Текст книги "Ледолом"

Автор книги: Кузьма Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

– Ну, теперь расходись кто куда. В селе чтобы вместе не показываться.

И они разбрелись в разные стороны.

Ночью действительно пошел мокрый, тяжелый снег.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В очередную назначенную субботу Филипп пришел к Фимке. Даже с первого взгляда можно заметить, что Силаев очень изменился за последние немногие дни. Он сильно постарел: еще больше набрякли мешки под глазами, прибавилось седины в бороде и появилось какое-то жалостливое выражение в лице.

– Не хочет Яшка на тебе жениться, – невесело говорит Филипп Фимке, вытирая платком незрячий слезящийся глаз.

– А ты поучи, – советует Фимка.

– Б-бил. Не раз принимался. Обозлился еще хуже.

– Лаской попытай.

– Не дается.

Фимка задумывается, морщит низкий лоб под гладким прямым пробором. Филипп следит за каждым ее движением.

– В-волчица, чего еще надумала?

– Где уж мне с бабьим умом! – по-монашески засмущалась Фимка. И вдруг спросила: – Ты на базар в Стожары не собираешься?

– В Стожары? – тревожно переспросил Филипп. – Нет, незачем мне в Стожары. Дорога туда плохая, распутица…

– Тебе на базар надо съездить, – настойчиво говорит Фимка. – А меня домовничать покличь…

– А что от этого? Не понимаю! Только лошадей зарежу, – сомневается Филипп.

– Я с Яшкой без тебя по-бабьи обойдусь.

Филипп скорбно покачал головой.

– Ох, хитрость! Ох, в-волчица, жадюга! Да что же это такое?.. Я не п-привык шажком ездить…

На другой же день он уехал с овчинами в Стожары на волостной базар.

Фимка осталась в доме Филиппа поглядеть за скотиной, убраться, состряпать. Так и раньше бывало.

Яшка весь день, сонный и ленивый, валялся в овчинной. Гуляша не было: ушел за Волгу на охоту. Под разными предлогами Фимка не раз заходила в овчинную. Но Яшка, не сводя глаз с потолка, лежал на груде овчин.

Пришло время обедать. За столом Яшка не проронил ни слова. Уткнувшись лицом в блюдо, он шумно хлебал щи, не глядя, брал ломоть хлеба, круто солил, откусывал и покряхтывал. Фимка, подавая еду, неслышно ходила от стола к печке. Она иногда присаживалась, но не бралась за ложку, – опустив голову, с легким треском расстегивала и застегивала кнопки на груди кофточки.

Вечером Яшка ушел было на посиделки, но скоро вернулся. Сел за стол с какой-то книжкой, бродил по листам рассеянными глазами, перевертывал страницы и, наконец, сердито бросил книжку на пол, и, будто задремав, откинулся к спинке стула, зажав руки между коленями. Фимка, смиренно опустив голову, старательно вязала чулок. Порою она воровато взглядывала на Яшку.

Когда часы на стене прокуковали десять раз, Фимка положила на стол недовязанный чулок, разгладила обеими ладонями и тихо проронила:

– Спать пора.

Она ушла за спальную занавеску и долго пробыла там, что-то снимая с себя, встряхивая. Яшка с мрачным видом поднял книжку. И вот Фимка, в короткой белой рубашке без рукавов, вышла в горницу. Голой рукой она смело обняла Яшку, притянула голову его к теплой, полной груди и сказала со смешком:

– Ты что же это, сокол, говорят, жениться на мне не хочешь? Али чем не нравлюсь?

– Уйди! – прохрипел Яшка, вскочив. – Мне воля дороже!

Но Фимка, прерывисто дыша, еще теснее прижала голову Яшки к груди.

– Али стыдишься? Ты не бойся, я не обижу. Я добрая! – И она сдержанно рассмеялась.

– Уйди! – рванулся Яшка. – Ударю!..

– Ну, какой баран! – Фимка чуть оттолкнула его. – Не хочешь – не надо, я ведь не насильно.

Закинув руки за голову, напевая какую-то песенку, она ходила вдоль горницы, позевывая, потягиваясь. Яшке стало жарко. Он опять швырнул книгу и, не глядя на Фимку, начал одеваться, не попадая руками в рукава. И любопытным и враждебным взглядом Фимка следила за каждым его движением.

Яшка вышел на улицу. Он постоял у двора: кругом сыро и темно, потом бросился к окну, припал, заглянул внутрь. Фимка стоит перед зеркалом, причесывая волосы. Как во сне Яшка побрел обратно в дом.

В сенях его встретила Фимка и, зябко подрагивая, прильнула:

– Вернулся! Иди скорее…

Яшка слепо шагал за ней, задевая плечами стены. В горнице он схватил Фимку и, как тогда отец, потащил ее за спальную занавеску. Лениво отбиваясь, Фимка шептала:

– Тихонько, тихонько, бычок! Ребра поломаешь…

И вдруг в незапертых сенях отчаянно загремела щеколда. Фимка метнулась из-за занавески. Очень спокойно, совсем по-хозяйски в горницу вошел Гуляш. В полусвете привернутой лампы он ощерился на Яшку злобной улыбкой:

– Сладко? С новобрачной тебя, Яков!

Едва не сбив его с ног, растрепанный Яшка опрометью кинулся из горницы.

В угрюмом молчании Гуляш сидит за столом, исподлобья взглядывает на Фимку, и через обычную лень и сонливость в глазах его вспыхивает ненавистная усмешка. Угловатый, несуразный, он похож на какую-то злую колючую морскую рыбу, неожиданно вытащенную из глубины на берег.

Фимка лежит в кровати, кутается в одеяло. Занавеска отпахнута, и Гуляш видит круглое, виноватое лицо Фимки, как бы масленое от неостывшего возбуждения.

– Стерва! – горько сказал Гуляш. – В этой твоей бесстыжей безрукавке тебя бы, сучку, выгнать сейчас на мороз, привязать к столбу и облить водой. Так в Сибири делают… Ах, какая стерва! – Он изумленно качает квадратной головой. – Сказала – подумаю, а сама втихомолку ка-акие дела делает! Да в нашей блатной жизни за такие дела из самой последней марухи решето бы сделали… Ай-яй-яй! Честная женщина!

Фимка встает, накидывает через голову юбку, поправляет перед мутным зеркалом волосы. Она садится рядом с Гуляшом на лавку, обнимает его за широкие плечи:

– Ну, хватит! Я больше не дурю. Вижу – твоя сила, твое право. Давай про дело говорить. За твою смелость и храбрость, может, и полюблю тебя. – Вдруг она испуганно взглянула на его сложенные на столешнице руки. – Что это у тебя под ногтями будто кровь?

Гуляш поднял ладони к свету.

– Что это? – вцепилась Фимка в его плечо.

– Утром курицу резал, – усмехнулся Григорий.

Фимка осторожно гладит широкую его спину, потом как бы нечаянно снимает с Григория кубанку и видит: ото лба и почти до самого затылка на голове Гуляша пролегает безволосый шрам, похожий на отвратительный пробор.

– Где это тебя так избедили, несчастный?

– В Сибири, по коневому делу…

– Лошадей, что ли, воровал?

Гуляш бормочет что-то непонятное.

– Скажи погромче, – просит Фимка.

– Это я по-нашему, по-шалманному, – объясняет Гуляш. – По-русски, значит – другие воровали, а я продавал. Ну и поймали. Чалдоны бьют – не то что здесь. Здесь гладят, а не бьют. В Сызранском уезде меня на бахчах за картошку в голодный год били. Так разве это бой! Вот кузнецкие татары здорово бьют. Но им до чалдонов – как земле до небес. У чалдона и украсть лестно. Риск! Эх, Сибирь!

Фимка внимательно приглядывается к нему.

– Ты, я вижу, пожил?

– Будет тебе чего в бессонные ночи послушать.

– А ты дальний?

– Самарский. Про Саню Сонного слышала? Нет? Меня в Самаре знают. В Сибирь к Колчаку при учредилке ушел. В гражданскую – по разведке занимался.

Фимка восхищенно всплескивает руками:

– Рисковый человек! Я сама рисковая.

– Мужик в риске дурак, – с затаенной обидой в голосе отвечает Гуляш. – Баба рискует умнее. За это я тебя и присмотрел.

Фимка щиплет кнопки на кофточке, вздыхает.

– Не пойму ничего! Зачем ты около меня вьешься? Ну, поженимся… Филипп даже спать-то нам рядом не даст.

Гуляш вынул из кармана березовую табакерку, постучал о стол, но не закурил.

– Будто бы не понимаешь?..

– Может, и понимаю, да не как надо. Ты сам скажи, тогда пойму. Я в деле уговор люблю. Без уговора всяк обмануть может.

Гуляш схватил со стола кубанку, кинул на голову и сразу стал как бы смелее, воскликнул:

– Ты – бес… Ну, ладно!.. Хозяин стар… у него деньги…

– Брось! – перебила Фимка. – Он нас с тобой переживет.

– Не успеет! Мы в овчинной, когда овчины сушим, печку закрываем рано, как только разгорятся дрова. Хозяин в это время может зайти туда…

– Он не дурак, не пойдет! – опять нетерпеливо прервала Фимка.

– Пойдет, я придумаю… Чад очень вредный. Уснуть можно, а уснешь – проснуться трудно. Вот и готов несчастный случай. Да если еще дверь подержать снаружи… Ставни у окошек мы, когда уходим, снаружи кольями подпираем, – добавил он.

– Кричать будет.

– Не услышат: овчинная наполовину в земле.

– Страшно, – ежится Фимка.

– А как лучше?

Фимка занавесила окна, придвинулась вплотную к Гуляшу, зашептала:

– Я летом в поле мизгиря словила, высушила и истолкла. Если насыпать в питье или в еду…

– Вот и дура! – воскликнул Гуляш. – Фершал да вскрытие – ну и попадешься.

Мельком Фимка взглянула на часы, зевнула, словно ей наскучил разговор.

– Поздно! Спать позывает. Хотела одна дело сделать, да, видно, судьба – с тобой. А куда Яшку денем?

– Яшка дурак… Сам уйдет…

– Быть по-твоему! – решает Фимка. – Только помни: я в этом деле ничего не знаю. В случае – в ответе ты! Ну, иди! Постой. Дай поцелую да покрещу. – Со слезами на глазах она целует и широко крестит его. – Дай, господи, удачи! Дай, господи, дольше пожить, чтобы грех замолить! Оставила бы я тебя ночевать, да боюсь, как бы Яшка старому не шепнул.

– Я потерплю, – говорит Гуляш.

Фимка выходит с ним в сени запереть дверь. В темноте Гуляш притронулся к ее животу.

– А здесь правда, что ли?

Фимка отступила в сторону, скрипнув половицей.

– Нашел дуру.

– Умница! – похвалил Гуляш. – Ох, и маруха же из тебя выйдет! Запряжем мы пару хозяйских лошадей, покладем что надо, да по останней зимней дорожке…

– Иди, иди! – Фимка слегка толкнула его к выходу.

Терзаясь стыдом и позором, Яшка бежал по улице. Он вспоминал гнусную картину, когда в растрепанной одежде метнулся мимо Григория в сени, отплевывался и ругался самыми нехорошими словами. Гуляш, конечно, все расскажет отцу. Теперь-то уж Филипп обязательно женит Яшку на Фимке, а перед женитьбой выпорет еще раз.

– Беда, совсем беда!

Яшка завернул в пивную к Вахлаю Стаканычу. Выпил две бутылки пива и захмелел. Покачиваясь и вполголоса жалуясь самому себе на горькую долю, он побродил еще немного по селу и поплелся домой.

В овчинной горит огонек. Гуляш еще не спит, сидит на овчинах, поджидает Яшку. Он встал навстречу Яшке, обнял его, обмякшего и безвольного, усадил рядом с собой.

– Пропал! А какой парень был… Что теперь делать будешь?

Яшка шмыгнул носом и вдруг всхлипнул:

– Одно осталось – башкой в прорубь.

– Не плачь, баба! Помочь, что ли, тебе в люди выйти? – Сонное и равнодушное ко всему на свете лицо Гуляша делается таким добрым и озабоченным, что в Яшке загорается надежда.

Гуляш выдвинул из-под лавки свой маленький сундучок, где у него хранится кое-какой скарб. Покопавшись, достал два червонца, сунул Яшке в руку.

– На, – сурово сказал он. – Если хочешь в люди выйти, возьми мои последние, кровные. Я своему парню всегда рад в горе помочь… Сам таким был, знаю, как тяжко. Ты доберись только до города, а там не пропадешь. Дам я тебе записочку к верному человеку, он тебя с городской жизнью познакомит.

Говоря это, Гуляш пытливо смотрит на растерявшегося Яшку.

– Или не хочешь? Ну, твоя воля!

Но Яшка дрожащими руками прячет деньги в карман.

– Спасибо тебе! Не забуду! Давай записку.

– С богом, – говорит Гуляш. – Пока по морозцу дуй до волости, а там в Сарынь!..

Он сходил в дом, принес Яшке новый пиджак, сапоги, галоши, фуражку и провизии. Все это он помог ему аккуратно увязать в мешок. На прощанье они расцеловались, и Гуляш еще раз напомнил:

– Главное – не забудь к этому человеку…

Он проводил парня и запер дверь. Яшка, хрустя и позванивая тонкими ледяшками, бодро вышел за село.

Вернувшись из Стожар, Филипп, против ожидания, равнодушно выслушал рассказ о побеге Яшки. Он проговорил спокойно:

– Пусть п-побегает. Ветром обдует, б-брюхо подведет – примчится и за дело как следует примется…

Но Фимку Яшкин уход очень растревожил. Она плакала, укоряла Филиппа:

– Ты сам отослал его, чтобы свадьбу расстроить…

Оправдания Филиппа она слушала недоверчиво.

– Врешь, врешь! Я его обязательно бы уговорила. И зачем я только тебе доверилась? Нет, уж придется, видно, на тебя с жалобой идти.

Как и всегда, Гуляш выручил Филиппа из трудности.

– Пожени меня, хозяин, на солдатке, – предложил он. – Я ведь не завистливый. Спи с ней, пока не надоест. А надоест – дашь нам на обзаведение хозяйством, уйдем.

Филипп задумался, потирая коленки.

– Так-то так! Жить тебе здесь будет опасно.

– Ничуть, – уверенно возразил Гуляш. – Дело наше, хозяин, обделано чисто. Больше подозренья падет, если я очень уж вскорости отсюда смоюсь. Да я и не собираюсь засиживаться.

Условились так, что после великого поста Григорий и Фимка обвенчаются. А пока она продала свою избу и перешла к Гуляшу. Филипп отвел им под жилье чуланчик.

Воскресенье. Услада с утра залита солнечным светом. На горах ко проталинам теплится на солнце желтая прошлогодняя трава. На верхних улицах села уже кое-где протоптаны первые тропы. В оврагах хлещет последняя подснежная вода. На Волге ночью была первая передвижка льда. Издали кажется, что лед вспахан.

Улицы Услады оживленны. Народ тянется в соседнее село в церковь. Молодежь идет больше для того, чтобы показать наряды. Парни и девушки бойко прыгают через ручьи и лужи. Мужики степенно ставят ногу там, где посуше.

У двора Гордея Конушкина собралась толпа. Богомольцы сворачивают туда н, позабыв о церкви, остаются вместе с другими. Конушкин только что вернулся из города, пригнал четырех лошадей и привез два плуга для артели. Кони, хоть и притомились за дорогу, но по всему видно, что молоды и резвы. Они стоят в ряд, привязанные к плетню. Мужики хлопают лошадей по крутым спинам, осматривают новенькие плуги, поблескивающие заводской смазкой.

– В самой Москве сделаны, – гордо объясняет Конушкин, – на славном Люберецком заводе. К осени обязательно трактор схлопочу.

Подошел Авдей Тулупов, сдержанно прикрикнул на людей:

– Чего толпитесь? Эка невидаль! Пишитесь с нами, тогда и разглядывайте сколько захочется. Гордей, куда ставить будем?

– У меня во дворе тесновато, – отвечает Конушкин.

– Веди ко мне, места хватит. Повернем мой двор на артельный, – все равно скоро ломать. Расступись, люди!

Толпа раздается неохотно. Слышится говор:

– Видать, пойдет у них дело. Вон как вцепились.

– Хороши лошадки!

– Придется на поклон к Гордею идти. Вот отстою обедню, посоветуюсь со старухой – и в добрый час.

– А чего – к Гордею? – возражают в толпе. – К пастуху надо сначала, он всему зачинщик.

– Кто там сказал – к пастуху?! – переспрашивает Тулупов, выпрямляясь. – Что он для вас – последний человек? К нему надо уметь идти. Тропки надо искать. Понятно? Не так просто!

– Что это за личность, чтобы не так просто?

– А вот такая же, как я! – крикнул Авдей. – Разойдись, прошу! Гордей, заводи лошадок.

В этот час в сельсовете еще пусто. Пригретый сквозь запыленное окно солнышком, пастух за всю неделю отсыпается на столе. Голова у него свесилась через край стола, и к лицу прилила кровь. Он буйно храпит, и во сне мускулы его лица подергиваются.

Дежурный исполнитель, молоденький парень, метет пол облезлой жидкой метлой. Надувая барабаном щеки, он брызжет водой и делает на полу грязные разводы.

Вошел рыбак Евграф Пилясов, остановился у порога. Он чем-то встревожен, мигает чаще обычного. Левую руку Евграф сунул за подпоровшуюся подкладку пиджака, а правой показал исполнителю на пастуха:

– Разбуди, что ли!

– Жалко! – отвечает парень. – Все сидел да думал, только на свету забылся…

– Об чем думал-то?

– Не сказывал. Дум у него много. Видать, хороший человек попался. Забота у него о нашем брате большая.

Рыбак опустился на скамейку, низко свесил голову, все еще не вынимая руки из-за подкладки.

При звуке голосов пастух проснулся. Он одним махом соскочил со стола, стукнул друг о дружку каблуками сапог, зажмурил глаза, потянулся и спросил про то, что, видно, мучило его во сне:

– Федосеич притопал?

Евграф встал со скамейки, переступил с ноги на ногу. Правая щека у него дергается, рука судорожно шарит за подкладкой.

Пастух расстегнул ворот рубашки и начал, отфыркиваясь, плескаться водой над ведром, потом жестко вытер лицо чистым полотенцем из мешковины.

– Что нового, Евграф? Конушкин приехал из Сарыни?

– Конушкин-то приехал… Тут другое дело…

Евграф молча кивнул на исполнителя. Пастух сразу же насторожился, сказал парню:

– Митенька, отнеси повестку, да не очень торопись.

Когда остались одни, Семен набросился на рыбака:

– Ну, чего секреты разводишь?

Тот вынул из-за подкладки бумажку, склеенную хлебным мякишем, подал Семену, а сам отошел в сторону. Пастух торопливо расклеил бумажку, глянул:

– Где взял?

– Сам лично мне в руки отдал и просил тебе передать…

– Пришел, значит?! – радостно вскричал Семен.

– Да нет, не пришел.

– Ничего не понимаю.

Пастух взъерошил волосы, поднес бумажку ближе к глазам. Прочитав, бессильно опустился на лавку, где только что сидел Евграф. Зубы у Семена стучат как в ознобе. Справившись с собой, он укоризненно сказал рыбаку:

– И ты не принес мне раньше! Ведь я бы не сказал, что ты мне ее отдал. Дело совсем по-другому было бы. Я бы сам за тысячу верст украдкой пошел провожать его.

– Не приказывал он, – тихо ответил Евграф. – Вроде как бы духовную оставил. А разве можно духовную до время читать? Я ему присягу на кресте дал.

Скомкав бумажку, пастух бросил ее под ноги.

– Зря кинул. Это ведь заместо живого человека осталось.

Семен взахлеб набрал воздух в грудь и не сразу смог выдохнуть, словно сдавило горло. Потом нагнулся, поднял записку.

– Это верно! – И уже спокойно сказал: – Иди зови Дерябина.

А вернувшемуся исполнителю крикнул:

– Беги к Ванюшке Чеботареву – пусть сейчас же созовет комсомольцев. Да поторопись теперь!

Оставшись один, Семен развернул бумажку, прошептал, гладя ее:

– Погубили! Зачем тебе было так делать? Ну, мы плохо поступили, что послали тебя. Так ты-то для чего сам сунул им голову в пасть? Вот и отхряпали.

Записка была от Федосеича. Наполовину славянскими буквами он писал:

«Ты на меня, Семушка, не серчай и не обижайся, я век прожил, ты не бойся, они меня не догонят – я бегун. Ты меня, Семушка, в четверг по-темному посылал. А я не послушался, по-своему надумал. Я так сделал и рассудил. Я уж давно заприметил – они за каждым моим шагом подслеживают, на двор пойду – и то следят. Ага, думаю, тут я вас и подрежу. Вот так я и сотворил. Вышел в четверг не на Большую дорогу, а на Маленькую, на Кубру. И не собираюсь в путь отправляться, а только хочу их испытать и свои мысли проверить. И верно. Выбрался за гумны, гляжу – хлоп! – мне двое наперехлест – Гурка и Самошка Каплины. «Ты куда, старик?» – «На богомолье», – говорю. «Рано, говорят, весной надо». – «Не ваше собачье дело», – отвечаю. И повернул домой. И тут окончательно сообразил: теперь тропка у них и у меня протоптана. Если будут меня караулить – то только на Маленькой дороге. Ну и пусть. Того нам и надо. Значит, пойду я не в четверг, а в пятницу. И они, Семушка, завтра пустятся ловить меня вдогонячку. Но я не поддамся. Против них, дорогой Семушка, будет еще одна доказка: раз ловили, стало быть, думали недоброе сделать. А если, господи помилуй, они меня словят, живу не бывать. Я на это иду. Но если догонят, то тебе это письмо опять хорошим козырем будет. Ты это письмо не потеряй, обязательно власти в руки дай. Помилуй бог, – пымают они меня. Я рад, Семушка, для бедного люда на затычку пригодиться. Только ни за что не пымают. А ты на Евграфа тоже не серчай, он мне крест целовал, – отдать тебе письмо тогда, если обо мне десять дней слухов не будет. Я высчитал – за десять дней обернусь в оба конца. А если не обернусь, помилуй бог, – значит, они меня пымали. Значит, народу будет от меня доказка.

Сторож сельского Совета села Услады Стожаровской волости Федор Федосеич Пряхин.

Еще добавлю, позабыл совсем: если, помилуй бог, меня искать придется, то ищите около Кубры. Я опять же этой дорогой пошел. Прощайте и еще раз прощайте».

Сельсовет наполнился народом. А Гасилин все сидел, закрыв лицо руками. Потом встал, встряхнулся и сказал: «Пошли искать». И люди заметили, что у него впадины глаз красные и мокрые.

Комсомольцы и члены сельсовета отправились на розыски Федосеича. На Кубре к ним присоединилась группа геолога Аверьянова. Шли цепью, саженях в десяти друг от друга, по берегам речки, по налившемуся синевою льду; шли полем, останавливаясь у каждого бугорка. Подойдя к лесу и в самом лесу начали даже кричать. Словно в насмешку, отзывалось эхо. За десять минувших дней четыре раза падал снег. Следы борьбы и крови растаяли и мутными журчащими ключами сбежали в Кубру. Крики Федосеича и говор его погубителей унеслись в мертвые белые просторы усладовских полей, заплутались бесследно в темном лесу.

Искали до сумерек. Потом все собрались на талом бугорке, угрюмо разлеглись, расселись и закурили. Рядом вилась Кубра, распухшая, синяя, словно утопленник. Полыньи стали широкими, водой и солнцем лед возле них изъело, как кипятком сахар.

Кто-то нарушил молчание:

– Баграми бы в полыньях пошарить…

– Где там! Если что – течением утащило. Да и к полыньям теперь боязно подступиться.

– Тут могила верная.

На обратном пути пастух отозвал в сторонку Дерябина и Конушкина и сказал Самсону:

– Утром закладывай лошадь: сам в Стожары поеду.

– Один?

– Один… Меня не укусят. Сам скорее кусну.

– Не доберешься, пожалуй.

– Сколько доберусь. Лошадь станет, пешком пойду.

Он повернулся к Конушкину:

– Раньше самому надо было ехать. А теперь что… Ах, какого старика загубили! Всю жизнь мне терзаться. И зачем я не послушал тебя.

Конушкин крепко сжал ему руку.

– Служба, на войне без убитых не бывает. Вместе посылали, вместе и отвечаем. Не одному тебе тяжко. Завтра еще поищем.

Когда Гордей свернул к своему дому, пастух, оглянувшись на идущих позади людей, просительно обратился к Самсону:

– Федулыч, на колени готов пасть… Ты тут без меня присмотри хорошенько за членами Совета, которые на отшибе живут.

– Ты про Нюрку, что ли? Будь как дома, сокол. Не прокараулим. Не поженились еще? – запросто спросил Дерябин.

Семен стащил с головы картуз, ударил им о колено.

– Не знаю. Друг около дружки ходим да присматриваемся. Конца этой истории не видно. Надо кому-то первому кориться.

– Тебе, – серьезно сказал Самсон. – Она теперь сторожка стала, боится, как бы опять впросак не попасть. Да и гордая девка. Нет, уж ты скорись, орел…

Пастух улыбнулся, пробормотал что-то неразборчивое.

На другой день смельчаки ходили шарить баграми в полыньях Кубры, но ничего не нашли.