Текст книги "Ледолом"
Автор книги: Кузьма Горбунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Анке никогда не приходилось бывать на съездах или конференциях, кроме как на усладовских собраниях. И ей показалось, что в волостном Народном доме, полном празднично одетых делегатов и гостей, происходит какое-то торжество, вроде октябрьской демонстрации, которую она однажды видела в тех же Стожарах.
Села Анка на крайнем стуле у самого окна, в предпоследнем ряду. Отсюда можно оглядеть весь зал, а за окном видна широкая и суетливая базарная площадь. Прямо перед глазами возвышается пожарная каланча с шестом на макушке, окруженная множеством груженых подвод. «Уж не тут ли когда-то убили Семенова отца?..» Анка вздрагивает. Ей не хочется думать о далеком мрачном событии. Лучше опять вернуться мыслями к пастуху. «Как он там?.. Посмотрел бы из своей каморки, где я сейчас сижу».
В зале слушали отчеты о работе волисполкома, земельного отдела… Но Анку больше всего занимает внешняя нарядно-торжественная картина. По стенам развешаны кумачовые полотнища с лозунгами. На сцене – длинный стол, покрытый темно-вишневым сукном. Чинные люди в президиуме что-то записывают на листках бумаги.
Особенно понравилось ей приветственное выступление от пионерской организации. Юноша в защитной гимнастерке, подпоясанный широким ремнем, с портупеей через плечо, говорил высоким звенящим голосом, а по бокам у него стояли двое голоногих ребят-горнистов в коротких штанишках, белых рубашках и красных галстуках, держа у колена серебряные трубы, с которых свисали яркие флажки. Едва кончилось слово приветствия, оба пионера враз вскинули свои трубы и звучно заиграли. Делегаты поднялись с мест и захлопали в ладоши. Анка тоже хлопала изо всех сил и думала: «Вот бы нашего Ванюшку так обрядить – в гимнастерку и ремни. Был бы авторитетный комсомольский секретарь. А то ходит в стоптанных валенках».
Ей становилось все веселее и радостнее. Что же, в Усладе она достаточно хлопотала и тревожилась, здесь вроде как можно дохнуть полной грудью, набраться бодрости. Наверное, и у других такое же легкое чувство.
В зале не нашлось знакомого человека, кто помог бы Анке настроиться на более серьезный лад. Иногда она, смутно беспокоясь одиночеством, оглядывалась по сторонам. Но кого тут, в свои девятнадцать лет, узнаешь среди делегатов? Вокруг – бородатые, солидные люди из других деревень и сел. Женщин почти не видно. Да и не подойдешь первая, не заговоришь.
Возможно, в таком состоянии она и просидела бы весь съезд. Но вдруг на сцену быстрыми шагами поднялся рослый парень в стеганом ватнике, с марлевой повязкой на голове. Он повернулся к слушателям, широко расставил ноги в больших армейских ботинках и обмотках и одним духом заговорил, наполнив зал громким голосом:
– Все же мало мы в докладах слышали о борьбе с кулаком! А борьба кипит такая лютая, что земля дрожит…
Анка насторожилась: вот – правильные слова! Оказалось, что это – селькор Антон Парамонов из села Ключищи, где организовался один из первых в волости колхозов. Этой осенью на колхозном гумне, принадлежавшем раньше ключищинскому церковному старосте Анкудинову, сгорел самый большой омет сена. На месте пожара пахло керосином. Парамонов заподозрил в злом деле старосту и послал заметку в уездную газету. Началось следствие. Однажды вечером, когда селькор возвращался из клуба, кто-то ударил его кирпичом по голове.
– Они покушаются на нас тупым оружием, а мы ответим им вот этим наточенным штыком! – Парамонов вынул из кармана ватника и показал карандаш. – Наше оружие сильнее!
«Везде одно и то же, – соображала Анка. – В Ключищах – церковный староста Анкудинов, у нас – бывший сельский староста Каплин. И выходки у них одинаковые… А вот селькора у нас в Усладе нет. Написать бы про Филиппа в газету… Буду отчитываться на ячейке о съезде, скажу об этом…» И вдруг ее ожгла нечаянная мысль: «А в чем отчитываться? Ведь ничего не слушала. Семен наказывал – записывай подробней. А я что?..» У нее даже похолодели кончики пальцев. Она беспокойно завозилась на стуле, тревожно оглядываясь вокруг.
Между рядами, тяжело ступая ботинками, проходил на свое место Парамонов. Одной рукой он поправлял повязку на голове, другой – засовывал в карман стеганки записную книжку. И все провожали его глазами. Плечи у Парамонова квадратные, – кажется, взвали груженый воз – и понесет; черты лица крупные и решительные. Анка тоже смотрела ему вслед. «Этот, наверное, все записал: и сколько земли надо весной засеять по волости, и где колхозы организовались… А у меня – ни словечка, ни циферки…»
Первым ее намерением было встать, подойти к Парамонову, – расскажи, как у тебя там записано?.. Но в это время из-за стола президиума поднялся председатель и объявил:
– Работу съезда прерываем до восьми вечера.
Делегаты двигали стульями, толпились в проходе, громко разговаривали. Анка ничего не видела и не слышала. «Тут люди работать собрались, а не по стенам глазеть. Понадеялись на меня в Усладе, выбрали, послали… Бежать от такого стыда! Сейчас же попросить лошадь… А кто даст? Съезд еще не кончился. Спросят: «Куда это ты, товарищ Воеводина, прежде времени собралась?» Пешком пойти в Усладу! Сказать ребятам: что хотите делайте, – ничего перед вами не оправдала, никакой я не государственный человек!»
Тут Анку кто-то тронул за плечо. Она испуганно встрепенулась. В зале уже пусто. Только на сцене мельтешат люди, что-то прибирают. Перед Анкой стоит человек средних лет, невысокого роста. Лицо – круглое, моложавое, чисто выбритое; губы чуть припухлые. Пиджак у него распахнут, под пиджаком косоворотка, как у Семена-пастуха, но не черная, а темно-синяя, и две пуговицы верхних на вороте не застегнуты. Он держит руки засунутыми за толстый, крученый и тоже синий пояс с крупными кистями. Выдернул одну руку, для чего-то потрогал мочку левого уха, – от замешательства или просто привычка такая. Потом переступил с ноги на ногу, сапоги слегка скрипнули, наверное, еще не обношены.
– Вы из Услады приехали? – Человек говорит вполовину голоса, но отделяет и закругляет каждое свое слово, будто печатает, и потому негромкая его речь звучит внятно.
– Из Услады, – рассеянно сказала Анка, все еще занятая невеселыми думами.
– Чего же такую молодую прислали?
– Вот и я из-за этого ругаюсь. Не нашли – кого постарше. У всех, видишь ли, дела много.
– А вы, значит, самая свободная? – Человек сдержанно улыбнулся, зубы у него под припухлыми губами ровные, чистые, без единого пятнышка.
– Дома и у меня нашлась бы забота, – говорит Анка, сердясь на себя, хмурясь и двигая бровями. – А вот здесь – не гожусь. Ничего не помню, не записала. Как теперь отчитываться буду? Понятно?..
– Выходит, слушали плохо?
– Совсем ничего не слушала. По сторонам глядела.
– Да-а, – задумчиво протянул человек и, словно не зная, что еще сказать, чуть склонил голову. Волосы у него черные, густые, но подстрижены коротко и стоят ежиком. Вдруг он тряхнул головой, блеснул узкими глазами: – Ну, это беда поправимая. Поможем вам отчитаться.
– Кто поможет? – вскинулась Анка.
Но он будто не услышал, продолжал свое:
– Что выбрали вас – правильно сделали. В Усладе о вас громкая слава идет.
Анка усмехнулась:
– Очень даже громкая!
– Я имею в виду не сплетни, а честную, хорошую славу. – Он особенно раздельно произнес последние слова. – Вы смелый человек, Анна Прокопьевна.
Никто еще не обращался так к Анке, и она, готовая проникнуться доверием, сказала:
– Нужда заставит – будешь смелая. – И сейчас же недоверчивый огонек мелькнул в зеленоватых ее глазах: – Вы кто такой – все расспрашиваете?
Он опять выдернул руку из-за пояса и потрогал мочку уха.
– Не знаете?
– Никого я здесь не знаю.
– Плохо мое дело, – заключил собеседник. – Значит, неважный я работник, если народ не знает. Как вы думаете?
Уже сердясь, Анка передернула плечами:
– Может, и так.
– Не хотелось бы… Я буду – Евдоким Федорович Ситнов, – назвался человек. – Не слыхали?
Анка быстро встала.
– Вы правду говорите?
– А что, не похож?
Анка разглядывала секретаря Стожаровского волкома. Примерно таким и рисовал его Гасилин в своих рассказах Анке. Вот откуда пошли у Семена и рубашка-косоворотка, и стрижка ежиком…
Ситнов взял ее за руку, потянул вниз:
– Вы садитесь, и я тоже сяду.
Он опустился на стул рядом, медленно говорил, разбирая спутавшиеся нитки на кистях пояса:
– Люди потому мало меня знают, что я и сам не успел к ним присмотреться. За три месяца на новой работе не очень-то много увидишь. На курсах секретарей нас одному учили, а в жизни получается несколько по-иному. Правда? – спросил он, словно проверяя себя. – С работой я должен справиться. Тогда и народ меня узнает. А вы в Усладе справитесь?
– Поможете, так справимся. – Анка никогда не думала о том, что ей кто-то в чем-то должен помогать, и сейчас у нее это вырвалось совсем неожиданно.
– Чем же вам помочь?
– Ну, какие-нибудь резолюции есть из уезда или губернии.
– Резолюций у нас хватает. Да ведь оттого, что бумагой перед носом помашешь, – дело не сделается. Тут на людей вся надежда…
Ситнов помолчал, что-то соображая, потом достал из кармана сложенную в несколько раз карту Сарынского уезда, развернул на коленях. Жирной красной чертой на карте обведены овальные границы Стожаровской волости.
– Вот! – указал Ситнов. – Пятьдесят три версты в длину, тридцать семь в поперечнике. Восемнадцать сел и деревень. Старые губернские власти по вороньему полету чертили границы волости. С одного конца до другого рукой не дотянешься. Тут и леса, и горы, и болота, и степь… Всего хватает. Одного только не было: человеческой жизни. Сотнями лет одни жили, как волки, другие – как зайцы. Считалось, что так и надо. Верно? Прежнему уездному начальству и дотягиваться не очень нужно было. Здесь кабак ткни, там церквушку, сюда урядника поставь. В остальном помещик распорядится. А нам во все концы надо руку протянуть – с книжкой, с газетой… На всю округу – партийное слово сказать: батраки, беднота, сбивайтесь в артели, кооперативы налаживайте, мосты, школы, дороги стройте… Да мало ли чего. А время нашего только десять лет прошло, и то половину воевали…
Короток зимний день. За окнами уже смеркалось. Вдруг на площади что-то часто застучало, и сейчас же в зале вспыхнул белый электрический свет. Анка даже зажмурилась. И в эти короткие секунды ей показалось, что все происходит во сне, – сидит рядом серьезный человек, говорит, как со взрослой, равной, заставляет думать обо всей волости, словно о своем доме. Никогда Анка не думала так напряженно. Неужели суждено ей вершить волостные дела? Ведь с малого началось – с комсомольских шумных собраний. И вот теперь столь круто меняется ее жизнь. Будто посадили Анку одну в лодку, оттолкнули от берега в незнакомую бурную реку и сказали: плыви, греби, сама выбирай путь. Сердце занимается!
Когда она открыла глаза, Ситнов складывал карту, похрустывая толстой бумагой. Лицо у него озабоченное; на округлых щеках и выпуклом лбу кое-где виднеются еле приметные синеватые крапинки. Он перехватил взгляд Анки, провел ладонью по щеке:
– Это – шахтерский уголек все еще не отмывается.
Потом указал на электрическую лампочку над головой:
– Вот и эти вещи надо всюду заводить. В Стожарах мы кое-как движок запустили. Веселее стало. Да ведь всем нужно. Народ почти что при лучинах сидел.
– И у нас в Усладе будет? – Анка представила, как озарятся и сразу станут просторнее неказистые помещения сельсовета, избы-читальни, школы.
– Обязательно будет! – подтвердил Ситнов. – Не шутки мы собрались шутить. С нас спросится план Ильича, не с кого больше. Успевай, поворачивайся!.. Вон их сколько – немереных квадратных верст. Разукрупнить бы волость, да работников не хватает. Знаете, много ли нашего актива на этих верстах? Сорок семь коммунистов вместе с кандидатами и девяносто четыре комсомольца. Это – считая и Стожары. Не густой фронт, правда?
– А у нас, – добавила Анка, – на полтораста дворов – семь комсомольцев и один кандидат партии.
– То-то и есть!.. Как же вы там?..
– Да ведь мы не одни, – опять неожиданно для себя сказала Анка. – Дядя Хрящ, Евграф Пилясов, кузнец Порохин, тетка Павлина, ну, Федосеича можно прибавить… Человек пятнадцать надежных наберется… И Тулупов к нам переходит.
Пока она считала, Ситнов смотрел на нее все радостней, и в его карих глазах как бы позолота заблестела вокруг острых зрачков.
– Видите, видите! – повторял он вслед за Анкой. – В Усладе – пятнадцать, в Загудаевке – двадцать… Сила! По волости целая армия наберется. Друг за друга нам крепче держаться надо. Вот и самая лучшая помощь. Никакой другой помощи не ждите. Подсказать – да, сумеем, посоветуем кое в чем…
Но подсказывал он, казалось Анке, мало, больше сам расспрашивал:
– Расшумелась Услада? Воюете?.. А Гасилин – что, передом идет?
– Люди поднялись – вот и пришлось воевать.
– Очень хорошо! – хвалил Ситнов, продолжая говорить вполголоса. – Мы с вами заодно думаем. Люди поднялись! Значит, наши сорок семь человек – не посторонние души в волости, не случайные, не пришлые. Сам народ нас вперед подтолкнул… Ну, а Филипп Силаев – как, крепко наседает?
Анка вспомнила наказ дяди Хряща – прежде времени не вдаваться в подробные разговоры об усладовских делах – и коротко ответила:
– Теперь мы его начали жать.
– Сильнее жмите! – Ситнов хлопнул себя по колену сложенной картой. – Он думает, если ему послабление сделали, так у нас власти на него не хватит. Врет! Так рванем, что пух и перья полетят… Только вы там поаккуратней, с оглядкой по вечерам ходите. Без драки они не сдадутся. Вон что с Парамоновым сделали. Скажите, – Ситнов заговорил совсем тихо, – в последние дни к Филиппу никто посторонний не заезжал?
– Не видели.
– И комсомольцы тоже не приметили?
– Не случалось.
– Чего же так плохо смотрите?
– Да ведь совсем никого не было, – выдумывать, что ли? – недовольно сказала Анка.
– Не было, не было, – с упреком самому себе повторил Ситнов. – Было, да сплыло… В оба надо глядеть.
– И так не дремлем.
– Все мы еще с прищуркой смотрим… Ну, а представитель наш, Успенцев, помог вам на перевыборах?
Анка вспомнила черноусого инструктора, притопывающего от холода на крыльце сельсовета, и не смогла сдержать улыбки:
– Очень уж он легко одетым приехал…
– Простудили вы там его, – тоже с усмешкой заметил Ситнов.
– Он сам простудился, потом захворал.
– Вот именно! Простудился и захворал, – жестко и зло проговорил Ситнов. – В больницу свезли молодца. Озноб, температура…
Громко хлопнула входная дверь. Ситнов глянул узкими глазами и сразу узнал вошедшего:
– Гремячинский делегат Прокошин. На каждое заседание первым является.
Он поднялся, со смущенным видом посмотрел на ручные часы.
– Без обеда я вас оставил. Ладно, за ужином двойную порцию возьмите.
Выбрался в проход между стульями, но остановился, держа руки за поясом, спросил:
– Вернетесь в Усладу, за что приметесь?
Анка опять забеспокоилась:
– Отчет надо делать…
Но Ситнов перебил:
– Я о другом… Вот разгоним Филиппову шайку… Дальше как жить думаете?
– Семен говорит – артель надо сколачивать, – не совсем уверенно ответила Анка.
– Правильно он говорит… Ну, и как собираетесь хозяйничать?
Дверь хлопала все чаще. Делегаты входили и, поодиночке и группами, обступали секретаря волкома, прислушиваясь к разговору. Это смущало Анку. Она сказала хмуро:
– Откуда мне знать, как хозяйничать? Я же рыбачка, бакенщица…
– А вы учитесь, присматривайтесь. Я тоже уголь добывал, да вот приходится хлеб сеять… Организационное собрание артели проводили?
– Сначала подумать надо, с кем проводить.
– С этого и начинайте. Посоветуйтесь, прикиньте. Может, и я выберу время, приеду. Побывайте в Ключищах, посмотрите, как у них дело идет… Парамонов, – обратился Ситнов к подошедшему селькору, – примете гостей?
– Просим! – громко отозвался тот.
Людей собиралось все больше, разговор становился общим, и Анке уже неудобно было сидеть, она тоже встала, вышла к проходу. Ситнов быстро повертывался от одного к другому, говорил:
– Знакомьтесь, товарищи. Делегат из Услады – Анна Прокопьевна Воеводина. Активистка, смелый человек…
Анка пожимала протянутые отовсюду руки, как в тумане, видела чьи-то мелькавшие лица.
– Вот агитирую ее выступить, рассказать об усладовской жизни, – продолжал Ситнов, хотя перед этим ни словом не обмолвился Анке о выступлении. – Согласны, Воеводина?
– Нет, нет! – испугалась она. – Я и других-то еще не научилась слушать.
– В Усладе же выступали?
– Там – другое. Там – перед своими…
– А здесь что, чужие? – вмешался Парамонов.
Хотя Анка сейчас уже и не чувствовала себя одинокой, освоилась, все же выйти на трибуну казалось ей страшным.
– Не буду! – решительно отказалась она. – Что хотела – в Усладе высказала. Одну обедню два раза не служат. Лучше с отчетом мне помогите…
– Не дает ей покоя отчет, – рассмеялся Ситнов. – Вы так сделайте: расскажите в Усладе о нашей с вами беседе. Вот вам и отчет.
– Мне цифры нужны, – упрямо твердила Анка.
– Цифрами председатель вика вас снабдит. У него в докладе все записано. Развернет – и выберет, что нужно.
– Где же я буду искать председателя?
– Уж как-нибудь найдете. – Ситнов подумал, переступил с ноги на ногу, скрипнув сапогами. – Надеюсь, что вам представится возможность поговорить с ним… – Вдруг он взял руку Анки, пожал, сильно встряхнул, как-то по-особенному остро глянул. – Спасибо вам!
– За что?
– Сами должны знать… Ну, пора начинать, товарищи. Садитесь по местам.
Ситнов направился к сцене. Невысокая его фигура мелькала среди делегатов – то скрывалась, то опять показывалась. Он взбежал по ступенькам на возвышение, сел за столом позади всех, чуть пригнулся, и его не стало видно.
В конце этого же заседания выбирали делегатов на уездный съезд Советов, в Сарынь. После того как назвали несколько фамилий, встал и подошел к краю сцены Ситнов:
– Я предлагаю кандидатуру товарища Воеводиной…
Первой мыслью Анки было подняться и крикнуть: «Не надо! Зачем?» Но Ситнов начал подробно рассказывать о том, что она первая из усладовских девушек вступила в комсомол, борется с кулачьем, невзирая на травлю, поднятую против нее. И Анка, чтобы не видеть обращенные на нее взгляды, отвернулась к окну, смотрела на темную площадь, посредине которой горел на столбе и качался под ветром одинокий фонарь.
Когда голосовали ее кандидатуру, Анке вдруг вспомнился морозный день в Усладе, утоптанная снежная площадка перед сельсоветом, шум и злобное улюлюкание, поднявшиеся около пожарного чана, едва Чеботарев Ванюшка назвал Анкину фамилию. Как и в тот раз, у Анки сейчас закружилась голова, в ноги вступила слабость, а к груди хлынула удушливая волна, словно глотнула горького чада из угарной печки. Краем глаза Анка со страхом глянула перед собой и сквозь странную мелкую сетку и рябь увидела, как всюду, в полном молчании зала, густо поднимались руки. Откуда-то из далекого-далекого пространства послышался голос:
– Против нет?.. Единогласно!
Сосед справа слегка толкнул Анку локтем и сказал:
– Чего с глаз накрапывает? Радоваться надо… Эх, столько в вашей сестре слез налито, что и в беде и в счастье моросит.
И вот опять Анка в пути. Качаются, бегут по сторонам дороги низенькие еловые вешки под пушистыми накидками, проплывают всхолмленные зимние поля, будто пенистое взволнованное море, застывшее на крепком морозе. Теперь едет она уже не одна, а вместе с группой делегатов своей волости, на четырех парных подводах. Скрипят полозья, вразброд заливаются колокольцы, покрикивают на лошадей и всхлопывают задубевшими рукавицами подводчики. Порою кто-то из спутников схватится за песню, да тут же и оборвет на звенящей ноте, точно горсть серебра кинет на студеный воздух. И не хочешь – подумаешь, что свадебный поезд мчится степью, вея и разбрызгивая снежный вихрь.
На одной подводе с Анкой – селькор Парамонов. Его не берет холод. Тулуп с плеч сбросил – укутал Анке ноги, а сам остался в стеганом ватнике; уши малахая развязал, шарф сунул в карман. Иногда он соскакивает с возка и бежит, придерживаясь за оглоблю, взмахивая свободной рукой на лошадей. Кони всхрапывают, крепче ложатся грудью в упряжь. Разогревшись, Парамонов с полного разбега вваливается в сани, щеки у него краснее свеклы и пышут жаром. Он кричит в лицо Анке, обмотанное шерстяным платком:
– Зима, ядри ее!.. Чугун треснет на морозе!.. Ты бы размялась. Застынешь.
Анка молча отмахивается: «Ну тебя, ничего не понимаешь». Ей тепло под двумя тулупами, в валенках, в толстых варежках. Все же она с удовольствием пробежалась бы, разрумянилась на морозе: да ведь нельзя, тяжело очень. «Ничего, – думает Анка, – еще успею набегаться – какие мои годы. Сейчас дела поважнее есть».
Заночевали на полдороге, в большом, незнакомом Анке селе. Сидели все вместе за одним столом, в жарко натопленном сельсовете, пили из огромного медного самовара обжигающий, до черноты густой чай. Мужчины, обменявшись взглядами, по очереди, захватив порожнюю чашку, отлучались в угол, где были сложены вещи. Слышалось бульканье, легкое покряхтывание. И каждый возвращался к столу, вытирая губы, еще более порозовевший, веселый. Анка делала вид, что ничего не замечает. Но когда пошли по второй очереди, не удержалась:
– Уж поставили бы на стол. Чего бегаете.
– Нельзя, – ответил председатель вика, – мы люди командировочные. Не хочешь с мороза глоточек?
Анка поморщилась:
– Не пробовала и не буду – горечь такую.
– Откуда же знаешь, что горько? – захохотал председатель.
Маленький, непоседливый, должно быть любитель хозяйничать, он то и дело развязывает мешки, выкладывает на стол связки кренделей, сахар, холодную телятину, потом достает записную книжку, мусолит карандаш.
– Баранок, товарищи делегаты, десятый фунт доедаем, а сахару второй кулек распечатали. Суточных денег, пожалуй, не хватит, придется своих докладывать.
Он пододвигает Анке крендели, мясо:
– Попотчевай своего молодца, а то на усладовских харчах, поди, плохо растет.
Другие шутят:
– Гляди не разрешись в дороге. У нас тут повитух нет.
– Ну чего вы мою попутчицу донимаете? – вступается Парамонов. – Ее растрясло, наверное. Куда же мы ее положим?..
Он сдвигает лавки, стелет полушубки, тулупы, приминает ворох одежды большими своими руками:
– Вот так помягче будет. А мы – как-нибудь, на полу, наше дело мужиковское.
Анка удивленно смотрит серыми с прозеленью глазами то на одного, то на другого. Кажется, впервые в жизни ей приходится испытывать простую ласку малознакомых людей.
– Чего глядишь? – опять смеется председатель. – При своих женах мы бы тебя, может, и обругали бы, чтобы им повадно не было. А здесь, один на один, твоей храбростью даже довольны… Ложись, отдыхай.
– Не хочу, – отказывается Анка. – Вы лучше покажите свой доклад. Так Ситнов велел. Мне кое-что выписать надо.
Председатель устало позевывает:
– И охота тебе – на ночь. Вы с Ситновым, видать, мастера на готовенькое. Нет, дочка, потрудись сама. Вот выступлю на съезде в прениях, а ты слушай да запоминай.
Анка соображает: «Пожалуй, так и надо: своими словами запишу». Ей хочется побыть одной, подышать свежим воздухом. Накинув полушубок, она выходит на улицу.
– Не простудись после чаю! – кричат ей вслед.
Незнакомое большое село уже спит. Не слышно ни голосов, ни гармоники, ни скрипа ворот. Только снег похрустывает под ногами Анки. Двумя длинными рядами выстроились дома. Одни – шатровые, пятистенные, изредка даже под железными крышами; другие – кривобокие, низенькие, крытые непричесанной соломой. Таких гораздо больше. Вот в этой осанистой хоромине, наверное, расположился здешний Филипп, а тут, в приземистой хибарушке, дядя Хрящ ютится.
Долго бродила Анка, иногда останавливаясь, рассматривала постройки, словно стараясь заглянуть внутрь. Когда возвращалась обратно, навстречу ей вынырнула из переулка рослая фигура Парамонова.
– Гуляешь по новой местности? – спросил он.
– Думаю, – коротко уронила Анка.
– А я не утерпел, в здешний клуб на минутку завернул. Помещение – огромадное. Шашки, плакаты, кружки… А самого главного нет: стенгазеты! Я, конечно, пристыдил ребят. Обещали составить первый номер… О чем же ты думаешь?
– Да вот, – указала Анка на дома, – как и в нашей Усладе, пестро живут, неправильно. Кто пашет и сеет – соломой голову прикрыл, а кто в амбар гребет – тот под жесть залез…
– У них колхоза тоже еще нет, потому и пестрота, – объяснил селькор.
– А у вас в Ключищах уже наладилось, все подравнялись?
– Об этом рано судить. Еще года вместе не проработали. И записались пока только тридцать четыре двора.
– Я о них и спрашиваю.
– Приезжай – сама увидишь.
Анка нетерпеливо взяла его за рукав стеганки:
– Нет, ты сейчас скажи!
– Требуют, чтоб всем поровну выдавали, – хмуро сказал Парамонов.
– Значит, и работают одинаково?
Парамонов остановился в полосе лунного света. Лицо его, обычно невозмутимое и твердое, теперь искажено гневом.
– Чего ты меня пытаешь?! – вскричал он. – Что я могу поделать? Пять-шесть прихлебателей завелись – и все итоги портят. Их и на собраниях жучат, я про них и в уездной газете печатал и в губернской… Прочитают и утрутся, словно их только солью по губам мазнули… Мы – в поле, а они засвищут и – кто с удочкой за окунями, кто с шомполкой за утками. Я в колхоз лошадь привел, а у них и кошки нет, чтобы мышей в артельном амбаре погонять. И ведь осенью громче всех собираются орать: мы-ста пролетарии, работяги, нам вровень с другими пшеничной муки и сотового меду подай… Как же они со мной подравняются? Им из своих землянок никогда не выбраться! Они думают – Советская власть под ручку их во дворцы приведет: живи и радуйся, Вертопрах Петрович. Шалишь! – Парамонов выставил широкую ладонь свою, ткнул в нее пальцем. – Сначала вот здесь волдырь набей.
Опустив голову, Анка пошла тихим шагом по улице. Селькор догнал ее:
– Что, или не согласна?
– Согласна, – с досадой ответила Анка. – Только в мыслях спуталась. Это что получается?.. Наш Филипп Силаев то же самое бубнит: бедность, слышь, не от кулаков, а от лени…
– Какая может быть лень, если на себя в артели работаем?! – загорячился Парамонов.
– Так ведь есть, сам же говорил!
– Есть. Подтверждаю.
– И как теперь быть?
Парамонов только рукой махнул, затем передернул повязку на виске. Анка посоветовала:
– Ты бы у председателя вика спросил или у Ситнова.
– Говорил уж.
– Ну, и что?..
– Пока столько же знают, сколько и мы.
В молчании они вернулись на ночлег. Делегаты спали. В помещении было душно. От овчинных полушубков постель у Анки жаркая. Да и думы тревожат. Забылась она уже перед рассветом. Вдруг почувствовала – кто-то за плечо тронул. Анка открыла глаза, словно и не слала. В окна сочится синеватый свет. Рядом, на табурете, сидит Парамонов, шепчет:
– …В центральную печать напишу. Не поместят – в правительство пошлю. Там придумают! Распорядок наведут.
Анка так же шепотом ответила:
– Значит, придется подождать…
– Чего ждать? – не понял селькор. – Карандаш и бумага всегда при мне.
– С колхозом нам в Усладе надо обождать, пока закон не вышел, – объяснила Анка.
– Что?! – Парамонов даже отодвинулся, стукнув табуретом, и заговорил уже полным голосом, сердито поблескивая глазами: – И с таким настроением ты на съезд явишься? Смотри! С трибуны выступлю, разгромлю тебя… Закон готовым с неба не упадет. Он из практики нашей жизни появится. Вы будете закона выжидать, а беднота – под кулаком ходить…
У противоположной стены, где отдыхали на полу остальные делегаты, послышался кашель. Чиркнула спичка, сверкнул огонек, потянуло папиросным дымком. Маленький председатель быстро вскочил на ноги, хрипловато сказал:
– Подъем! Умываться, завтракать и запрягать лошадей!..
