Текст книги "Ледолом"
Автор книги: Кузьма Горбунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)
– Слышал, как с бабкой говорила, не спал, умница ты у меня!
Его начинают бить предсмертные судороги. Оставляя ноги и голову на лавке, он выгибает круто спину и высоко приподнимается животом, потом шумно хлопается о постель.
– Попа бы надо, – суетятся женщины. – Да где его взять?
Внезапно дед перевертывается лицом вниз. Приподнявшись на левом локте, правой рукой и искаженным лицом он показывает в передний угол на иконы и картавит Анке:
– Убеги эти… на чегдак… Могигся, чтобы дгя тебя подняг… Обмануг… не помог… веги нести без попов… догогу без них найду…
Потом он успокоился и забылся. Через минуту очнулся и внятно спросил Анку:
– Убгага?
Получив утвердительный ответ, он довольно улыбнулся.
– Пгощай, до свиданья…
На лицо его набежала светлая строгость. Мелко вздрагивая, он начал вытягиваться на лавке во всю длину своего огромного тела. Расходясь, соседи судачат, осуждают:
– Невиданное дело! Бог его к себе призывает, а он бога из избы выносит.
– Анка-то, Анка!.. Как у нее руки не отломились!
– А чего тут сделаешь? Последняя воля, надо исполнять.
– Это – не воля, а перед смертью черт нашептал.
Соседки сокрушенно качают головами:
– Не будет Анке счастья в жизни за такое дело, не будет… С дитем остается. От кого бы это?..
– Придет время – объявится, от кого. Тут не утаишь.
ГЛАВА ПЯТАЯ
В тот же вечер состоялось собрание комсомольской ячейки. Началось оно с опозданием: два раза посылали за Яшкой. Наконец он явился, уселся поближе к лампе, закинул ногу за ногу, – на сапогах новые галоши, хотя на улице сухо. Вид у него независимый, даже вызывающий, но глаза тревожно бегают.
– Что же это, – говорит Яшка, – за одним по два раза гонцов посылают, требуют, от дела отрывают, а другие не торопятся, о них и не вспомнят. Почему нет Анки?
Никто ему не ответил. Ребята сидели, избегая глядеть друг на друга, каждому было как-то неловко, словно именно его нехорошие поступки собирались сегодня обсуждать. Все это были пареньки лет по семнадцати – восемнадцати, дети бедноты, батраков. Ванюшка Чеботарев сосредоточенно раскладывал по столу бумаги, готовясь писать протокол: обычно он и собрания вел и протокол сам составлял, другим не доверял – напутать могут.
Только Сергунька Дерябин – сын Самсона Хряща, худощавый, вытянутый – ростом в отца пошел, – отозвался из своего угла на Яшкин вопрос:
– У Анки же горе, дед помер.
– А-а, – протянул Яшка, – скончался. Тогда – уважительно. Между прочим, не тем будь помянут, склочный был старик. На все критику наводил, все не так, не по его… Что же, начнем?
– Придет время, начнем, – сказал Семен Гасилин.
Он сидит особняком, у противоположной стены, чуть откинувшись к спинке стула, по привычке вытянув длинные ноги. Семен пока что единственный в Усладе кандидат партии; он прикреплен к организации волостного села, куда и ходит на собрания – сорок верст в один конец, сорок – в другой. Каждое такое путешествие занимает у него три-четыре дня. Впрочем, в одинаковом с ним положении и другие партийцы – одиночки в деревнях, разница лишь в том, что те живут поближе к Стожарам и приезжают на лошадях. У пастуха лошади нет. Председатель Совета Окулов подводы ему никогда не предлагает, а Семен из гордости не просит. К каждому собранию он готовится точно к празднику, одевается во все чистое, бреется. В Стожарах – как бы иной свет: село большое, людное, есть с кем поговорить, посоветоваться. Пастух возвращается оттуда оживленный, бодрый, набравшись новых сил, делится с комсомольцами новостями, приносит и раздает газеты. Он умеет держаться с ребятами, не подчеркивает разницы в возрасте, – и о простом и о серьезном деле говорит с ними, как с ровней.
– Значит, совсем осиротела наша комсомолка, – вздыхает Яшка. – Жалко…
Он достает нераспечатанную пачку папирос «Смычка», выкладывает на стол.
– Налетай, желающие!
Но на этот раз никто не потянулся за папиросами. Одному Яшке как-то неудобно закуривать, и пачка осталась лежать нетронутой.
– Итак, первым вопросом у нас – личное дело, – объявил Чеботарев.
Откашлявшись, он, при общем молчании, внятно и раздельно читает заявление деда Назара, иногда сам себя перебивая замечаниями: «Ну и хлюст! Вот – змей двуглавый!»
Яшка слушает спокойно, словно заранее ко всему подготовился: должно быть, кто-то из ребят проговорился ему о заявлении или сам он после скандала на бакене ожидал от Назара неприятной для себя выходки. Только когда Ванюшка прочитал слова: «Прошу его выключить из консомола», Яшка не удержался, разорвал пачку папирос, торопливо чиркнул спичку.
Чеботарев аккуратно сложил прочитанную бумагу. Остроносое лицо у него такое строгое, что кажется, надень очки – и он будет похож на безбородого старичка.
– Ну, Яков Силаев, что ты ответишь комсомольскому собранию?
Теперь все повернулись к Яшке, смотрят, ждут. Сергунька Дерябин навалился грудью на стол, в голубых его, девичьих глазах – недоумение, даже испуг. Пастух, опершись ладонями о колени, подался всем корпусом вперед.
Яшка выпустил густую струю дыма и сказал:
– Ничего нового. Клевета по личной злобе. Я докажу. Все это Назар выкрикивал мне еще на бакене, когда мы поссорились. Он веслом меня грозился ударить.
– И зря не ударил! – звонко выкрикнул Сергунька.
Чеботарев постучал о стол карандашом, спросил:
– И о том, что ты обманом пролез в ячейку, – тоже стопроцентная клевета?
– Проценты я не умею высчитывать, а в целом – ложь. Я же всегда, ребята, был с вами…
– А душой с отцом! – перебил Ванюшка. – Помнишь, мы выносили на закрытом собрании решение: произвести внезапный комсомольский налет и обследовать, чем хозяева кормят своих батраков? Кто предупредил кого надо? Ты! Сам же девчатам на посиделках по пьянке бахвалился. И получился из нашего налета полный провал.
– Подтверждаю! – вставил Сергунька Дерябин. – В тот день меня Каплины щами мясными кормили. А то подавали лапоть, жаренный с постным маслом.
– Продолжай, Яков Силаев, – успокоившись, сказал Ванюшка. – Мы тебе рот не зажимаем.
– Не зажимаете и раскрывать не даете! – повысил Яшка голос. – Я каждое задание ваше выполнял. Сказали – напиши заметку в стенгазету, – написал. Чего еще?.. Ну, отец зажиточный. Ну, живу с ним под одной крышей. Так это чисто бытовой вопрос. Куда я на сегодня денусь? К собственному отцу в батраки идти? И так – почти что батрак. Все лето на пустынном острове просидел…
Он говорит все горячее, черные цыганские глаза его блестят; кажется, он и сам начинает верить своим словам.
Поднялся и попросил слова пастух. Внешне он спокоен, только острые скулы вздрагивают под туго натянутой смуглой кожей на щеках.
– Хорошо, допустим, мы поверим тебе, Яков. Так скажи, что же тебе до сих пор мешало уйти от отца? Обещаешь, а не делаешь. Ты, как яловая корова в стаде: мычишь, а не телишься.
– Не так-то легко, товарищ Гасилин, достигнуть самостоятельной материальной жизни.
– Так ведь ты на службе, жалованье получаешь!
– Это не служба, а черная неволя! – вырвалось у Яшки. – Отец кашлянет в кулак – и уберут меня с бакена…
Яшка спохватился, что лишнего сказал, хотел что-то еще добавить, но уже поздно, – ребята зашумели:
– Ага, значит, он тебя и устраивал на работу?!
– Выходит, правду пишет дед? Примазался!
– Клевета! – повторил Яшка.
Ванюшка с трудом восстановил тишину и спросил:
– Почему же он клевещет на тебя?
– Сказал же – поругались.
– Из-за чего? Бревна, что ли, ворованные не поделили?
– Прошу не оскорблять! – огрызнулся Яшка.
– Ладно, я полностью извиняюсь, если оскорбил. А все-таки из-за чего поругались? – настаивал Ванюшка.
Яшка помолчал, что-то соображая; капли пота начали выступать у него на лбу. Вдруг он вскинул голову, сверкнул в усмешке белыми крупными зубами:
– Это – глубокая личная тайна.
– Перед комсомольским собранием, Яков Силаев, не может быть личных тайн, – строго напомнил Ванюшка.
– Не имею права сказать. Это – не моя тайна.
– Чья?
Яшка выхватил из пачки еще одну папироску, сунул в рот. Громко чмокая при первой затяжке, он процедил сквозь зубы:
– Анкина…
В комнате наступила тишина. И в этой тишине слышно, как пастух, резко повернувшись, скрипнул стулом.
Ванюшка встал из-за стола; на его лице сквозь частые веснушки проступила бледность.
– Я не знаю, имею ли полное право так говорить. Семен Гасилин, наш кандидат партии, как старший товарищ, поправит, если неправильно скажу… От имени комсомольской ячейки я предлагаю тебе, Силаев, нарушить Анкину тайну. Она сама бы открылась нам. Правильно я говорю, Семен?
Тот молча кивнул, свертывая огромную самокрутку; пальцы у него дрожат, табак сыплется на колени.
– Хорошо, – начал Яшка, – я скажу… Она, эта Анка, сама набилась мне в любовную связь. Я морально не устоял. Теперь она ходит беременная. Назар узнал об этом и обозлился…
– Врешь! – страшно закричал пастух. Он вскочил со стула, далеко отшвырнул папироску, от нее брызнули искры. – За такую подлость язык тебе с корнем вырвать из глотки!
– Спросите ее самое. – На всякий случай Яшка отодвинулся подальше от пастуха.
– Ты, паршивая овца, сам знаешь, что не можем спросить! – кричит пастух. – Ее нет на собрании. Да и не можем мы сейчас спрашивать о таких вещах: не до того ей.
– Ну и не спрашивайте. С каждым месяцем сам факт будет за себя говорить. Факту не поверите, – Лукерью Смешнову вызовите, она подтвердит. Сами понимаете, зачем бабка могла заходить к Анке. Только Анка прогнала ее…
Ребята растерянно переглядываются: дело такое, что не сразу сообразишь, как тут себя вести, – улыбаться вроде нехорошо; напускать вид, что ничего не понимаешь, тоже фальшь. Ванюшка в замешательстве потирает переносицу, – пальцы у него в чернилах, на лбу остаются лиловые полосы. Пастух отошел в самый дальний, затененный угол. Что он делает там? Наверное, думает, как поступить.
Однако первым нашелся Ванюшка Чеботарев. Он рассудительно проговорил:
– Что же, бывает. Дело молодое. С научной точки – от природы не уйдешь. Мы любовь не отвергаем… Что же, Яков, теперь ты жениться надумал? Вот тебе и самостоятельная жизнь.
– Я и предлагал Анке жениться.
– А она?..
– Говорит, плевать я на тебя хотела.
– Вот это – нет! Это – никак не поверю! – опять заволновался Ванюшка. – Чтобы наша Нюрка сама заманила парня, потом бросила, – нет, это на нее определенно не похоже. Не такая она у нас. Тут уж и свидетелей никаких не нужно. Сами знаем. Как, ребята?..
– Строгая она! – подтвердил Сергунька. – Зря не поступит.
– Пора решать вопрос, – заключил Чеботарев. – Слушали мы тебя, Яков, долго. Петляешь ты, как заяц. Ни одного правдивого слова не услышали. Есть предложение: за некомсомольское поведение Якова Силаева как чуждый элемент из комсомола исключить. Подробная формулировка у меня тут начерно записана, я ее потом отшлифую…
– Погоди! – перебил Яшка. – Ты там так отшлифуешь, что отец родной не узнает. Сейчас, при мне шлифуй.
– Сейчас – затягивать не будем. Получишь на руки подробную выписку из протокола. Не согласишься с формулировкой – второй раз обсудим. Что еще скажешь?
– Еще скажу: если вы меня, товарищи, исключите из своей среды, это будет для меня резкий удар.
– Скорее всего – для твоего отца, а не для тебя, – сказал Чеботарев. – Голосую!
Поднялись все семь рук.
– Единогласно! – объявил Ванюшка. Но тут же поправился: – До ста процентов не хватает одного голоса: на собрании, по уважительным причинам, не присутствует Анна Климова. Но все равно – абсолютное большинство.
Из угла раздался глухой голос пастуха:
– По ее личной просьбе заявляю: она голосует тоже за исключение.
– Иначе и не могло быть, – заметил Яшка.
– Да, иначе и не могло быть, – повторил Ванюшка. – Значит, заносим в протокол заявление товарища Семена Гасилина. За исключение – все сто процентов организации. Гражданин Силаев, вы не годитесь в молодые строители социализма и потому исключены из комсомольских рядов.
– В волком обжалую, – пригрозил Яшка.
– Это ваше право, а пока покиньте наше собрание.
Ванюшка проводил взглядом Яшку до двери, дождался, когда хлопнет дверь. Вдруг увидел на столе позабытую пачку папирос, схватил ее, скомкал, поломал, бросил под стол.
– Время, товарищи, позднее. Пожалуй, на этом и закроем собрание.
Но из темноты выступил пастух, подошел близко к столу, к самой лампе. На скулах у него – белые пятна. Он передернул узкий ремешок, туго подпоясывающий черную рубашку-косоворотку, и тут все заметили, что на правой руке у Семена кровь – должно быть, обо что-то нечаянно поцарапал там, в темном углу.
– Нет, ребята, – твердо говорит Гасилин, – хотя и поздно, но не закроем собрание. У нас еще один важный вопрос: подготовка к перевыборам сельсовета. Прошу дать слово. Волком партии поручил мне высказаться…
Он рассказывает о том, что недавно его вызывали на заседание волостного партийного комитета по поводу наступающей выборной кампании. Речь шла и об Усладе. Мнение высказывалось такое, что усладовский сельсовет надо решительно обновить.
– Почему обновить? – спрашивает Семен и сам же отвечает: – Не потому, что Алексей Окулов засиделся. В председателях, ребята, можно два и три года ходить, от этого только польза, если человек хороший: работник к делу привыкает, народ работника узнает. А в том беда, что продался Алешка кулакам. За рюмку водки, за подачки – с кишками продался! Забыл о бедноте. Царьком себя считает. А какой он царек? Силаевский блюдолиз – вот он кто! Да и не потерпит наша власть никаких царьков…
Время уже перевалило за полночь. Где-то хрипло заливаются петухи. Завтра комсомольцам вставать надо по-темному: кому – за сеном, кому – по дрова. Но ни у кого – сна ни в одном глазу. Слушают, стараются не пропустить ни одного слова.
– Родители наши, хватит, под царем сидели! – вставляет Ванюшка.
– Вот, вот! – восклицает пастух. – Родители Николашку и всяких министров и владельцев за ноги с трона стащили, а наша боевая задача – кулаков из Совета гнать. Не легко будет. Разгулялись они, хозяевами себя при Алешке мнят. Сломим! Теперь батраки в хозяева пошли. А на кого в борьбе наша партия крепче всего надеется? На вас, на комсомольцев. Вы у партии вроде хороших подпасков. Учитесь, в настоящие пастухи выйдете.
Гасилин улыбается доброй, дружеской улыбкой. И вот за эту открытую улыбку можно полюбить горячего, но отходчивого Семена. С ним ребятам ничто не страшно. Верит он в молодежь.
– Тяжело будет! – продолжает пастух. – Кровь из зубов может пойти. А вы – ничего. Вытрите кровь – и опять вперед…
– Конкретно – что надо? – разгоряченно кричит Ванюшка. – Конкретно! У нас сил молодых хватит.
– А конкретно – так будет: Окулова надо из Совета с колокольчиками прокатить, своих выдвинуть. Выдвинуть и провести. Кого?..
Пастух мнется, не сразу находит нужные слова, покашливает:
– Вот тут волком, как бы сказать… Семена Гасилина рекомендует. Я, друзья, в начальники не рвусь. Мое дело пастушье. Но раз партия требует – готов служить. Я – солдат. Вот еще…
Тут Семен совсем сбивается. Не глядя на стол, шарит рукой, ищет графин с водой. Ванюшка наливает ему стакан, подает. Пастух пьет крупными, шумными глотками.
– …Нюрку еще выдвигают… Плохо с ней случилось. Но это – не главное. Это пройдет, забудется. Нюрка заслуживает…
Он обретает прежнюю крепость в голосе и почти при каждом слове постукивает костяшками согнутых пальцев по столу.
– Вы тут без меня на одном из собраний по своей линии уже запротоколировали о Нюрке. Но одно дело на бумаге записать, другое – выполнить. Перво-наперво, чтобы родители на перевыборное собрание дружно пришли. Каждый на своей улице соседей обойди. Зови, агитируй, языки им точи. Второе, чтобы за наших людей руки поднимали. Вот какая будет установка партии.
Кто-то выразил сомнение:
– Не послушают нас, пожалуй. У Филиппа агитация сильнее.
– А я разве сказал, что слабая у него агитация? – повернулся на голос Семен. – Так что же теперь, панику разводить? В кусты от драки бежать, вопить: Филипп силен, сдаюсь?! Нет, кулаки надо крепче сжать. А потом – не одни мы будем. Вот я бедноту созову, середняков, которые посознательнее, – потолкую. На поддержку нам представитель от волостного исполкома придет. Сила!..
– Еще такой будет вопрос, – поднялся Сергунька Дерябин. – Не знаю, как тут выразиться… Это я понимаю, – кулаки для нас самая злейшая крапива. Бороться я готов. Только развития не хватает. Вот недавно хозяин мой Никишка Каплин такую мне задачу преподнес. У вас, говорит, концы с концами не сходятся. Допустили вы зажиточных, торговлишку разрешили. А сами народ ими пугаете, как чертями болотными. В газетах страшнее страшного рисуете. Голоса у них отбираете. Допускать, говорит, так везде допускать. Тогда и кончится вражда в народе.
– А ты ему что?
Сергунька поднял голубые честные глаза, – он никогда ни в чем не врет, – и откровенно признался:
– Сказал, что не знаю. Спрошу других – отвечу.
– А он?
– Посмеялся надо мной: какой же ты вожак, коли сам средь чистого поля плутаешь.
– Силен, силен! – несколько раз торжествующе повторяет Гасилин, будто радуясь, что Каплин припер Сергуньку к стенке. – Это он удочку тебе закидывал, приманку бросал. А ты клюнул. Любимая у них привычка. С ответом можно и не найтись, главное – привычки их раскусить. Тогда никакие подковырки не страшны. Я бы его как кнутом отхлестал. Что же, и допустили! Торгуй, если хочешь, паши, сей больше. Самому лень – работника найми. И это тебе позволяем. Только перед государством повинности справляй, все до копеечки плати. Государству деньги нужны, хлеб нужен. И над батраками не дадим Каплину измываться. Допустим Никишку, да не ко всему. Пусти его к власти – опять на шею нам сядет. Вот тогда-то настоящая вражда в народе и начнется… Это ничего, Сергунька, что ты ответить не сумел, – успокаивает пастух. – Другой раз ответишь. Шишки тебе на лбу набьет Каплин хитрыми вопросами, вот и научишься. Учиться бы в кружке нам, ребята. Да вот беда горькая – руководителя нет. Сам я не гожусь, слабоват. Из волости бы кого заполучить… Удовлетворен ты моим ответом?
Сергунька кивает:
– Понял. Теперь и другим объяснить могу.
Чеботарев за это время успел составить начерно план комсомольской предвыборной работы, каждому записал отдельное задание. План единогласно приняли.
За окнами уже посинело. В лампе кончается керосин, фитиль потрескивает, огонек чадит, прыгает.
– Теперь по домам, ребята! – Пастух потягивается, словно его ломает лихорадка.
На улице морозит, пасмурно; небо дышит снегом. Вот-вот падет настоящая зима. Гасилину идти по пути с Сергунькой. Шагает Семен быстро, широко, занятый какими-то думами: голова у него опущена. Сергунька еле поспевает за ним, норовит забежать вперед, заглянуть в лицо.
– Семен Садофыч, а Семен Садофыч!..
– Чего ты?
– Я вот о чем думаю, только высказать при всех не решился. После случая с Анкой трудно нам будет девчат в ячейку завлекать. Сплетни теперь пойдут. Дескать, вон вы там чем занимаетесь. А на самом деле мы к хорошему стремимся. Правда ведь?..
– Правда, – согласился пастух и еще прибавил шагу. – Сплетни, Сергунька, как грибы, не долго держатся, а хорошее всегда останется. Вот грянет снег, в воздухе очистится, легче дышать будет…
Он вдруг остановился и так неожиданно, что Сергунька, оторвавшись от него, успел пробежать вперед.
– Ты вот что, – говорит Семен, – ты уж один иди, а я немного поброжу, проветрюсь. Нездоровится что-то.
Сергунька долго гремел на крыльце щеколдой. Наконец заскрипела избяная дверь, зашлепали в сенях босые ноги. Открыл, как всегда, отец.
Хотя и смутно, но уже можно было различить в избе бревенчатые стены, голый щелястый стол, несколько самодельных табуреток и в простенке – полку с Сергунькиными книжками. Но отец все же затеплил семилинейную жестяную лампешку, поставил на стол. Сам не садится, стоит, прислонясь к дверному косяку, босой, в длинной неподпоясанной домотканой рубахе.
Сергунькина отца зовут Самсоном. В свое время поп, словно в насмешку, выбрал ему такое имя. Самсон Федулович Дерябин ни с какого бока не похож на библейского богатыря. Ростом, правда, вышел велик, но костляв и тощ непомерно и весь какой-то нескладный. Кости у него выпирают всюду: на ключицах, на плечах; рубашка на спине высоко вздернута худыми лопатками; штаны на острых коленках болтаются, как на палках. Односельчане давно сказали про Дерябина: «Куда ни тронь – везде одни кости да хрящи, а мяса не наросло». И прозвали Самсона Хрящом, и все, будто сговорившись, позабыли настоящее его имя. Он на это не обижается, добродушно говорит, показывая в довольной и широкой улыбке свои желтые зубы: «Ты меня хоть горшком зови, только в печку не ставь. Пощупайте-ка, братцы, – у меня и на ягодицах мяса нет, голые кости. А зачем мне мясо? На мягких стульях нам не сидеть, на пуховых перинах не лежать. Мослы меня и спасли: когда белые шомполов выдавали, так я и не ойкнул».
Позубоскалить дядя Хрящ любит и над собою и над соседями. Но злых насмешек не выносит, достоинство свое блюдет. Если заденет кто сверх меры, сумеет за себя постоять. В Усладе его уважают за лошадиное трудолюбие. Свое хозяйство у Самсона дырявое – так он на все руки мастер: по зимам нанимается к зажиточным возить сено, колоть лед для погребов, убирать со двора навоз; по летам – караулит чужие сады и бахчи, роет колодцы, жнет, косит. Если уж Хрящ взялся за какое дело, можно быть спокойным. Жидкой своей, рыжеватой бороденкой он треплет на всякой работе круглый год. Но достатка в доме не прибавляется. Лошаденка у Самсона ледащая. Сам он зимой и летом таскает замасленный короткий овчинный пиджак, подпоясанный издерганным до ниток кушачком неопределенного цвета, и толстые от бесчисленных заплат холщовые штаны; на ногах у него – широкие кожаные опорки, на голове – облезлая шапчонка. И только в сильную зимнюю стужу или по зимним же праздникам да торжественным случаям, когда на свадьбу родня позовет, а то на сход надо идти, – он обувается в высокие неизносимые белые валенки с красными разводами, рязанской кустарной валки, подшитые множество раз.
Все еще подпирая плечом дверной косяк, Самсон с ласковой усмешкой говорит сыну:
– Что, делегат, опять засиделись? – Когда речь заходит о каких-либо общественных делах, в которых участвует Сергунька, Самсон всегда называет его делегатом.
– Засиделись, – подтверждает Сергунька. – Вопросы очень серьезные были. – Он ищет голодными глазами по столу, по лавке, стоящей возле печки.
– Небось уж распределили меж собою, кому наркомом вскорости быть, кому в самом главном президиуме сидеть?
– Всегда у тебя какие-то ненужные шутки. Нашел чем шутить.
– Дело тоже шутку любит. С ней веселее в ногу шагать. Ты не зазнавайся. Я ведь тоже рядом с вашим братом сидел. Хоть и беспартийный, а в президиум звали. Орел был!
– Когда-то это было. А теперь порастерял перья.
– Давненько было, но помнится. И не все еще перья растерял, в шапку воткнуть найдется. – Хрящ почесывает пяткой левую ногу. – Есть, поди, хочется? На шестке – горшок с пшенной кашей да кислое молоко. Размешай и ешь. Ты бы к хозяину, к Каплину, зашел подправиться. У него, думаю, кусок-то пожирнее. Особенно к рассвету.
– Подавись они этим куском! – сердито отвечает Сергунька. – Несешь ложку, а тебе в рот смотрят, не больно ли полная. В горле эта ложка дерет. Свое хоть жиже, да слаще. Ты вот все блажишь, а испробовал бы, какой горький чужой каравай.
Самсон начинает выдергивать из рыжеватой своей бородки волосы и похрустывать ими на зубах. Со стороны на это не очень приятно смотреть, но у дяди Хряща такая уж привычка: как расстройство на сердце, сейчас же принимается выщипывать и жевать и без того тощую бороденку.
– Нет, милый, пробовал я тот кусок, – уже серьезно говорит Самсон. – Знаю: жесткий, колючий. Что же теперь поделать? В богатом нашем хозяйстве мне и одному делать нечего. Жуй у чужих людей, тянись. Скоро, может, сами в гору пойдем.
– Тянусь, – отвечает Сергунька, зачерпывая полную ложку.
Хрящ смотрит, как расправляется с кашей сын – единственная надежда и радость, и на сердце делается теплее. Весь в отца. Волосы светлые, с рыжинкой, глаза тоже отцовские, голубые, только не успели ни выцвесть, ни помутнеть. Работяга парень растет.
– Отцу год прибавится, а парнишка на вершок вытянется, – бормочет Хрящ.
– Чего ты там приговариваешь?
– Спрашиваю, делегат, о чем заседали?
– Закрытое же собрание было. Порядков не знаешь, что ли?
– А ты открой отцу. Я болтать лишнего не люблю.
Сергунька откладывает ложку, отодвигает пустой горшок.
– Насчет перевыборов Совета обсуждали. Мнение у нас такое: Окулова надо из председателей выпереть.
– А кого ставить будем?
– Это пока не спрашивай. Вот Семен соберет вас, объяснит, если будет такая установка.
– Пастух?.. – Самсон опять щиплет бородку. – Гляжу я на него и все больше думаю: чем-то на нашего покойного матроса Рыкунова смахивает, такой же оборотистый. Только тот тверже был – железо! Ну, и этот подрастет, в плечах окрепнет… О чем же он с нами говорить будет?
– А ты приходи, услышишь.
– От других не отстану, если позовут. Речей я длинных не люблю. Если разведет доклад – уйду. Бывало, матрос скажет, отрубит – и все ясно… Э-хе-хе, матрос, золотой орел! Не дали ему белые звери пожить…
Он идет к маленькой боковушке, где за ситцевой занавеской спит жена, приостанавливается:
– Махорочки, сын, не найдется щепотку?
Сергунька вскидывает на него недоуменный взгляд:
– Ты что?.. Я же не курю.
– Ну! А я думал – уже разговелся.
– Спи, – недовольно ворчит Сергунька, укладываясь на лавку. – Мне часок вздремнуть да за сеном Каплиным ехать.
Но Самсон растревожен, ему уже не до сна. Он всовывает босые ноги в обрезни и, мягко шаркая, идет во двор, под навес, дать сенца лошаденке. Скоро запрягать, – у соседа своя кобыла вот-вот ожеребится, и он попросил Самсона свезти на мельницу пяток мешков ржи. Почему не отвезти, – все-таки полтинник подработаешь.
