Текст книги "Ледолом"

Автор книги: Кузьма Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

– А если тебе – в школу сторожихой? Учительница просила – человека ей надо…

– Родная, ненаглядная! – так и взвилась Павлина. – Да я на десять школ одна пойду. Да я все полы до дыр проскоблю. По человеческой жизни я проголодалась. – Она плачет обильными слезами. Но сквозь слезы говорит: – Наташу бы от Каплиных выручить, до чахотки ее доведут.

Заложив руки за спину, Анка ходит по комнате, сурово сдвинув брови.

– Сколько дела! Сколько хлопот! – озабоченно бормочет она на ходу. – Молчи! – вдруг закричала она на Павлину. – Вызволим! И Наташу от Каплиных вытащим.

Павлина уходит уже в сумерки. Огня зажигать не хочется. Анка только запирает дверь и при этом вспоминает слова пастуха: «Другим за тебя боязно». Правду сказал или для словца? Нет, Семен не может врать. Она почему-то думает об этом с гордостью и тут же шепчет: «Ах, Семен, Семен! А я вот соврала на тебя!..»

Анка гонит от себя мрачные мысли, садится к столу. За окном совсем темно. «Вот и еще день прошел. И радости и горести – все перемешалось в голове. На всю ночь теперь хватит разбираться. Ничего, разберусь, люди помогут, – подбадривает себя Анка. – А завтра опять тот же поток…» И вдруг в левом боку – знакомый толчок. Анка вздрогнула, расширила в темноте глаза, бросилась искать спички: при лампе все же не так страшно. Из темноты выступили при свете стены, углы, знакомые до трещины, до последнего сучка в бревне. Словно в бреду Анка бормочет: «Вот тебе и разберусь… В этом, пожалуй, не сумею. Как тут, что надо, кто научит?..» И сейчас же вспомнила с великой благодарностью и облегчением: «А Павлина! Она, в случае чего, – и повитуха и советчик. Не одна я теперь. Люди кругом».

Остаток вечера Анка уже спокойно проводит за книжкой.

Не только у Анки много хлопот. Дядя Хрящ бросил колоть лед на Стожаровский совхоз. Но домой он приходит только ночевать, остальное время бегает по селу. Под разными предлогами он стучит к знакомым и незнакомым, заходит званым и незваным на свадьбы.

– Золотой! – прыгает он около бедного мужика. – В долгу ты, как в хомуте. Снимать пора Филиппов хомут.

– Ничего, – смеются другие, – он привык, вытянет. А заленится – кнутом подстегнут.

Мужик поддергивает спадающие штаны, храбрится:

– Это меня-то кнутом?! Не те порядки. Скулы сворочу!..

– Орел молодой в темнице! – кричит Хрящ. – Вот это правильные слова. Приходи-ка завтра ко мне, а если скучно – и бабу прихвати. Уж мы придумаем. У нас Филипп запоет!..

На одной свадьбе Хрящ встретился с Окуловым. Тот, по обыкновению, был пьян. Он с усмешкой слушал Дерябина и вдруг поднялся на дыбы:

– Ты чего тут незваный чужие пороги длинными ногами обиваешь? Ты чего народ мутишь? Я – власть! У меня чтоб без моего ведома – не сметь!

Самсон не испугался, обнял пьяного председателя:

– Олешенька, солнышко! Разве я про тебя! Я про Филиппа. Ты работничек незаменный, – он хитро подмигивает гостям, – за чужим столом с дареной рюмкой. А в Совете ты зря сидишь. Ты лучше «Долю» спой…

Председатель утихомиривается и поет. Чуточку пропитой его голос все же приятен и на горьких нотах песни отливает звоном серебра. Хрящу грустно от песни, даже слеза блестит на глазах.

– Вот она – наша доля. И могила крапивой поросла, и хрест на могиле поправить некому. А Филипп умрет – ему дубовый трехаршинный на веки вечные вгонят. Слыхали вы эту песню?

– Осиновый кол Филиппу теперь, а не хрест! – кричат подвыпившие гости.

Зажиточные идут в защиту Филиппа. Нередко на свадьбе вспыхивает скандал. Но драки Хрящ не допускает. Длинный, торопливый, он вовремя умеет утешить обиженного, унять обидчика. А на другой день он приходит к тому же, теперь трезвому соседу и опять долбит его своими острыми словами.

Пастуху тем более не сидится дома. По десять раз на дню заходит в Совет, но всегда застает там только Федосеича да недовольных пропавшим председателем посетителей, пришедших по делу.

Семен наконец не стерпел и пошел к Окулову на дом. Председатель и писарь хлебали с похмелья уху из налимов.

– Долго ты будешь дома от народа отсиживаться? – зло спросил пастух.

– До самого перевыборного собрания, – улыбнулся председатель. – Приду либо дела сдавать, либо сызнова принимать.

Петр Иванович выворачивает над блюдом косые глаза и ворчит:

– Логический факт – сызнова принимать.

– Гляди, – грозно говорит пастух, – как бы не пришлось тебе в другом месте отсиживаться!

– Не один буду сидеть, не скушно! – грустно отшучивается Окулов.

Писарь прикрикивает на Семена:

– Не пугай! Коль скоро логически…

Но Гасилин кричит еще громче:

– Хватит болтать! Болтать некогда. Скоро перевыборы. Список лишенных голоса есть? Вывесить надо…

– Некого у нас лишать, – отвечает за Окулова Петр Иваныч, – у нас все трудовики…

– Это Филипп с Каплиным – трудовики? Ты не шути! – Пастух даже зубами скрипнул. – Где список, председатель?

– У писаря. Он делами ведает…

Петр Иванович в замешательстве еще ниже склоняется над блюдом.

– Где-то в бумагах завалялся список. Поищем.

Пастух судорожно водит руками по высокому очкуру галифе, но сдерживается и, отойдя в сторону, угрюмо спрашивает:

– Как перевыборы проводить будем? Порайонно или на общем сходе?

Председатель вытирает мокрые руки о голову.

– Не решили еще… Придут перевыборы – скажем.

Семен выбежал из избы, с треском хлопнув дверью.

Окулов смотрит ему вслед. На минуту в глазах его загорается осмысленная тревога. Он торопливо встает из-за стола и догоняет пастуха в сенях.

– Сема, – он взял его за плечо, – давай не ругаться. Не люблю я ругани, не терплю! Давай вместе поработаем в Совете. Я председателем, ты заместителем. Хорошо заживем…

Пастух злобно сбросил с плеча его руку:

– Пропил совесть! Продал бедноту. С такими я дружбу не вожу!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В Усладу на выборы прибыл инструктор вика – молодой партиец Василий Успенцев. У него – черные усики колечками, на правом виске ровный пробор. Одет Успенцев в легкий костюм из коричневого шевиота, на ногах шевровые начищенные сапожки, не обувь, а игрушка, – плясать в таких сапогах хорошо, но не в дальнюю дорогу ехать. Инструктора снабдили теплым казенным тулупом с огромным воротником, но толку мало: ни запахнуться как следует он не умел, ни подпоясаться. И в пути его пробрало до костей.

С мороза Успенцев, как и в прошлые наезды, заскочил к Филиппу Парфеновичу согреться, – разомлел в тепле, завечерял и остался ночевать.

Филипп поил его чаем с сотовым медом, поставил желтый осетровый балычок, полумерочек малиновой наливки. Он одышливо похаживал вокруг стола и по-стариковски радушно угощал:

– К-кушайте труды моих рук, не стесняйтесь.

Гость ел и пил охотно, вытирал полотенцем усики, спрашивал молодым, воркующим баском:

– У тебя что, и мед свой? Пасеку ты как будто не держал?

– В п-прошлом году обзавелся. Края у нас богатые. Только знай руки п-прикладывай, не ленись. А вот приложить-то и не всякому охота. По добру ходим, т-топчем, на бедность жалуемся. Балычка попробуйте: сам осетра изловил, сам закоптил…

– Дока ты, Парфеныч! Наливка – получше государственной удалась.

– Из первосборной малинки!

Яшка не выдержал и, чтобы не рассмеяться, вышел из горницы. Отец проводил его суровым взглядом.

Но Успенцев и сам соображал: «Привирает старик. Не все своими руками добыл. Что-то подкупил, перепродал, выменял. Однако не ворованное ем, не из корысти какой».

А хозяин подсел к столу и, тихонько поглаживая короткими отекшими пальцами скатерть, рассуждал:

– Вот и обидно нам б-бывает. Корпим, стараемся, чтобы у власти на шее не сидеть и п-побольше доходу дать, а тут сгоряча в нетрудовые норовят зачислить…

Говорил он мягко, не злобился и никого не чернил. Получилось так, что если его и прижимают, то в этом повинны некоторые усладовские не в меру пылкие крикуны. А вот приехал человек повыше – разберется и наведет порядок.

Успенцев слушал, помалкивал, никаких обещаний не давал, а втайне опять-таки думал: «С хитрецой борода. Палец в рот не клади… Ну, мы тоже не из простых. Неси, курочка, золотые яички, а там посмотрим – в горшок тебя или на племя. Но умен мужик, умен! Нашей голытьбе есть чему поучиться».

Спать приезжего уложили на мягкой чистой постели. Покуривая на ночь папироску, Успенцев был доволен, что не остановился у кого-нибудь из местных активистов. Чего хорошего? Убогая изба, плач ребятишек, разговоры о бедности. Сплошное уныние. Ужинай кислой капустой с накрошенным луком, а потом всю ночь ворочайся с боку на бок на жесткой скамейке, укрывшись виковским тулупом. С беднотой можно поговорить и завтра. А сегодня полезно узнать, чем живет усладовская верхушка. По рассуждениям инструктора выходило, что он как бы перехитрил Филиппа.

С утра Успенцев направился к Алексею Окулову. К приезду начальства председатель успел привести себя в благообразный вид: подровнял русую бородку; подправил кружало на голове; хмельного со вчерашнего дня не принимал. Но в избе все та же неприглядность. В пазах, во мху, шуршат тараканы, из-под двери дует, босоногой ребятни – не счесть, в зыбке надрывается маленький, а хозяйка, кажется, опять беременна, – ходит сердитая, приезжему не рада.

У инструктора сразу защемило под ложечкой, захотелось поскорее кончить усладовские дела – и домой, в теплую, чистенькую квартирку, к молодой, опрятной жене.

– Не взыщи, Василий Никодимыч, – извиняется Окулов, – угощать по твоему вкусу нечем. Потолкуем натощак.

– Спасибо, я позавтракал. – Успенцев жалостливо морщится. – Третий год я к тебе, Алексей, езжу, а перемен не вижу… Неужели не можешь на ноги подняться?

– Э, – усмехается председатель, – ребятишек не успеваю подымать. Подыму, а обуть не во что. Да и к чему? Нынче босому больше почета.

– Глупости ты говоришь, и никак я из тебя эти глупости не выбью, – с трудом сдерживая раздражение, поучает Успенцев. – Мы как раз к тому и ведем, чтобы босых не было.

Хозяйка громыхнула у печки заслонкой, отозвалась:

– Для этого надо в земле покопаться, а он избаловался. Куда легче – в начальниках, на дармовщинку!.. – Сказав это, она вышла и больше уже не возвращалась в избу.

«Верно. Оттого и бедность, – тоскливо подумал Успенцев. – А Филипп рук не жалеет, копается, вон у него какие пальцы толстые и черные. У Силаева – одна голова, у Окулова – другая. Это уж – от природы». Вслух инструктор осторожно спросил:

– Действительно, не засиделся ли ты в председателях, Алексей? Собрания да заседания… Вот и запустил хозяйство.

– Значит, нехорош стал? – обиделся Окулов. – Три года хомут обминал, а теперь – по шапке? Другому-то в обмятом легче будет ходить?

– Не в том дело… При такой бедности нетрудно и самостоятельность потерять… Ты зажиточным-то не очень потакаешь?

– У меня не разгуляешься! – похвалился Окулов. – Если, случится, и посижу с богатеньким за одним столом – правду все равно в глаза выскажу. У меня в селе порядок. Иждивенцам тоже не даю лишнего рот раскрывать. Нечего у государства побираться, сам о себе позаботься. А хозяйство свое, верно, я из рук выпустил. Признаю! Не разорвешься, Василий Никодимыч.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Успенцев.

Окулов раздумывал, пощипывая бородку: «Или – бросить все к черту? Надоела эта канитель. И правда, не нагулять бы какую неприятность». Но тут он поежился. «Значит, с весны выезжай, как и все, в поле? Надрывай за сохой живот? А с чем выедешь? Ни сбруи, ни семян…» И Алексей неуверенно пробормотал:

– Помощника бы мне… Заместителя…

– У тебя есть кто-нибудь на примете? – заинтересовался Успенцев.

– С Гасилиным толковал… Пастух тут у нас такой!..

У инструктора отлегло от сердца. Это же хорошо, сразу забота с плеч свалится. Волком рекомендует Гасилина в Совет, ему и быть заместителем председателя. Все-таки молодец Окулов! Вот что значит накопить опыт на советской работе! Вдвоем они потянут. Теперь за Усладу можно быть спокойным. Успенцев достал из портфеля блокнот, торопливо записывал, спрашивал:

– Ну и что тебе ответил этот Гасилин?

Окулов тоже повеселел, приободрился:

– Немного ломается. Кажется, сам в председатели метит. Ну, ему нельзя. Круто берет. Таких дров нарубит! Готов полсела в кулаки записать.

– Это мы с ним побеседуем… А сумеем его провести?

– Проведем, – заверил Окулов. – Вот Анку, бакенщикову внучку, труднее будет. Ославила она себя, с парнем спуталась…

Но бакенщикова внучка Успенцева не интересует. Не в ней дело. Он прячет блокнот, захлопывает портфель:

– На том и порешили, Алексей. В вике нас похвалят.

Хлопот у инструктора еще много. Надо побродить по Усладе, с беднотой потолковать. При случае за Гасилина слово замолвить, чтобы дружнее голосовали.

Рассуждал Успенцев подчас правильно. Но странный был у него характер. Обдумает дело. И вдруг засуетится, забудет все, и подхватит его, закрутит какая-то неожиданная волна. Он даже не плывет, а барахтается, только бы не захлебнуться. Так случилось и на этот раз.

К беднякам Успенцев не попал. Его останавливали на улице зажиточные хозяева, зазывали в дом. Беседы вели степенные, мудрые. В доме у них – истовость, радующий глаз достаток. Инструктор вспомнил избу Окулова, страдальчески поморщился. И уже не хотелось ему лезть в низенькие лачуги, вести нудные разговоры, сочувствовать, вздыхать. А крепкие хозяева говорили с Успенцевым громко, бодро: «Ты дай мне в поле размахнуться! Все у нас будет. Пастух Гасилин парень дельный, только слишком круто гнет через коленку, нищету насаждает».

Проходя по одной из задних улиц, Василий Успенцев увидел картину, затронувшую его до самой глубины сердца. На чьем-то заваленном сугробами огороде Филипп Силаев, одетый в хорошо знакомую Успенцеву бекешу синего сукна, вместе с Яшкой, в легкой полуподдевке, с трудом перетаскивал по снегу длинный плетень. Им помогал какой-то низенький суетливый мужичок в дырявой шубенке. «Вот те и кулак-воротила, лазает в снегу, как медведь», – подумал Успенцев и подошел ближе.

– Что вы тут делаете? – спросил он.

– А ты не мешайся, проезжий человек, – ответил юркий мужичок.

– Как это не мешайся? – добродушно улыбнулся Успенцев. – Я представитель вика, мне все надо знать. Ты сам кто будешь?

– Здешний житель Корнил Яковлевич Лущилин. Вот – миром делим соседскую тяжбу, переносим плетень на прежнее место. Недогадка получилась. Чего еще?..

– Да ничего особенного. Заинтересовался.

Успенцев посмотрел на Филиппа. Тот стоял, утонув по колена в сугробе, потный, одышливый, какой-то виноватый; Яшка, ухмыляясь, тер варежкой прихваченный морозом нос.

– Значит, миром делите? – спросил Успенцев, не зная, о чем еще говорить.

– П-полюбовно, общими силами, – подтвердил Филипп.

– Ну, работайте.

И Успенцев пошел дальше.

Лущилин, кряхтя, нагнулся над плетнем:

– Берись за другой конец, Филипп Парфеныч. Зря ты не вовремя дело затеял. Видишь, и нижние концы кольев пришлось поломать. Оттаяла бы земля, тогда бы и перетащили.

– Н-не могу, – просипел Силаев. – Совесть загрызла. Каюсь, черт, что ли, попутал. Дело было ночное, – взял да и передвинул, когда ты на базар ездил. А зачем мне эта п-половина огорода? Грех один.

– Конечно, – согласился Лущилин, – дело ночное, темное. Споткнешься об совесть и то не заметишь. Берись крепче, сосед! Яшка, пособляй!..

Наслушавшись толков зажиточных хозяев и насмотревшись всего, Успенцев решил поговорить с Гасилиным крепче, чем собирался. И вслед за этим он совершил прямую глупость, которая могла зародиться только в его ветреной голове. Возможно, это и не просто глупость была, а одна из выходок, подсказанных всем строем непостоянных мыслей Успенцева. Вернувшись к Филиппу, он настрочил коротенькую записку и послал с нею Яшку к пастуху. В записке значилось:

«Товарищ Гасилин!

Прошу Вас зайти для переговоров. Я остановился у Силаева.

Инструктор волисполкома В. Успенцев».

Яшка зашел в хибарку Семена, вручил послание, а от себя с победным видом добавил:

– К нам тебя требуют.

Это было столь неожиданно, что пастух послушно развернул бумажку. Глянул – и кровь хлынула ему в лицо. Он швырнул записку на стол.

– Ответ будет? – спросил Яшка.

Тогда пастух разорвал бумажку на мелкие клочки, бросил на пол, растоптал сапогами:

– Вот тебе ответ!

– Так и передать?

– Так и передай!

Ухмыльнувшись, Яшка повернулся к двери.

– Постой! – одумался пастух.

Он быстро нацарапал ответ.

«Кулацкие пороги я не околачиваю. Кулацкие пироги не ем. Переговоры вести я согласен. И для этого иду сейчас в сельсовет. Там самое подходящее будет место.

Кандидат партии Семен Садофыч Гасилин».

Яшка взял записку, повертел: его жгло любопытство – что мог написать пастух?

– Читай здесь, – сказал Семен. – Секретов особенных нет. Дорогой все равно прочтешь.

Парень пробежал по строчкам загоревшимися глазами и ухмыльнулся еще зловреднее.

– Не криви рот! – сердито прикрикнул пастух. – Через два дня, молодчик, рассмотрим твою жалобу на комсомольском собрании и уж выдадим на руки «формулировку», будь покоен.

– Это еще поглядим, какая будет формулировка, – ответил Яшка.

Успенцев прочитал ответную записку и молча сунул в карман, только дернул при этом свой черный усик. Потом направился в сельсовет. Первым его намерением было учинить Семену страшный разнос. Но, зайдя в Совет, он при первом же взгляде на пастуха понял, что шуму тогда, пожалуй, не оберешься. Перед ним был сильного сложения человек, в высоких охотничьих сапогах с раструбами. Гасилин возбужденно ходил из угла в угол, гремел каблуками, – глаза у него яростные, невидящие.

Успенцев протянул руку и спокойно, даже приветливо сказал:

– Будем знакомы.

Семен рукопожатие принял, но промолчал.

– Сядем к столу, – пригласил инструктор. – А то будем бегать друг за другом. Я ведь тоже горячий.

Федосеичу он посоветовал:

– Ты бы немного прогулялся, старичок, – нам тут побеседовать надо.

Сторож сунул под лавку недоплетенный лапоть и вышел. Едва закрылась за ним дверь, Семен заговорил срывающимся голосом:

– Вы меня куда зовете, к кому?! Я знать не желаю, с какой стороны открывается лазейка в это волчье логово!

Успенцев будто не услышал его слов; своим чуть рокочущим баском он начал совсем о другом:

– Значит, по установкам волкома, мы должны провести вас в новый состав сельсовета.

– И Анну Воеводину, – сейчас же напомнил пастух.

– Попробуем и ее, – рассеянно согласился Успенцев. – Я подробно беседовал с Окуловым. Он – не против, чтобы вы работали с ним заместителем…

– Не пойдет! – перебил Гасилин. – Я – против.

– Меньше чем председателем – не хотите?

Пастух опять было сорвался с места, но Успенцев удержал его за руку:

– Я наконец, как представитель вика, должен призвать вас к порядку. Чего вы скачете? Это же – не в поле за табуном, – уколол он. – Подумайте хорошенько. У Окулова огромный опыт…

– За кулацкой полбутылкой?..

– Об этом мы еще потолкуем. Из личной карьеры нельзя чернить человека.

Семен положил на стол сжатые кулаки, они слегка дрожали; скулы на лице его двигались, словно он прожевывал что-то твердое.

– Из карьеры?.. Эх вы, представитель!.. Да если бы народ доверил мне вместо Федосеича сторожем ходить, с радостью пошел бы. Я не за чины, не за жалованье готов служить.

– Вам не сторожа предлагают, а заместителя председателя сельского Совета, – холодно поправил Успенцев. – Для начала – хорошо. Набирайтесь от Окулова опыта. Пойдет дело, – на следующий год и председателем вас выдвинем.

– Нет! – крикнул пастух. – Пока Олешка в Совете, у меня одна должность: бороться с ним, гнать! Он последнюю свою заячью шапчонку вместе со всей Усладой готов Филиппу заложить.

– Не кричите! – остановил инструктор. – Опять же вы – не в поле… Насчет «всей Услады». Это уж паника. Если Окулов действительно слаб на выпивку, одергивайте его.

Семен все-таки вскочил с места, отбежал в угол, прислонился там к стене, спрятав руки за спину.

– Его тут три года одергивали! Пришла пора так вожжой дернуть, чтобы из оглоблей вылетел!

Успенцева тоже покидало терпение. Он встал, нервно пригладил пробор на виске.

– Я рекомендую вам, кандидату партии, послушать меня, как старшего товарища.

– Старших товарищей всегда слушаю, если совет дельный.

– А сейчас, значит, – не дельный?

– Вредный, – коротко отрезал пастух.

– Выходит, вик дает вам вредные установки?..

Инструктор преувеличил. Перед отъездом из волости ему дан был один наказ: помочь, чтобы Семена и Анку выбрали. А как будут распределены должности в новом Совете – покажет обстановка. Но Успенцев считал, что в обстановке он разобрался и мнение составил. Таким образом, его слово можно считать предложением вика.

– Если в Стожарах кто-то стоит за Окулова, – ответил пастух, – буду спорить, пока хватит голоса.

– Чего же раньше не спорили?

– Я, дорогой товарищ, в этом селе и года еще не нахожусь, да и то все лето в поле с табуном был. Не успел разобраться. Вот разобрался – и спорю. И готов в вике свою правду доказывать. Только сейчас, перед самыми выборами, Усладу ни на один день покинуть нельзя. Тут Филипп еще больше силу возьмет.

– Будто почта в волости перестала работать? – ядовито заметил инструктор.

Семен подбежал вплотную к столу, перегнулся, в упор посмотрел на Успенцева:

– В почте я не сомневаюсь. Но кто мои письма стал бы в вике читать – этого не знаю.

Успенцев отвел свои белесые, рассеянные глаза, усмехнулся:

– Да, почерк ваш нельзя назвать разборчивым. И грамотностью тоже не отличаетесь.

Но пастух отбил удар:

– Нашлись бы грамотеи, прочитали. Одного боюсь: после таких грамотеев не попали бы мои письма в руки тому же Филиппу.

Успенцев побагровел, сдавленно сказал:

– Вы думаете, что говорите?

– Все обдумал.

– Врете, не привыкли вы думать! – повысил инструктор голос. – У вас ералаш в голове, как у всякого политического недоучки. Вы мешаете здесь нашей работе. Раскалываете село, срываете выборы!..

Успенцев кипятился все больше. А пастух неожиданно становился спокойнее. Мысль его работала четко, холодно и зло. Он снова подсел к столу, начал свертывать папироску. Не поднимая головы и медленно мусоля бумажку, говорил:

– Как выражается наш Ванюшка Чеботарев, согласен с вами почти на все сто процентов. Мешал и буду мешать нормальной работе Филиппа. Изо всех сил буду срывать его кулацкую линию на выборах. Раскалывать буду Усладу, рассекать на две части…

– Вот, вот!.. Привыкли сечь кнутом и молотить дубинкой!

– В таких делах это подходит, – согласился пастух, выдохнув густую струю махорочного дыма.

– Мозгами учитесь шевелить, политическую гибкость проявлять… Перед выборами нельзя раздражать людей, надо объединять.

– Это кого же объединять? – вскинул пастух брови. – Хряща с Каплиными, что ли?

– Какой еще хрящ у вас тут завелся?

– Дядя Хрящ – Самсон Федулыч Дерябин. Такой мосол, что зубы поломаешь. Боевой участник семнадцатого года. – Пастух показал за окно, на зеленую ограду: – Славного матроса Рыкунова друг.

– Так бы и говорили. А то – хрящ, кость, ребро…

– Я так и говорю. А вы хотите объединять овцу с волком.

– Временно же, умная голова! Понимать надо. Чтобы получить нужные нам голоса. Хуже ведь будет, если прокатят вас на собрании. Вот сформируем Совет, тогда видно будет, как поступать.

– Мне и сейчас все видно, – не сдавался Семен. – Для того и раскалываем село, чтобы собрать дружные голоса и сформовать правильный Совет.

Успенцев выдохся, устало опустился на скамейку.

– Знаете, упрямства вы набрались от подшефных вам животных.

– Не корите меня этим, – угрюмо отозвался Гасилин. – Хотели и другие корить, да не вышло. Я своей должностью горжусь.

– Ну и гордитесь до седой бороды. А к общественным делам мы вас не допустим.

– Нет, пустите!

– Это зачем? Государство подрывать? – В голосе инструктора зазвучала угроза. – Не шутите! Тут – не в бабки играть. Речь о судьбе крестьянства идет. Крепкие хозяева – сейчас наша опора. Вы что, с нищетой, с бездельниками, с иждивенцами собираетесь работать? На поножовщину голытьбу вызываете? В вас из-за угла еще не стреляют, чтобы за зилы хвататься.

– А вы стрельбы хотите?

– Болтун! – прогремел Успенцев во всю силу своего сочного баска.

Путаясь в ремнях и застежках, он начал открывать портфель, вытаскивать старые газеты, какие-то отпечатанные на машинке листы.

– Вы это читали, нюхали?! Думали над этим?! – Он тыкал пальцем в газеты. – У нас город без хлеба сидит. А вы подрубаете сук, на котором держимся. Это видели?.. Культурные хозяева… Культурные арендаторы… Вот о чем дальновидные люди пишут. Понятно? Хотите подрезать их, разбазарить все! А кто у вас в поле выедет? Безземельщина! Бездомовщина! Бесштанные хозяева!

– Найдутся и самостоятельные… – Семен помедлил и добавил: – Тулупов, например, Лущилин…

Он назвал этих людей, не подумав как следует, просто с языка сорвалось, но кстати, и он тут же упрекнул себя: «Упущение. Правильно дядя Хрящ советовал – полегче с Тулуповым, а я вроде бы ссорюсь с ним».

Не слушая его, Успенцев продолжал:

– А с чем в поле выедете? Мотыгами землю будете ковырять?

– Не мотыгами, а на машинах выедем, – возразил пастух с такой верой, словно тракторы и плуги уже стояли под окнами сельсовета.

– Этой же весной выедете?

– Не этой, так следующей.

– Будущей весной нас смять могут! Понимаете или нет, крикун усладовский.

– Вот чтобы не смяли – и нужны машины.

– А рабочим в обмен вон эти лапти пришлете, что старик плетет? Рабочие знают цену вашему брату. Им пшеничный хлебушко подавай. А нет – и смычка врозь… Придется, друг, вас в волком вызвать и с песочком протереть…

Успенцев выхватил из кармана записку пастуха, помахал перед его лицом:

– И об этом вашем сочинении тоже поговорим!

– Я правильно написал, – не смутился Гасилин. – И послал по тому адресу, который сами указали. Верно вы давеча заметили, что почта исправно работает; записку доставили точно по временному месту жительства.

– Вы мне не указывайте, где на ночлег останавливаться!

– Опоздала моя указка: хотел к себе пригласить, да не успел… Что же, приходится, видно, наш разговор подводить к концу…

Семен чуть приподнялся, достал из раструба голенища плоский сверток старой, потрескавшейся клеенки, хлопнул им по бумагам, выложенным Успенцевым.

– Эти ваши сочинения я, может, читал, да позабыл. А скорее всего – и вовсе не читал. Настоящую грамоту я, признаться, только в армии постиг… Вот поглядим, что в моем портфеле найдется. Солдатская и пастушья служба приучили меня всю канцелярию за голенищем носить…

В клеенке завернуты кандидатская карточка, военный билет, потертые давнишние документы с полинялыми фиолетовыми бланками и печатями, памятные записи, в которых непонятные колонки цифр чередовались с какими-то цитатами и даже стихами, наконец – несколько номеров «Правды».

Пастух развернул газету с материалами Пятнадцатого съезда партии. Текст во многих местах подчеркнут карандашом.

– Накормим мы рабочих, дорогой представитель! – громко и властно заговорил Семен, словно только сейчас решив повести настоящий спор. – Болит у нас об этом сердце. Досыта накормим – и хлебом, и мясом, и молоком… Не доверим мы это дело Филиппу. Я знаю, – он согласен куском хлеба поделиться. Как же, он – добренький, работящий! С утра до вечера готов чужих овец стричь. Только – какие проценты хочет Филипп за свой кусок взять? Вы не подсчитывали? А я подсчитал!.. И не позволю Советскую власть на проценты разменивать!..

– Вы что же здесь, единственный защитник Советской власти? – усмехнулся в усики инструктор.

– Да уж на вас, видно, нельзя надеяться… В том и сила, что – не единственный! Вы бы с Дерябиным Самсоном потолковали, с Евграфом Пилясовым… Нет, без Филиппа обойдемся! Так ему и передайте…

– Прекратите грязные намеки! – раздраженно оборвал Успенцев. – Силаев не уполномочивал меня ни на какие переговоры.

– Значит, по доброй воле вызвались.

Пастух постучал согнутыми пальцами по газете:

– Вот в чем наша сила! А вы это читали? Согласны?.. В коллективной обработке земли… А дальше видите, – или для вас за очками Федосеича послать?.. На базе высшей техники. На базе! – торжественно повторил пастух. – Не на голом месте. Я понимаю, – эту базу тоже накормить надо. Шерсти послать, всякого волокна… Все у нас будет! – вскричал он. – Всего добьемся! Биться будем за это смертным боем, как в кровавую гражданскую войну. И железо бы послали на базу, да нет у нас его. А то откопали бы! Вот, говорят, тут, по берегам Кубры, нефть когда-то нашли, только заглохло дело. И нефти начерпали бы!.. Бездельники, говорите, иждивенцы… Эх вы! Да нам бы до настоящей работы дорваться! По́том изойдем – все сумеем! Перед нами каплинские сынки – быки ленивые, а не добытчики. Они давно чужим зерном обожрались, распухли. Где нам было силу приложить? На квадратной сажени своей земли? Или в Филипповой запряжке? Хватит, до костей протерло холку!.. Он из этой запряжки миром не хочет людей пускать. Да мы и не ждали того. Они – зубами, сплетнями, поленьями грозятся. А нам что прикажете, послушно шею в хомут совать? Довольно! Отгремела кулацкая слава. Не тревожьте народ, инструктор, в драку пойдем!..

Пастух распахнул газету во всю ширь над столом. Лист дрожал в его руках, и он не сразу нашел нужные строки.

– Вот!.. «Развивать дальше наступление на кулачество…» Вот к чему партийная резолюция зовет! А вы нас за руки держите. Разве за этим вас сюда прислали?

Успенцев уклонился от прямого ответа:

– Вы, я вижу, все от корки до корки прочитали.

– Насквозь! – с гордостью подтвердил Семен.

– И все поняли?

– Может, и не совсем еще… А вы что думаете, – я в чистом поле с табуном заплутался?.. – Семен решительно встал. – Тогда вот что!.. Рискнем, отложим перевыборы. И нынче же махнем в волость. Выскажемся!.. Пусть там разберутся: я плутаю или вы меня с дороги сбиваете. Едем! Для такого дела время не жалко.

Но Успенцеву такая поездка не улыбалась. Он начал собирать свои бумаги, складывать в портфель. Потом сухо сказал:

– Срывать перевыборы нельзя. Нам никто не позволит ломать график волисполкома.

– Так и не хватайте нас за полы, не останавливайте!

– Схватишь вас, – проворчал инструктор, уже переходя к защите. – Вы сами всякого за горло возьмете.

– Ну, не всякого, – примиряюще рассмеялся Семен. – Только – кого следует… Значит, завтра в девять?

– Ровно в девять утра. Оповестите хорошенько народ.

– За этим не станет… – Пастух вдруг протянул руку: – Мир, что ли? Люблю поспорить! – Глаза у него повеселели, словно в них растаяли кусочки льда.

Успенцев вяло пожал крепкую ладонь Семена.

– Я на вас первый не нападал. Круто очень берете. Только об этом и был разговор.

– Ну, я напал. Согласен. Я же первый и мирюсь. Если где круто – подправьте. Вместе завтра поборемся?

– Поборемся, – ответил Успенцев.

По дороге из сельсовета он мстительно думал: «Черта с два я буду поддерживать твою кандидатуру. Пусть завалят. Тоже, начетчик! Посмотрим завтра, как тебя отчитают. Я предупреждал… Ты и ответишь в волкоме».