Текст книги "Ледолом"

Автор книги: Кузьма Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Ледолом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На рассвете подул густой низовой ветер. К обеду разыгралась крутая непогода. Небо над Волгой – смутное, чадное; солнце затянуто дымкой. По отлогому берегу острыми грядками вихрится колючий, как соль, песок. На стрежне в мыле и пене пляшут косматые валы. Порывисто хлопает угол парусиновой палатки.

В шторм только и дела, что спать. На обрывках старых сетей лениво дремлет лопоухий, белый, с желтыми пятнами на спине пес Редедя. Впросонках он изредка подвывает ветру да отрывисто ляскает зубами на неугомонных блох.

Бакенщик Яшка спал весь день, до одури. И только перед вечером, когда ветер начал чуть спадать, он на карачках выполз из палатки. На его опухшем черном цыганском лице – тоска и смятение; густые жесткие волосы слиплись и висят сосульками. Он из-под руки долго смотрит на мутную, затуманенную Волгу. Там, в самой гуще валов, отчаянно мечется, прыгает, ныряет одинокая красная шляпа плавучего бакена, прикованного канатом к глубокому речному дну.

Яшка горестно всплескивает руками:

– Опять вечереет! Ехать зажигать надо. Гаси да зажигай бакен; пески, ветер да небеса! Боже ж ты мой, какое скушное мне задалось житье! Отцу хорошо говорить: «Поезжай, садись на бакен, – жалованье с кукиш, зато профсоюзным будешь». На кой мне этот союз? Ты там дома прохлаждаешься, а я – в союзе, да на диком острове, на песках. Сам здесь посиди!..

Тупым носком кожаной рыбацкой бахилы он толкнул Редедю в бок и слезливо воскликнул:

– Спишь! Черт! Хозяину скушно, а ты спишь. Боже ж ты мой, какая у меня беспонятливая собака!

Вразвалку Яшка идет к груде запорошенных песком бревен, считает их, наверное, тысячный раз за лето:

– Раз, два, три, четыре… Пятнадцать штук. На сруб хватит. Ежели вздумаю жениться, можно у отца дележку просить…

Яшка откидывает с глаз черные волосы, ленивым взглядом опять бродит по Волге, с завистью смотрит на тот берег, на маленькую, еле видимую землянку, в которой живут дед Назар с внучкой Анкой, – они тоже служат бакенщиками.

– Вот людям житье задалось, – бормочет Яшка. – Село близко. Хоть и чужое, а все-таки село. Опять же – двое, не скушно, есть с кем словом перемолвиться… Эх, кабы Анка подобрее была, и нам с тобой, Редедя, веселее бы жилось. Да нет, жесткая она девка, неприветливая. Железо девка!.. Тоска!..

Яшка и Редедя широко зевают; собака – жмурясь и сладко скуля; хозяин – с хрустом выворачивая скулы, скаля белые крупные зубы.

– Поеду, видно, зажигать. Ночевать, Редедя, на той стороне останусь: может, ночью с Анкой потолкуем, может, она добрее будет.

Яшка направляется к лодке. Редедя покорно бредет за ним.

– Пошел, пошел! Куда лезешь?

Отряхивая вымоченные лапы, с поджатым виновато хвостом, Редедя неохотно возвращается к палатке.

Над лодкой крылом взмыл белый парус; ветер туго лег в полотнище. С шипением лодка зарылась глубоко носом в пену. Качнулся, отпрянул, побежал назад песчаный берег.

Анка, босиком, придерживая на голове белую косынку, стоит на обрыве каменистого берега. Чуть откинувшись назад, она из-под руки всматривается в лодку, наискось пересекающую широкую Волгу. Утлая скорлупка то сгинет в бугристых волнах – только парус останется белеть, – то взлетит на гребень, словно невиданная, однокрылая птица. У Анки невольно замирает сердце, хоть к сама не сробеет мчаться под парусом в любую непогоду. Она тревожно шепчет:

– Вот бесшабашный! Вот отчаянный! Не мог другого время выбрать…

Ветер все еще крепок. Он налетает порывами, рвет с головы у девушки платок, веет белокурыми ее волосами, раздувает платье синего сатина, сшитое по-городскому, стянутое в талии.

Анкин отец много лет ходил лоцманом на слабосильном, старом буксирном пароходе. Иногда брал с собою в рейс жену и дочку, но чаще оставлял их в маленьком приволжском городке Сарыни. Жили всей семьей только по зимам, с конца до начала навигации. Когда Анке было лет семь-восемь, отец и мать утонули где-то у Козьмодемьянска. Дед Назар бросил службу на дебаркадере и увез внучку в деревню Усладу, откуда сам был родом. Росла Анка под плохим присмотром, дружила больше с ребятами, чем с девочками; но выросла стройная, высокая, в мать белокурая, в отца-волгаря своенравная, резковатая характером. Весну и лето они проводят с дедом на бакене, а зимовать оба уезжают в Усладу. Там Назар купил хибарку на краю деревни.

Хоть и мало жила Анка в Сарыни, но, помня детство, одеваться привыкла по-городскому. А шить и кроить она сама умеет, – по собственному вкусу выбирает фасон платьев и кофточек, не кланяется усладовским мастерицам.

Все ближе Яшкина лодка к берегу. Все выше взлетает острый ее нос на волнах. Уже можно узнать в корме Яшку. Уже можно видеть, как выгибает мачту туго надутый парус, как натянут струной шкот. Яшка сидит без фуражки, черные волосы растрепаны; он весь подался вперед, руки словно приросли к кормовому веслу. Умеет парень править лодкой, ничего не скажешь!

Но Анку трудно удивить и еще труднее добиться от нее похвалы. Она вскочила на камень, чтобы виднее ее было, звонко и насмешливо крикнула:

– Эй, горе-волгарь, беда-бакенщик! Идешь под парусом, а шкот к ноге привязал. Для лихости? Кого удивить хочешь?.. Рванет ветер, и вылетишь ты из лодки к сомам на дно. Кто ловить будет? И не подумаю!.. Держи правее, тут лучше пристать.

Яшка одним броском выскакивает на берег.

– Ну, ну, – проворчал он, натаскивая лодку, – вы с дедом больно хорошие волгари…

Вперегонки они побежали в крутизну, наверх. Но у Яшки шаги шире, он догнал Анку и, смотря куда-то в сторону, попытался обнять.

– Отстань! – задыхаясь, сердито сказала она. – Очень уж прыток.

И обоими кулаками она сильно толкнула Яшку в грудь. Он не удержался на ногах, кубарем скатился по крутому берегу вниз к воде. Там он сел и, обняв колени, горько проговорил:

– Нюрка! Неужели у тебя нет для меня ничего, кроме толчков?

Отбежав в сторону, Анка останавливается и хохочет, круто откинув голову назад. Потом опять бежит, снова останавливается – и все хохочет, хохочет…

Тогда Яшка встает, отряхивается. Злобно ругаясь, он сжимает кулаки и шепчет:

– Погоди! Не придет ли, на мое счастье, а на твое горе, такое время, когда ты будешь за мной бегать, а я буду толкаться. Уж тогда я потешусь!

Теплая летняя ночь. Ветер совсем унялся. В Волгу опрокинулось освещенное звездами небо. У берега, где громоздятся тени, Волга густая и черная. На берег от реки тянется дневное тепло. На самом стрежне колеблется и вздрагивает серебряный тонкий серп отраженного молодого месяца, окруженный желтыми мерцающими свечками звезд.

На берегу ярко рдеет костер. Над ним до самого неба вытянулся, не шелохнется, огненный столб. С той стороны, должно быть, хорошо виден блеск костра, освещающий каменные глыбы правобережья.

Яшка уже успел сбегать в село за полбутылкой. Вместе с дедом они сидят у костра и ждут, когда поспеет уха. В жестяном котле пенится, шипит и булькает. Назар без надобности часто запускает в котел деревянную ложку, пробует варево, шумно дуя сквозь бороду и оттопыривая губы. Дед стар и лыс, длинен, как бакенный столб. Он притворяется подслеповатым, глухим, но зорок, как ястреб, и чуток, точно щука. Длинная белая борода его словно соткана из тончайших льняных нитей. Когда-то, в молодости, играя в карты, Назар на червях козырях проиграл новую лодку. С тех пор он эти «черви козыри» часто поминает – то как добродушную поговорку, то как сердитое ругательство. Облизывая жирную ложку, дед хитро щурится на Яшку через костер.

– Ничего не слышу. Ась? Уши пробкой заткнуло. Не ласковая, говоришь, Анка? Она такая. Около нее походишь. Ее обманом не облестишь. Это, я тебе скажу, девка! Она, черви козыри, консомола!

Яшка обиженно возразил:

– Что ж, что комсомолка, я ведь тоже комсомолец…

– Вас, парней, на селе много, а она такая одна…

Яшка усмехнулся:

– Если только одна, то надвое можно судить: или больно умна, или ничего подобного, а скорее напротив.

Дед засуетился у костра, сделав вид, что не слышал ехидных Яшкиных слов.

– Готова уха, готова. Давай, Яшка, посуду…

Он отвернулся от костра, позвал:

– Внука, девонька, ужинать иди!

– Не хочу! – донеслось из землянки.

– Слыхал? – торжествующе обратился дед к Яшке. – Не хочет. Она такая. Сам подумай: за здорово живешь консомолой не выберут. А если из всех девок в Усладе одну ее выбрали, значит, не за плохое, а за хорошее, не за глупость, а за ум. Тут уж спорить не приходится.

Где-то на селе всхлипнула саратовская гармошка, долетел обрывок песни. Грустно откликнулась в камнях какая-то ночная птица.

У Яшки защемило в пьяненьком сердце. Он больше не спорит, Только просит:

– Пособи, дед. Все лето хожу, сам себя не помню. Словно опоила она меня чем. Замолви словечко! Вот она сейчас ужинать с нами не пошла. А как заснем, сейчас же – в село, в чужую ячейку, с чужими парнями гулять. У меня, понимаешь, сердце кровью исходит. Так обидно. Дух перевести не могу. Пособи! Уж я для тебя бутылочки не пожалею.

Дед торопливо машет руками:

– Ничего не слышу! Уши ваткой заложило. В таких делах ты ко мне с бутылкой не подъезжай, тут меня бутылкой не купишь… Чем я тебе помогу? Чай, она мне не по отцу внучка, а по матери. Она на меня – тьфу! Она у меня сама себе и бог, и царь, и вольный ветер. Вот как! Надо, черви козыри, хорошим человеком быть. У ней глаз вострый, она хорошего человека сразу провидит, сама к нему сердцем придет. Вот она у меня какая.

Дед, кряхтя, поднимается; покашливая и шаркая, идет к землянке. Из темноты он говорит Яшке:

– Ты здесь, у огня, ложись. Ночь теплая, не замерзнешь. А дрожь проймет – дровишек подбрось. Ворочайся почаще, бока огоньку подставляй. Вот ночь-то и пройдет. Эх, парень Яшка – плисова фуражка, на слова востер – на сердце костер. Беда! Цыганский ты парень…

Яшка молчит, горестно покачивается над догорающим костром. Потом, полный жалости к себе, обиды и злости, тихо заводит припевку. Мотивчик – тоскливый, а слова нехорошие, похабные. Откуда он взял такую? Должно быть, подслушал у кого-то старинную песню, перенял мотив, а словечки свои приспособил.

Словно желая заглушить, развеять Яшкин голос, с востока дунул прохладный ветерок. И там же, в восточной стороне, небо начало розоветь, заливаться румянцем.

Солнце еще не разгулялось. На спокойной гладкой реке играют огненные зайцы. На берегу холодок; пахнет мокрыми травами и еще чем-то свежим, вроде бы чуть солоноватым, и не поймешь чем, а волгарь сразу скажет: «Волжской водой пахнет».

Дед Назар только что вернулся с ловли, выбрал солнечный бугорок, уселся на самодельной лавочке и перебирает большие удочки на шашковых снастях. Он точит удочки напильником, обирает с них речную траву, рядами развешивает снасти, бормочет:

– Охальник судак – удочку разогнул, а сам ушел. Попадешься, не нынче-завтра попадешься! Уж я тебя не помилую – по четырнадцати копеек за фунт буду просить, дешевле двенадцати ни за что не отдам. У меня на тебя давно руки чешутся…

Тихо кругом. Только слышится мерное глубокое дыхание Волги, и при каждом вздохе реки сдержанный гул льется по обрывистому, каменистому берегу.

Высоко подоткнув юбку, Анка бродит по стежке около самой воды, собирает в подол щепки, палки, принесенные волной и выброшенные на берег, – дровишки высохнут и пойдут на костер.

Назар украдкой смотрит на внучку и в певучий свой говорок громко вставляет:

– Повадился к нам Яшка, почти каждый божий день повадился. Ума не приложу, – чем его здесь прикормили? Парень красивый и добер, зря добер, черви козыри! Правда, болтлив, жуликоват и выпить – других поучит. Отец у него в большом достатке. В этом хорошего тоже мало: коли богатый к бедному в гости зачастил, значит, больно добр богатый человек либо жулик… А богатые добрыми очень редко бывают…

Склонив голову набок, он чиркает по удочкам напильником и продолжает:

– Однако ежели будем полагать, что этому человеку жена удастся строгая, умная, то и воровать он разучится, и пить бросит, и богачество ему не дорого будет. Так ли я говорю, Анка? Или, может, я вру? Тогда ты мне прямо так и скажи: старый черт, врешь!..

Краешком уха Анка слушает дедовы намеки и напевает:

 
Не придется, не приснится
Пареньку на мне жениться.
 

– Эй, внука, – хмурится старик, – родной дед с тобой хочет про сурьезное дело говорить, а ты что ему?..

– Какой ты дед! – смеется Анка. – Это у других путные деды бывают, а ты просто старый пенек.

Назар свирепеет, ревет на всю Волгу:

– Ты что ж парня изводишь?! Ты что его, черви козыри, как водоверть щепку, крутишь?! Не по сердцу – прямо скажи, чтоб глаза не мозолил. По сердцу – опять крутить нечего. А ты и меня и его изводишь. Хорошие люди этим не занимаются. Мне тебя не заказано учить.

Анка всплескивает руками:

– Батюшки мои, какие страсти! Сейчас с головой в воду полезу, на весь свет каяться буду…

Вдруг она темнеет лицом, подходит к пепелищу, где обычно разводят костер, вытряхивает из подола щепки и громко кричит деду:

– Ты чего в чужих делах путаешься?! Я что, дурее тебя, да? Я не знаю, что делаю, да? Кто меня лучше знает, я или ты? Понял?

– Ась?.. ась?.. Ничего не слышу, – хнычет старик, – уши воском залило. Не кричи ты так громко. Ну – девка! Совсем оглушила…

Анка подобрела так же быстро, как вспыхнула. Подошла к деду сзади, крепко обняла за шею, положила ему на плечо голову:

– Ничего ты не понимаешь, дедун. Сколько лет прожил – и ничего понять не можешь… Ты слушай… Я его и себя пытаю, понял? Вдруг он мне роднее себя, роднее тебя? Понял? Молчи, говорю!

Назар отчаянно крутит головой:

– Воробьиного шороха не слышу. Не слышу и молчу… Как это так – роднее тебя и себя? Не бывает такого…

Солнце обошлось; лучи отвесно падают в воду, шарят что-то на дне Волги. Низко над водой шумными, беспокойными оравами мечутся острокрылые чайки, ловят солнечные блики.

Вдруг Анка отшатнулась от деда, побледнела:

– Гляди-ка, что это там, вроде собака плывет?

Дед из-под руки всматривается в речную даль:

– И впрямь собака. Редедя плывет. Уж не с Яшкой ли что случилось?

Анка срывается с места, бежит к реке, заходит по колена в воду, подсвистывает собаку, машет руками.

Да, Редедя плывет. У него видны из воды широкие уши, поставленные торчком, да большая белая голова. Пес, не мигая, смотрит в одну точку огромными расширенными глазами и напряженно работает лапами. Потом, выбравшись на берег, шумно отряхивается и с радостным лаем бросается на грудь к Анке. За ошейником у Редеди белеет бумажка.

– Пошел! Пошел! – сердито кричит Анка. Она выхватывает из-за ошейника промокшую бумажку, разворачивает и читает вслух, быстро бегая по записке глазами:

«…Я, Анка, решительный… вот брошу все и уйду куда глаза глядят… Пропаду… Пускай в ячейке говорят, что из-за девки, из-за своей же комсомолки пропал…»

Дед, подкравшись, заглядывает в бумажку через плечо Анки. Она быстро повертывается.

– Ты что уставился, а? Ты чего глядишь? Тебе прислали, да?

– Да не кричи ты на всю Волгу, – просит дед. – Ведь на том берегу слышно. Я же совсем малограмотный. А если бы и грамотный был, так все равно ничего не увижу…

Анка разорвала записку на мелкие клочки, бросила в воду, приказала Редеде:

– Пошел обратно! Скажи своему хозяину, что ты дурак, если только за этим плыл, а он дурее тебя.

Редедя уныло побрел к воде.

– Ну постой, постой. В хозяина – обидчивый. Иди, я тебе костей дам. Отдохни немного…

Когда Редедя начинает ворчать над костями, Анка отворачивает ему широкое ухо и шепчет:

– Ты, собачина, хорошо плаваешь… Скажи Яшке… знаешь, что скажи…

Последними прощальными лучами солнце освещает Волгу. Одна половина неба голубая, другая розовая. По воде словно пламя разлилось. На том берегу, объятый пожаром, горит и не сгорает высокий лес.

Назар сидит на камне, обняв колени, не сводит глаз с пламенеющей реки. Каждый вечер смотрит он на торжественный и тревожный закат и все не может насмотреться.

На костре затрещало, зашипело. Дед вздрогнул. Вот всегда так: только засмотришься – и уха начинает убегать.

– Анка, расстилай мешковину, собирай на стол!

Анка сидит на дедовой самодельной скамеечке, что-то шьет, – даже головы не подняла.

– Тебе говорю или кому? – прикрикнул Назар.

– Мне.

– Так чего же?..

– Не буду я сегодня ужинать.

Дед даже присвистнул от удивления:

– Нынче не буду, завтра не хочу… Ты что, в монашки записалась, пост на себя наложила? Так ведь рыбу будем есть, а не мясо. Рыбное и монахам разрешается.

Сложив шитво, Анка подходит к деду вплотную, говорит, глядя себе под ноги:

– Некогда мне ужинать. Я поеду зажигать бакен.

– Вот, черви козыри, – еще больше удивляется Назар, – второй раз, что ли? Я уже зажег!

– Ну, я поеду погляжу – хорошо ли горит.

– Еще лучше. Чего ему не гореть-то? Отсюда видно, что горит.

У Анки темнеет лицо:

– Я сказала…

– Ну, ну! Об чем спорить. Не горит так не горит, тебе виднее. Бери весла.

По крутой тропинке, с веслами на плече, Анка торопливо сбежала к причальным мосточкам. С грохотом бросила весла, загремела цепью, сильно толкнула лодку, сама вскочила на нос. Все это получилось у нее почти одновременно.

Назар только головой покрутил:

– Ох, быстра! Ох, ловка!

С бугра он пристально следит за лодкой. Повертевшись возле бакена, Анка гребет на ту сторону.

– Поехала, черви козыри! Дай бог… Тьфу! Какой бог, – она же консомола, чтоб тебе удочку в язык, старый пес. В отца, упрямица! Ничего толком не скажет…

Словно испугавшись чего-то, дед отворачивается в сторону и торопливо шепчет:

– Ни зги не вижу… Как на исповеди, не вру… Глаза туманом застилает…

Теперь Анка каждый вечер ездит сама зажигать бакен. Яшка всегда встречает ее на противоположном песчаном берегу. Он причаливает Анкину лодку, укладывает весла. Парень счастлив, весел; разговаривает громко, руками машет широко.

Потом они уходят в глубь острова, в лес. Впереди ошалело несется Редедя, лая и крутясь волчком.

Сегодня Анка приехала раньше обычного, – солнце еще не коснулось вершин деревьев. До леса не меньше версты – и все песок, мелкий, желтый, сыпучий. Идти тяжело, нога вязнет, позади остается цепочка глубоких следов. Только Редедю ничто не удерживает. Изогнувшись вбок, он мчится впереди; вдруг круто повернется, припадет на передние лапы, схватит полон рот песку, фыркнет, закашляется – и опять несется.

– И что за суматошная собака! – смеется Анка.

Яшка вторит ей тихим смешком:

– Это она перед тобой стелется. Мы оба – так прямо не знаем, чем тебя порадовать.

Анка строго, недоверчиво взглядывает на парня. Он смущенно отводит глаза:

– Право, так! Неужели не веришь?

– Верю, – спокойным, ровным голосом говорит Анка. – Как же без веры жить? – И сама себе убежденно отвечает: – Никак нельзя! Это раньше обманом жили, а теперь запрещено.

Она глубоко вдохнула всей грудью, словно ей легче стало после какой-то тяжелой думы. Потом сказала без всякой связи с разговором:

– Чудно́е имя ты собаке дал. Хорошая собака, понятливая, а захочешь позвать – не выговоришь. Откуда такое имя?

Яшка принялся рассказывать, словно обрадовавшись, что уж не надо отвечать на другие, более придирчивые расспросы, что теперь Анка не смотрит на него строгим, испытующим взглядом.

– Имя – научное, – торопливо говорит он. – Только – не сам я придумал. Плавал по нашему плесу буксир, сильный, черт: труба – что пушка, гудок здоровенный, как голос у архангела на Страшном суде. По семь баржей буксир таскал. Звали его «Редедя князь Косожский»… Князь Косожский, – важно повторил Яшка. – Богатырь такой был в старину… Плавал на буксире матрос, обзавелся он от скуки щенком. Как назвать? Ну, пароход – «Редедя», пусть и щенка так же кличут…

– Как же он к тебе попал?

– Кто? – словно не понял Яшка.

– Фу, бестолочь! Щенок, – кто же еще.

– А-а… По знакомству матрос отдал. Подружился я тогда с ним.

Все правду говорил Яшка, только в последнем соврал. Не в подарок он Редедю получил, а выкрал. Стал буксир на якорь против Услады, съехала команда на берег за молоком, яйцами, мясом – и щенок увязался. Зашли матросы в дом к Яшкиному отцу, Филиппу Силаеву, купить провизии, потом выпили в селе. Тут Яшка и облюбовал собачку.

– Ты хорошо рассказываешь, интересно. – Анка ласково взглянула на парня.

– А чего тут… Говорю – и все. Только от себя не прибавляй, – слова сами друг к дружке вяжутся.

– Любил тебя тот матрос?

– Еще как! Я, говорит, без тебя больше ни одного рейса проплыть не могу. Поступай к нам на пароход… Отец меня не пустил. Я бы теперь капитаном плавал. Сколько одной водки с матросом выпил. Я ведь простяк, со мной все можно… Ну, говорит, если не можешь на пароход поступить, возьми Редедю, пусть он тебе вместо меня будет…

– Водки много с матросом выпил? – перебила Анка, нахмурясь.

– Ну, не так чтобы очень. Я меру знаю. Скажу себе слово – и больше не притронусь. У меня – сила воли.

– Сила воли, – задумчиво повторяет Анка. – С водкой, Яшенька, придется кончать, если хочешь человеком быть. Вон дед выпил однажды и во хмелю лодку проиграл…

В глубине острова есть круглое, крутоярое озеро. Лес на берегах его так высок, что в вершинах путаются облака. Сюда никогда не долетает ветер. Озеро кажется зеленым круглым стеклом, врезанным в рамку берегов. В глубоких заводях, под корягами, в бездонных яминах живет много старых, хитрых щук, седых, с прозеленью от времени, как бы обросших мхом. Не зря озеро зовут: «Старое щучье».

Яшка и Анка сидят на берегу между двумя горбатыми раскидистыми ветлами, зеленые кисти которых, как длинные рукава, полощутся в воде. Некоторое время ни тот, ни другой не находят о чем говорить, смотрят в разные стороны. Но вот Яшка принимается за старое:

– Анка, я тебе прямо скажу – это же не по-товарищески! Все лето около тебя кручусь, а ты – словно вон это дерево! Разве это любовь? Сказать кому, так засмеют…

Анка пристально смотрит в бездонную глубь озера, словно стараясь прочесть там одной ей понятные слова, потом говорит раздельно:

– Этого нельзя так сразу. Это один раз в жизни дается. Любовь один раз в жизни бывает.

– Один?! Какая это тебе старая бабка наворожила? Что ж ты, весь век в девках собралась просидеть?

Анка досадливо машет рукой:

– Эх, не про то я! Какой ты несообразительный, право. Надо только, чтобы не на час, не на день… понял?..

– А ты помнишь, что приезжий командировочный говорил: живите, пока жить хочется. Молодость один раз дается. Вот это верно! А то – «любовь один раз бывает…».

– Я слышала, этого командировочного исключили из комсомола, – отвечает Анка. – Вот куда такие лозунги привели… – Помолчав, она резко бросает: – Дите родим, кто кормить будет?..

Яшка возмущен, обижен. Всем своим сухим, мосластым телом он крутится на земле, словно живой вьюн на углях.

– Я же не подлец, Анка! Ну, скажи, разве я мерзавец? Если отец не согласится взять тебя – отделюсь. Бревна на сруб у меня есть…

Анка зябко вздрагивает, передергивает плечами:

– Сырость здесь какая…

Но ладони у нее сухие, горячие; от лица пышет жаром. Она тихо добавляет:

– Нынче ночью либо одной счастливой, либо одной дурой больше будет.

– Анка, ну скажи что-нибудь!..

– Погоди, – отстраняется она. – Ты – вот что… У тебя там в палатке сухо, тепло? Все хотела заглянуть, да так и не собралась…

– О, у меня как в горнице!.. Да ведь далища какая. Опять песком тащиться.

– Ну сиди здесь, коли так! – Анка быстро встает, отряхивает платье.

Яшка тоже вскакивает:

– Ну вот! Слова нельзя сказать… Да что мне песок! Хочешь, на руках тебя понесу?

Она обняла его за плечи:

– Дурачок ты, дурачок. Тоже, силач нашелся. Зачем нести? У меня у самой ноженьки ходят. Эх, Яша-Яшенька, золотая твоя, кудрявая голова!..

– Вот кудрей-то как раз и нет.

– Так уж говорится. Нет, так будут. Кудри от счастья завиваются…

Они идут в обнимку между высоких тополей и берез. При свете луны стволы деревьев стали еще белее. Тишина кругом, зыбкие тени. И все таким обманчивым, легким выглядит, что и деревья кажутся живыми, – вот-вот снимутся с места и нестройным хороводом бесшумно пойдут, поплывут при луне вслед за Анкой и Яшкой.

…К себе, на тот берег, возвратилась Анка уже на рассвете. Она еще в лодке сняла полусапожки и босиком прокралась в землянку, стараясь не разбудить деда.

Но едва она улеглась, Назар заворочался, покряхтел, полез из землянки.

– Куда ты? – тихо спросила Анка.

– Лодку поглядеть.

– Давно не видал, что ли? Чего ее глядеть? Без весел не уплывет, я хорошо привязала.

Луна потускнела. По Волге бежит предутренняя рябь. На той, песчаной, стороне уныло прокричала цапля.

Дед, словно хоронясь от кого, пригнувшись, идет к лодке, бормочет:

– Курящий был бы, легко бы отговорился: дескать, покурить пойду. А тут – ври, обманывай. Чего я ей мешать буду… У нее свои думы, свои мысли…

Он все же проверяет, крепко ли привязана лодка, убраны ли весла, и остается доволен:

– Аккуратная девка, дай ей святитель… Эх, старый ерш, какой тебе святитель в такую рань. Спит, поди.

…Проводив Анку, Яшка постоял на песке, около самой воды, переминаясь с ноги на ногу: спать уже некогда, бакен гасить еще рано. И вдруг знакомая тоска, с чего и сам не знает, засосала под сердцем. Так всегда с ним бывает: добился чего-то – и уж не мило стало. К чему старался, зачем все это? Взяться бы за что-нибудь накрепко – лень, а без желаний – скучно.

Яшка испуганно заметался по желтому сыпучему песку – от палатки к лодке, от лодки к лесу. За ним по пятам ошалело носился Редедя.

Сквозь слезы Яшка закричал:

– Редедя, что мы наделали! Женит нас дед на Анке, обязательно женит! И никуда не денешься. А я не хочу жениться, мне охота в холостых гулять. Я боюсь Анки. У нее глазищи большие, зеленые, как у совы. Смотрит – не мигает. Она длинная, злющая. Она мне всю жизнь заест!..

Яшка упал грудью на песок, схватился за волосы, потом встал на колени, взмолился к светлеющему небу:

– Господи, спаси меня! Как от бури и непогоды спасал, так и теперь спаси!