Текст книги "Ледолом"
Автор книги: Кузьма Горбунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)
– На учет в волкоме я поставился в день следования из части.
– Знаю.
– Тогда – все.
И, не тратя больше слов, Конушкин направился к столу открывать собрание.
Ближе к столу сидели те, для кого вступление в артель – дело решенное. Кроме Семена и Анки, тут были Самсон Дерябин, рыбак Пилясов, кузнец Порохин, тетка Павлина, Ванюшка Чеботарев… Подальше держались люди вроде Корнила Лущилина, которым хотелось сначала осмотреться, послушать других. Дядя Корнил, хоть и наступили теплые дни, все еще не снял затасканной шубы с торчащими из дыр клочьями черной и белой шерсти. Он сидел чуть на отшибе, поближе к выходу, в разговоры ни с кем не вступал и часто поглядывал на дверь, словно примериваясь, как удобнее сигануть, не споткнувшись о порог, в том случае, если разговор примет нежелательный оборот. Между печкой и дверным косяком, почти не видимый для других, устроился Ситнов.
Гордей Конушкин, прежде чем начать недлинную свою речь, внимательно оглядел собравшихся, словно пересчитал. Увидел на задней скамейке Тулупова, тихо сказал сидевшему рядом секретарю собрания Сергуньке Дерябину:
– Запиши: явился Авдей Пахомыч.
Потом он снял буденовку и, слегка прихлопнув ею, положил на стол.
– В частных беседах я подробно объяснял будущую цель нашей артели. Это есть выход из крестьянской бедности и первый шаг к богатому социализму. Лично я и многие вместе со мной – другой дороги не видим. Поодиночке из нужды не выползешь. Так убедило меня командование, когда вручало документы демобилизации. И я этот наказ выполню! Так что повторяться не буду. Повторяться некогда. Из поля весной пахнет. Чуть успеем под протокол оформить артель, выбрать правление и придумать название. А там отметим регистрацию, где положено, с благодарностью примем от государства обещанную подмогу – и пахать!
Он вынул из-под буденовки лист бумаги, зачитал список:
– …Таковы девять хозяйств – начинатели артельной жизни. Кто еще желает к нам присоединиться? Ворота широко открыты!
– Входить широко, да выходить узко, – заметил Авдей Тулупов.
– Вон в Ключищах некоторые и хотели бы обратно, да ноги не вытащат – слишком глубоко залезли.
– Так, так! – послышались голоса с задних мест. – У Авдея что ни слово, то рубль серебром.
– Интересно! – воскликнул Конушкин. – Товарищ еще и шага к нашим воротам не шагнул, а уже поглядывает – есть ли обратная лазейка. Конечно, таким всюду тесно покажется.
– Нет, – твердо ответил Тулупов, – я уж если шагну, назад не поворачиваю. Покойник отец почти что насильно меня из дома выделил. Дал мне старую дедову избу, а сам в новую перешел. Потом упрашивал: вернись, чего в гнилье живешь. А я сказал: дорогу забыл.
– Чего ж теперь других с пути сбиваешь?! – не удержался пастух. – Ты здорово помогал мне Гафарова ревизовать, до всех его закорючек в бумагах добрался. Ага, говорил ты ему, по-арабски записано. По-русски переведи. Он переведет, и получается ясно. Вот и растолкуй, Авдей Пахомыч, на русском языке: обо что ты споткнулся – дальше с нами не идешь?
Тулупов встал, видимо собираясь говорить всерьез. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, остался в розовой, чисто выстиранной рубахе, плотно облегавшей и широкую грудь, и бугристые плечи.
– Растолкую, Семен Садофыч. Пришло время растолковать. Готов с тобой и дальше идти. Пригляделся к тебе – ты, видать, крестьянству верный служака. Да ведь надо глядеть, куда ступить. У меня – кобыла со стригунком и корова с подтелком, а у тебя – кнут с дубинкой. Ну-ка взвесь!
– Дубинка тяжелее потянет, – подмигнув, вставил Корнил Лущилин и так резво дернул плечом, что ветхий шов шубы лопнул, образовав новую прореху.
– А вот в это ты, Авдей, веришь? – Пастух вытянул сжатые жилистые кулаки. – Они что, заработать не смогут?
– Надежные руки! – отозвался Тулупов. – Только на пашне я тебя еще ни разу не видел.
– Научи!
Тулупов посмотрел на него исподлобья проницательными глазами, осуждающе мотнул головой.
– Я учи, а кобыла в борозде стой или от нечего делать мух хвостом отгоняй?
– Золотой! – вмешался Дерябин. – Не хвались ты своей кобылой. Я ведь тоже мерина с собой веду.
– Председатель, – веско возразил Авдей, – твоего мослатого мерина на живодерню надо вести, а не в поле. Запряги-ка его в плуг рядом с моей Серой! Моя постромки оборвет, а твой голодные зубы на траву ощерит.
– Пароход, а не кобыла, – подтвердил Лущилин.
С места вскочил возмущенный Ванюшка Чеботарев:
– Слово! Это же, товарищи, какая-то насмешка! Дядя Авдей до последнего процента все наперед хочет высчитать.
– А как же иначе? Тут, Ваня, не гармошкой играем, а вот чем. – Тулупов согнутым пальцем постучал себе по голове.
Семен тихонько подошел к Ситнову, все время молча сидевшему в своем уголке, и, тревожась за дальнейший ход собрания, сказал:
– Неправильно Конушкин ведет. Это не обсуждение получается, а спор с одним Тулуповым.
– Не согласен, – шепотом ответил Ситнов. – Очень правильно ведет. В этом споре все и решается. Серьезное дело мы затеяли или игрушки? Нам с тобой, и верно, терять нечего, а для Тулупова – вся жизнь. Ты только погляди, как ведет Конушкин. Головастый парень!
Ничего особенного пастух в Конушкине не заметил. Одно лишь увидел, что лицо у Гордея очень серьезное, напряженное. Слушая Тулупова, он как бы даже сочувствует ему.
В эту минуту раздался густой голос тетки Павлины:
– Наташа Каплина просит высказаться.
– Не Каплина она теперь, а Морозова, – поправила Анка.
– Это у меня по старой памяти вырвалось, – сказала Павлина.
Короткое свое слово Наташа зачитала по бумажке:
– «Как я теперь выделенная из семьи бывшего мужа одинокая женщина, прошу меня со всем хозяйством принять в коллективную артель. Обещаю трудиться изо всех сил. К сему: Наталья Константиновна Морозова».
Ванюшка нагнулся к уху пастуха, объяснил:
– Это я ей составил. Здорово? Мы так с Гордеем условились: если на собрании заминка, вперешиб этому для поднятия настроения пустить Наташу. Сейчас должен Самсон Федулыч выступить. Политично продумано?
Семен хотел было ответить, что выдумка ему не нравится, в ней какая-то фальшь, но тут поднялся длинный Дерябин и торжественно проговорил:
– Я высказываюсь по доверию пребывающего в отлучке Федора Федосеича Пряхина. Он наказывал перед уходом: если без него произойдет такое собрание, то передать вот эту заявку о вхождении в артель. Передаю!
Подгибая костлявые ноги и оставляя на полу следы от промоченных валенок, Самсон подошел к столу и положил перед Конушкиным сложенную бумажку.
Прежняя тоскливость охватила пастуха: «Если бы Федосеич только «пребывал в отлучке»…» Последним приветом издалека, откуда уже не возвращаются, показалась Семену эта беленькая бумажка. Он тряхнул головой, отгоняя тревогу, и тут же испытующе и недружелюбно поглядел на Дерябина: «Ох, вроде как дрогнула у тебя рука, когда передавал заявление».
– Итого артель сложилась из одиннадцати домов, – объявил Конушкин, вставая и для чего-то перекладывая буденовку на другое место. – Что вы в дополнение желаете просить, Авдей Пахомыч?
Тулупов все еще не садился, по-видимому считая, что разговор свой он не кончил.
– Хотел бы подробнее узнать, Гордей Артамоныч, какая нам от государства будет подмога!
Слово «нам», произнесенное усладовским разумником скорее всего по обмолвке, заставило людей переглянуться, а Корнил Лущилин украдкой скосил глаза на дверь. Авдей как будто уже склонялся на сторону артельщиков.
– Вот те на! – подпрыгнул на месте Дерябин. – Он уже подмогой интересуется. Скажи мне, местному представителю власти, что ты сам государству обещаешь?
– Я власти ни копейки не должен, – раздельно произнес Тулупов. – Все повинности и налоги честно справляю.
– Тебя, золотая голова – серебряные плечи, спрашивают: чем впредь будешь служить? – настаивал Дерябин.
А Конушкин добавил:
– Я частично объяснял тебе, Авдей Пахомыч, какая будет подмога, а в подробностях еще и сам не знаю. В подробностях зависит от того, сколько у нас наберется личного состава. Ротный котел варится не для отдельного аппетита, а из фактического наличия едоков. Чем вы на это возразите?
Тулупов ничего не мог мудрее придумать, как обратиться к Корнилу Лущилину:
– Ну, сосед?..
Тот зябко повел плечами:
– За тобой слово. Ты у нас всему голова.
– «Голова», – грустно усмехнулся Тулупов. – Привыкли – Авдей за все отвечай. Потом с него же и спрос. А если голова мозгами разошлась? Ведь тут что решается!.. И с кем решается! – Он оглядел собрание. – Кого я из пахарей вижу? Ну – Самсон Федулыч, знаю, сам запряжется, если мерин не потянет. Этот понимает, чем земля пахнет. Ну – Гордей, он с машиной управится, коли схлопочет. Еще несколько таких наберется. А остальные – стряпухи да рыболовы, божьи удачники…
– Стоп! – поднял руку Конушкин. – Вопрос к собранию. Тут Авдей Пахомыч себя передовым работником считает. Слов нет, ценим, умеет. Меня еще почтил. Спасибо. Остальные, он сказал, – божьи угодники…
– Удачники, – поправил Тулупов. – Надо же слушать. Удачей кормятся.
– Понятно. Выходит, дешевенькие мы люди, легкие, пух-перо. А вот гражданин Тулупов дорого стоит. Он строиться задумал. У него все в своей цене. Пусть другие в землянках живут, если в одиночку выбраться не могут. А мы не так. Мы строиться всем миром будем. Друг другу поможем, если кто не потянет. Да и ты, я думал, от подмоги не откажешься. Как смотрят присутствующие?
Обмахивая бороду кожаной опаленной рукавицей, кузнец Порохин загудел:
– Заносчивый ты человек, Авдей! Да если я тебя не подкую, не ошиную, ты ни зимой, ни летом шагу не ступишь и в новую избу не переберешься.
– Не о тебе речь… – начал было Тулупов.
– Значит, обо мне?! – подал тонкий голос Евграф Пилясов. – Эх, Авдей! Помнишь, на праздник ты у меня осетренка купил? Что ж, думаешь, эту рыбину я, как теленка, хворостиной, в сетку загнал? Да ее следить надо было, знать, где она бытует. А ты в дождик и ветер на лодке мотался? Студеную воду сапогами и ртом хлебал? У тебя кости ревматизмом ломало? Это вот слышал? – Евграф вытянул руку, согнул и разогнул пальцы, и все слышали легкий, сухой треск. – Так-то, Авдей! А плохо тебе будет, если мы артели на пашню сома привезем?..
– И наварим и нажарим! – добавила тетка Павлина.
– На всю зиму насолим и насушим! – вставила свое слово Анка.
Тулупов еле успевал оборачиваться из стороны в сторону. Спорить было невозможно, всех не перекричишь, у каждого – своя, добытая в труде, правда. А тут еще Конушкин сказал такое, что и отбить нечем:
– Хорошо! Ты, Авдей Пахомыч, сильный знаток по земле и колосу! Признаем! Так и будь ты у нас вроде за агронома. Командуй, подсказывай!
– Просим! Берись! – раздались возгласы.
И когда наступила тишина, Тулупов опять спросил Корнила:
– Как, сосед?..
Лущилин уже стоял на пороге, ерзал спиной по косяку, словно чесалось между лопатками. Он все ждал, что вот сейчас Тулупов рассердится наконец и уйдет, а ему, Корнилу, со спокойной совестью и соблюденным достоинством, можно будет податься следом. Но Тулупов не уходил. Был он не такой человек, чтобы пятиться перед крутой канавой или опускать руки, если уж замахнулся.
– Корнил, – позвал Дерябин, – голубь-воркун! Помнишь, как ты жаловался на Филиппа – пол-огорода он у тебя отхватил? Теперь улеглась твоя корова, есть где хвост ей протянуть?
– Улеглась, – сказал Лущилин, оторвавшись от косяка.
– Ну, смотри, впредь уж на себя пеняй. Артель зевать не будет. Ту мягкую землицу, за Пологим долом, мы себе востребуем. Каплиным больше ее не отдадим.
– На то артель! – поддакнул Конушкин.
Корнил промолчал. А Тулупов снял со спинки стула свой пиджак, встряхнул. Одевался он медленно, а одевшись, начал застегиваться на все пуговицы, будто предстояла долгая дорога. Все следили за его движениями. Авдей слегка хлопнул себя по бокам и проговорил ровным голосом:
– Пиши! Меня и Корнила. Я за него в ответе. Только – уговор… – Он вскинул курчавую голову, ладно посаженную на широкие плечи. – Чтобы работать! А то я человек горячий – кнутом не только лошадей огреть могу.
Конушкин сдержанно улыбнулся.
– До этого, Авдей Пахомыч, не допустим… Итак, на сегодня образовалось тринадцать хозяйств. Число несчастливое. Но мы в плохие приметы не верим, а только в хорошие.
Откуда-то из полутемного угла вынырнул маленький Терентий Пазухин, с растрепанной пегой бородкой, в стеганой кацавейке, крытой серой мешковиной, в сбитом набок старом картузе с высоким околышем, – вся Услада знала, что Терентия этим картузом наградил Силаев за многолетнее батрачество.
– Для удачного числа меня запиши! – громко прокричал Пазухин.
– Для числа или работать? – спросил Конушкин.
– Силы небесные! – обиделся Терентий, голос у него высокий, пронзительный. – Да что вы, впервые видите меня? Всю жизнь по чужим людям мыкаюсь…
– Эх, Тереха! – грозно предупредил Тулупов. – Тут люди не мыкаться собрались, а в борозде ходить. Я тебе под кустом лежать не дам. Слышишь? Мы пока о дележе речь не заводим: сначала заработать надо. Но наперед говорю: что зачерпнешь, то и хлебнешь. В чужую ложку не заглядывай.
С общего согласия в правление артели выбрали Гордея Конушкина, Тулупова и пастуха. Конушкину поручили завтра же снаряжаться в Сарынь, чтобы хлопотать о помощи в обзаведении хозяйством. О названии артели тоже не спорили. Самсону Дерябину пришла хорошая мысль.
– Чего мудрить, – сказал он, – так и назовем: «Услада». Пусть наша жизнь будет усладой.
Напоследок Конушкин попросил:
– Может быть, товарищ секретарь волкома нам пожелание какое выскажет?
Ситнов выступил на середину, сунул руки за пояс, заговорил вполголоса, словно беседуя с кем-то один на один:
– Что я могу добавить, друзья? Ничего. Сидел, слушал, учился у вас. Особо хочу поблагодарить Авдея Пахомыча за его разумные и честные слова. Не очертя голову он шагнул в новую жизнь: прикинул, взвесил. Так и надо. Пожелаю вам удачи в труде, мира, первого хорошего урожая. Партия и государство, конечно, помогут вам стать на ноги. Но главное от вас самих зависит. Будете еще и спорить, и ругаться, и даже, как сказал Авдей Пахомыч, в горячности можете и замахнуться друг на друга. Не без того. Но это семейные ссоры. Они забудутся, сгладятся… Поздравляю вас, товарищи, с новой жизнью! Пусть будет с легкой руки!
Расходились в мирном, ладном настроении. У всех было такое чувство, будто пустились в дальний, незнакомый путь, потому надо ближе друг к другу. Тулупов наказывал Гордею:
– Плуги сумей выбрать, если дадут. И к лошадям приглядывайся, не горячись.
Ситнов пошел отдыхать в хибарку пастуха, а сам Семен направился в сельсовет, чтобы запереться там и восстановить письмо в волком, дополнив его новыми фактами. С непонятной суровостью он позвал с собою Дерябина:
– Идем со мною. Разговор есть.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Семен долго не мог зажечь огонь в своей боковушке: ломались и гасли спички, не входило стекло в венчик. Еще в потемках Самсон виновато заговорил:
– Я уже догадываюсь, Сема, о чем толковать хочешь… Проездом забегал ко мне один человек из волости… Боюсь, опять не накаркать бы мне черной беды… Федосеича в Стожарах никто не видел.
Пастух молча продолжал возиться с лампой. Наконец трепетный желтый язычок осветил бревенчатые стены, низкий потолок. Дерябин стоял в углу, опустив длинные руки. Семен подошел вплотную к нему, угрожающе спросил:
– А если сторожа не допустили в Стожары?
– Тогда я думаю, что он не дошел, – невпопад ответил Дерябин.
– Ты чего дрожишь, чего трясешься? – не сдержавшись, крикнул пастух.
– Мне страшно стало, Сема! Он ведь до конца с нами шел. До самой последней точки шел. Нам не подыскать такого больше. Мне боязно!
– Боязно бывает тому, у кого совесть не чиста!
Самсон передернулся весь, но снес обиду. Пастух отвернулся, начал выдирать из паза между бревнами клочья меха. Не поворачиваясь, он тихо позвал:
– Дядя Самсон!
Дерябин шагнул к нему:
– Чего тебе, серебряное золото?
– Кто это с нами, дядя Самсон, четвертый был, когда мы Федосеича посылали?
– Четвертый не мог быть, орел, я хорошо доглядел… Ты, я, Конушкин – и больше никого не было…
Гасилин злобно заорал:
– Мог быть, мог! – Рука его судорожно обшаривает пояс брюк. – Трое и четырьмя могут сделаться…
Самсон испуганно отшатнулся от него:
– Милый! Опомнись! Это когда случается?
– А ты не знаешь? Скажу! Когда в одном двое сидят. Один слушает, запоминает и зубами скрипит, а другой во всем соглашается с тобой. В ком-то из нас при разговоре о Федосеиче двое сидело! Таких у нас знаешь как зовут? Предателями! Чтоб меня разорвало на тысячу частей…
Оба долго молчат. Слышно только отрывистое, с присвистом дыхание пастуха. Самсон пытается что-то сказать, но ему не сразу удается это. У него, словно в параличе, отваливается нижняя челюсть. Он ладонью руки прижимает ее, говорит коснеющим языком:
– Сема, таких убивают до смерти. Ты что мне сейчас сказал? Этак говорят, когда от горя не чуют, есть на плечах голова или нет… Когда голова оторвется в горе от плеч и пойдет чадить по кабакам. Когда все тело в огне. Сема! – горько кричит он. – Разве я думал, что тебя может так оседлать горе? Мне потому и трудно простить тебе эту обиду.
Справившись с волнением, Самсон продолжал уже более твердо:
– А ежели тебе на мои слова наплевать, то что же… пришей меня к этой стенке. Но потом будь храбрый, Сема! Осмелься заглянуть в мои дохлые глаза и сказать: эти зенки сидели во лбу подлющей головы…
Гасилину стыдно за то, что так грубо и несправедливо обидел друга. Он схватил обе руки Дерябина, прижал к своей груди.
– Дядюшка! Это верно, что я головы не почуял. Ты уж прости. Не сдержался. Ну! Горевать некогда… Иди, иди, отдыхай. Шум подымать зря не будем, подождем еще денек-другой…
Но Самсон не уходит, переминается у двери. Он лезет за пазуху и вынимает бумажку, завернутую в красную тряпицу:
– Я знаю! Ты мне не до конца веришь: я все еще не в партии. Вот написал заявление, прими…
Пастух берет из его рук бумажку так бережно, словно это легчайшая пушинка. Он прячет заявление за подкладку кожаного картуза.
– Дядя! Друг старый до могилы! Теперь нас трое будет. Потом Анку примем. Ох, здорово! Давай поцелуемся…
Они обнимают друг друга. Пастух целуется очень крепко, а Самсон, кажется, даже плачет молчаливыми слезами длинноногого растроганного ребенка.
Оставшись один, пастух прошел в общую комнату и уселся за стол. Но ему не сразу удалось приступить к письму. В дверь осторожно постучали.
– Кто там? – тревожно спросил Гасилин.
– Открой, Семен. Это я.
Вошла Анка. Она щурится на огонь, говорит, будто оправдываясь:
– Чего-то не спится. Прошлась…
– Нехорошо так поздно одной, – отвечает Семен, не глядя на нее. – У меня тут дело…
– Я ненадолго. Сейчас уйду… – Помолчав, спросила тихо: – Семен, у тебя кончилось вчерашнее настроение?
Гасилин устало махнул рукой.
– Одно кончилось, другое началось. – Он нечаянно посмотрел за печку и вздрогнул: там лежат пересохшие прутья и лыки Федосеича.
– А мне настроениям некогда поддаваться, – продолжает Анка. – Знаешь, что я хотела сказать? Дедовым коркам подходит конец – все подъела. Надо их самой добывать.
– Мои дела не лучше, – равнодушно отвечает пастух. – У меня, как говорится, ни шерсти, ни молока. Ныне у одного пообедаю, завтра у другого… Как-то все перебиваюсь…
– Чести немного. Понял? Что будем делать?
– По правде сказать – не думал…
– А меня сын заботиться заставляет.
Пастух вскочил, резко бросил:
– И чего же ты надумала?
Анка повернулась и молча пошла к двери. Уже не помня себя, пастух говорит вслед ей злые, полные желчи слова:
– Может, ты так рассудила: чтобы сына кормить, мне самой кормильца надо. Семен – парень здоровый. Не пойдет ли он ко мне в мужья и работники? Нет, хозяюшка, спасибо! Я тебя в дворницы брать не собирался, но быть мужем, чтобы только чужих детей кормить, – не согласен! Спасибо! – кричит он.
– Прощай, Семен. Глупость у тебя не выветрилась. Я к тебе первая подошла. У меня нет злобы. А ты что? Нет, нельзя тебе верить…
Он догнал ее у двери, больно схватил за руку:
– Нюрка, погоди же! Я зря сказал. Это не я, а обида говорит. Разбежаться в разные стороны мы во всякое время сумеем. Пойми хорошенько, – никак не могу вытряхнуть обиду на тебя из-за Яшки… Ты дай мне перекипеть. Не напоминай мне Яшку. Не трави! Помягче, Анка. Я не прощенья просить заставляю, а помягче ко мне… У меня тогда скорее перегорит.
Анка качает головой:
– Это не так. Что толку – помягче? Обман! Ты сам обломай рога своей обиде. Тяжело, конечно. А ты сумей. Вот тогда я поверю. Мне ведь тоже нелегко, Семен.
Пастух мнет в руках кожаный картуз и дико озирается по сторонам.
Анка заглядывает в его глаза, полные тоски, сомнения, растерянности.
– Тебе надо поспать, Семен, хорошенько… С Федосеичем неладно? Да? Ну, вот и поспи! После сна хорошие мысли приходят. Молчи! А на такого на тебя мне глядеть больно… Это разве дело? Я комсомолка, ты кандидат партии, и мне приходится тебе правду втолковывать! Про быт говорим. А сами что? Кто нас слушать будет?
После долгого молчания пастух поднял голову, смущенно спросил:
– Ты о том, чтобы порыбачить вместе? На куски подработать?
– Надо, Семен. И тебе и мне надо. Ведь ты же не собираешься опять за кнут браться, верно? Теперь в артели другого дела хватит.
– То-то и есть, что артель… Как тут начатое бросить?
– А Конушкин?.. Он сумеет. Зря, Семен, думаешь, что ты один всему голова. К тому времени люди пахать начнут. А мы на недельку съездим, рыбы им наловим. Евграф тоже собирается.
– Не знаю как, – сомневается Гасилин. – В веслах я не очень мастер. Прогонишь, пожалуй.
Анка примиренно и ласково рассмеялась.
– Стараться будешь – не прогоню. Ну, успеем еще срядиться. Ты не провожай меня, Семен, не дежурь всю ночь у окна. Мы с теткой Павлиной ночуем.
И опять Гасилин остался коротать ночь в сельсовете. Ситнов уезжает рано, надо успеть приготовить ему материалы. И снова развертывается перед пастухом длинная цепь усладовских событий – то радостных, то мрачных, начиная с того дня, когда он впервые зашел в Совет и увидел издевательства кулацкой шайки над беднотой, кончая сборами и отправкой Федосеича в Стожары.
По уговору, Федосеич, соблюдая полную осторожность, должен был отправиться в Стожары утром в четверг, затемно. А он вышел в пятницу, после завтрака, когда уже рассвело.
В Стожары из Услады ведут две дороги: одна главная, «столбовая», хотя вдоль нее никаких столбов – ни верстовых, ни телеграфных – нет, а только понатыканы вешки, другая вьется по правому берегу Кубры. Эта дорога более короткая, но почти не наезженная, пользуются ею только любители быстрой езды. Федосеич, преследуя свой умысел, двинулся берегом речки.
Правым крутым берегом Кубра обрезает усладовские гумна около самого села и тут же, за гумнами, вливается в Волгу. Речка не широка, но местами, на яминах, дно у нее глубокое; вода в ней холодная, родниковая; течение быстрое, на крутых сувотях и водоворотах не замерзает даже в самые жестокие морозы; зимою над полыньями всегда курится тяжелый, седой туман.
В коротком чапане, ловко подпоясанном свежей мочальной веревкой, в новых лаптях и плотнехонько пригнанных онучах, Федосеич, очень похожий на тяжелый, аккуратно связанный сноп, шагает неторопливо, размеренно. В Усладе солнце уже пахнет весною, а здесь, по берегам Кубры, еще лежат глубокие снега, чуть тронутые желтоватым тлением. От речки тянет резким, недружелюбным ветерком.
Идет сторож не оглядываясь, подбадривая себя свистящим говорком:
– Тю-тю!.. Силы беречь надо. Бежать придется, может, пять верст, а может, десять – скоро они не отстанут, если уж погонятся. Пойду шажком – силы останется больше…
На реке между высокими берегами – покой и тишина. Склизкая подмерзшая дорожка извивается вместе с Куброй.
– Я вам покажу… тю-тю!.. как Федосеич бегает! В пот вгоню!
Сторож представляет, как, ругаясь и задыхаясь, бессильно упадут на снег бегущие за ним преследователи, и совсем веселеет. Он даже решился оглянуться назад через левое плечо.
– Не видать. Видно, раздумали или испугались. А то бы пошли. Отчего не пойти? Ведь самолично понять вам дал, что в дальний поход направляюсь. Чего же еще? Думаете – дурак, в открытую пустился. Сами в дураках останетесь. Ни шута не видать.
Короткий зимний день. Солнце уже начинает припадать к горам. На реку с берегов падают темные тени. По склонам оврагов лежат отражения солнечных лучей, похожие на застывшие красные ручьи.
– Скоро лес! Лесом я плохой бегун. Однако померимся, если чего…
Федосеич опять оглядывается. Позади – пустынная снежная дорога и знакомая далекая усладовская гора. Сзади медленно ползет низом волна легкого тумана, обещая к вечеру непогоду.
Нечаянно Федосеич посмотрел на левый берег Кубры.
Там, верстах в трех позади, на снежной целине смутно маячат двое. Вот они остановились. Потом один перешел на правый, Федосеичев, берег. И оба торопливым догоняющим шагом пошли вровень друг с другом.
– Тю-тю!.. – тревожно свистит Федосеич. – На дорогу смотрю, а на тот берег и ума нет взглянуть! Эх, какой дурак!
Он останавливается, подтягивает подпояску, перевязывает оборы на онучах…
Те двое тоже остановились.
– Тю-тю!.. Мы вас сейчас попытаем.
Сторож тронулся очень тихим шагом. Сзади еще больше прибавили хода. Федосеич затрусил мелкой рысцой. Те побежали изо всех сил. Тогда старик последний раз остановился, из-под руки вгляделся в преследователей.
– На левом – Гурий, на правом – Авива. Ну, пошел! Лови! – лихо гикнул Федосеич.
Он сдвинул на затылок ободранную шапочку, глубоко вобрал в грудь воздух и начал ровно семенить ногами, через каждые двадцать сажен прибавляя скорость. Каплины бежали, нелепо размахивая руками, болтаясь из стороны в сторону. За крутым поворотом, когда братьев не стало видно, Федосеич низко пригнулся и понесся во всю прыть – так, что в ушах начал посвистывать ветер. Бежит сторож легко, будто и не касаясь ногами снега. На бугре он остановился, оглянулся и рассмеялся: между ним и Каплиными снова было не менее двух верст.
– Побегайте годочков десять, тогда, может, и угонитесь. Теперь мы… тю-тю!.. отдохнем.
Подпустив преследователей на версту, он постепенно перевел шаг на рысь, потом весело крикнул:
– Аллюру три креста!
Опять пригнулся и понесся. Здесь дорога ровнее – бежать легче. В ста саженях воздвигается черная молчаливая стена леса. Вдруг Федосеич с разбегу остановился, испуганно замер на месте: из лесу вынырнули еще двое и помчались навстречу ему. В заднем Федосеич узнал Самона. Но передний – нездешний. Коренастый, как и братья Каплины, в круглой шапочке, он бежит по всем правилам: голову отбросил назад, грудь выпятил, локти прижал к груди; под мышкой человек держит палку.
Сторож тоскливо оглянулся назад. Гурий и Авива тоже приближаются.
– Тю-тю!.. Как же это? Перехитрили, значит! Все «три святителя» здесь, да еще один на прибавку. Выходит – эти двое только загонщики, а из лесу настоящие охотники. Пожалуй, не попасть мне в Стожары, хоть в Усладу бы вернуться.
Он резко повернул обратно и направился прямо на Авиву.
– От одного вывернусь!
Самон и незнакомый разбежались в разные стороны, метя наперехват. Гурий с левого берега тоже перебежал на правый. Теперь все четверо сжимались в кольцо, Федосеич в середине.
– Стой! – крикнул Авива.
Но Федосеич несется прямо на него. В трех шагах сторож волчком бросился Авиве под ноги. Каплин кувыркнулся через старика и покатился под кручу берега. Гурия Федосеич обошел легко: он обманно метнулся круто в сторону, и, когда Гурий бросился вслед за ним, сторож опять выскочил на дорогу в прежнем направлении. Несколько минут он работал без перебоя ногами…
«Теперь ушел!» – радостно подумал Федосеич и на бегу оглянулся.
Братья отстали, но впереди всех мчался незнакомый в круглой шапочке. У сторожа стало сухо во рту; в висках и груди гулко колотится взволнованная кровь; в ушах стоит шум. Нечаянно на ноге распустилась онуча. Федосеич сорвал ее и отбросил в сторону. Но обора замоталась за ногу, и лапоть поволокся вслед за ногой. Потом лапоть зацепился за случайный пень. Сторож упал. Он оборвал обору и опять облегченно рванулся в бег. Незнакомый теперь саженях в двадцати. Он тоже выбивается из последних сил.
– Уйду, уйду! – задыхаясь, прокричал Федосеич.
Но в эту минуту человек сильно размахнулся и запустил в сторожа железной палкой. Федосеич ткнулся в жесткий снег, ободрав до крови лицо. Услышав позади себя тяжелые настигающие шаги и хриплое дыхание, он поднялся было на четвереньки, но преследователь схватил палку, подбежал и, крякнув, ударил сторожа по шее. Старик завизжал, как заяц, и опять ткнулся в снег. Уже лежащего незнакомый еще раз хватил сплеча палкой по сгибам коленок.
– Караул! – истошно завыл сторож. – Убива…
Подскочил Гурий и с разбегу пхнул его носком сапога по зубам. Сторож охнул и захлебнулся кровавой пеной.
– Мешок, мешок!.. – махнул подоспевшим братьям Гурий.
Торопясь и путаясь, они начали натягивать на старика широкий крапивный мешок. Остатком сознания Федосеич понял горький свой конец. Он произнес слабым, но ясным голосом:
– Что вы, как кошку? Или человечью смерть не можете придать?
Тогда человек в кубанке взял железную палку за тонкий конец, а толстым сквозь мешок ударил Федосеича по лицу. В мешке захрипело. Братья рассыпались в разные стороны.
– Гуляш, брось кровенить!
Но он, широко расставив ноги, начал бить палкой сторожа по голове, примериваясь и высоко занося руку. Мешок дергался все слабее. На нем проступили обильные кровяные пятна. При каждом ударе слышался глухой хруст.
Приблизился Гурий, взял мешок за углы и встряхнул его. Потом собрал край мешка в горсть и завязал веревкой.
– Не волоките по снегу, – вяло сказал Гуляш, – несите на весу.
Он шел сзади и заметал капли крови и следы.
Когда спустились к реке, уже начало смеркаться. Гуляш остановился на краю полыньи и, поглядев на небо, равнодушно проговорил:
– Ночью пойдет снег. – Помолчал, что-то вспоминая, и добавил: – Там лапоть его остался, принесите сюда. Тело не всплывет? – спросил он Самона.
– Нет. Мы наши места знаем. Теченьем утащит под лед, а там пусть всплывает.
Они заправили мешок под лед и толкнули. Вслед мешку о край полыньи плеснулась маленькая волна. Потом все начали мыть лица и руки. Гуляш с сожалением поглядел на липкую от крови железную палку и бросил ее в полынью. Самон полез в карман, вынул червонец и отдал Гуляшу:
– Остальное с Филиппа получишь.
– Полтинник за палку прибавь, – сказал Гуляш.
Гурий заворчал:
– Четвертака хватит.
– Брось торговаться! Я ведь не рядился с вами, сколько верст придется за ним бежать.
Спрятав деньги, Гуляш поглядел на братьев тяжелыми приказывающими глазами:
