверху лежит; чужими руками раков ловили. Ничего вам не дадут. Прижмут ногтем к гребню и раздавят, как…

– Наш Алексей Дмитрич запоздалую сознательность проявляет, – вмешался Тараканов; сказал осторожно, чтобы и уязвить, и не очень уж обидеть Окулова.

– Где там сознательность! – хохотнул сам над собой смешливый председатель. – Мне и тут тошно, и там скушно. Я попросту спрашиваю: черти сивые, ну, дадут вам того и сего. А дальше что? К власти, что ли, лезете? И не понюхаете! Мною только и держитесь. Или о каком заграничном прынце мечтаете? Ждите в июле мороза!..

Филиппа жаром обдало: «Проболтался-таки Яшка. Вздую!»

Из неловкости выручил Тараканов, – торопливо заговорил, боясь, что кто-нибудь вступит с Окуловым в спор и ляпнет что-нибудь еще более несуразное.

– Это уж вопросик чисто политический. Мы от политики подальше. Мы по своим сельским делам сошлись. Случайно, по-соседски сошлись. У нас тут не государственная дума какая-нибудь.

Филипп вздохнул облегченно, подтвердил:

– К-какая там дума? К-какие прынцы?.. Есть у нас власть, и другой не надо. Выбрали тебя, Алексей, д-доверили, и властвуй. Одно у нас желание, старики, светлым лицом – к властям, а душою – к богу. И лишнего не б-болтать ни властям, ни богу. Покорность надо иметь, чтобы нас за оборотней рогатых не считали, а п-побольше доверяли. Тогда и дышать легче будет…

Он потер широкую свою грудь, ткнул пальцем в плечо Тараканову:

– Т-трудно мне говорить. Ты рассказывай. Ты мои мысли з-знаешь.

Тараканов встает, приглаживает волосы, открывает свою записную книжку.

– Просьба будет, просьба, – обмахивает он лицо платком. – Буду говорить – молчать, не перебивать. Нельзя перекоряться, как в предыдущем случае. Кончу говорить – вам слово, по порядку высказывания мысли, только не кричите. Дело шкуры стоит. – Он переводит дух. – Через недельку-полторы, вам известно, перевыборы. Отсюда многие вытекают неприятности. Горшая самая неприятность – Алексей Дмитрич может из Совета того-с…

– Одним словом, перо вставят, – добродушно подсказывает председатель.

– Ежели фигурально выразиться, то именно перо. А если попросту сказать, то выгнать могут. – Игнатий тяжко вздыхает. – Спросят: Алексей Дмитрич, где это у вас фонд взаимопомощи? В книгах есть, а в амбаре нет. Роздали, говорите? А где же у вас на это оправдательные документики? Нет? Плохо! Очень плохо-с! Пойдем дальше. Вот тут у вас в книгах сказано, что деньги на оборудование моста отпущены. Ходили мы смотреть, – нет моста, нет. Видимость одна, хворост да солома… Как же это могло получиться?

– Будто не знаешь, – посмеивается председатель. – Чего спектакль устраиваешь? Пили вместе, угощались тоже не врозь. А про взаимопомощь у Филиппа Парфеныча да у Никиши Каплина спроси. Двести с лишком мер им отсыпал. На день дал для переверта в делах. И сейчас не отдают, все еще перевертываются.

– Документы представь! – сипит Филипп.

– Хе-хе-хе, Филипп Парфеныч, – слово свое дадено было, дороже документа, крепче печати.

– Жульничество! – жалобно гундосит Каплин. – Я, если и брал, расписку выдал. У меня, когда в старостах ходил, на все расписки были.

У Гафарова жадно вспыхивают глаза.

– Сожрали, не подавились! – Он с трудом глотает слюну. – Хоть бы поделились на-маленько.

– Тише, тише, – испуганно останавливает Тараканов. – Не для ругани собрались. Ежели за вас, Алексей Дмитрич, потянут, то и других на свет божий вытянут. Придут к вам в кооператив, Али Хусаиныч, – какую, спросят, сумму составляет ваш месячный оборот?

Кооператор прячет глаза:

– Девять тысяч семьсот восемьдесят четыре рублям.

– Хороший для нашего сельца оборотец. – Тараканов склоняется к записной книжке. – Благодатный! А что это, спросят вас, за странная цифра такая: девятьсот тридцать семь рублей с копейками? Подозрительная-с цифра!

Гафаров низко опускает голову и заученно отвечает:

– Кража, усушкам, утечкам… Гляди на книжку, книжкам ясно скажет, куда делась…

– Ох, книги, книги! – вздыхает Игнатий. – В книгах все можно написать, особливо ежели счетоводом родной сын. Разве книги для того даны, чтобы воровство скрывать? Кража? Почему не берег? Где акт? Отчего о краже не заявил?

Молчаливый мельник встает от печки, подходит к столу и хлопает ладонью:

– Все растащил, дьявол рыжий! Завтра приду свой пай заберу.

Тараканов отводит в его сторону руку, вывернув ладонь, склоняет голову на плечо:

– Мельник, сядь. К тебе сейчас слово. Вот скажи мне, мельник: Совет арендует мельницу, а кто хозяин, Совет или ты? Сколько гарнцевого сбора полагается? Два фунтика? Правильно! А кому в сусек еще полтора фунтика текут? Почему это мельница в убыток работает? Что это за гири у тебя такие, нового фасона, каменные-с?.. Дедушка Никиша, богом прошу, сядь! По порядку надо говорить. Так вот, мельник, раскопают это досужие люди, разнюхают и тут тебе статью дадут. – Он лезет в портфель, достает карманный Кодекс законов и начинает перелистывать.

Мельник тяжело опускается на прежнее место, испуганно машет руками: