Текст книги "Ледолом"

Автор книги: Кузьма Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Рано утром, еще по-темному, Гуляш разбудил Филиппа.

– Я, хозяин, хочу на охоту сходить.

Филипп лежал под одеялом – грузный, огромный. Лица его в темноте не видно; но голос расслабленный, больной:

– А как ночью обошлось?

– Все благополучно кончилось.

– Тебе бы надо совсем людям не показываться.

– Вот я и хочу уйти в лес потихоньку.

– Г-господи, – со вздохом сказал Филипп, – прости меня. С этой ночи, Григорий, расхворался я. Не буду вставать сегодня.

Гуляш взял ружье и спустился к Волге. Услада курит в морозное небо голубым дымом из печных труб. На берегу Гуляш осторожно оглянулся по сторонам и повернул обратно в село. Закоулками он пробрался к Фимкиной избе.

У Фимки не заперто. Она в сенях со светцом, низко склонившись, роется в большом раскрытом сундуке.

Гуляш бесшумно, по-воровски, открыл дверь, подкрался и через Фимкино плечо глянул в сундук. Он резко изменился: лицо его, обычно сонное, перекосилось от злобы, глаза играют зеленоватым блеском. Весь он передергивается, словно в ознобе, с усмешкой говорит:

– Приданое молодому готовишь?

Испуганно вскрикнув, Фимка торопливо захлопнула крышку. Округлившимися от ужаса глазами она смотрит на Гуляша и не может вымолвить ни одного слова. Он смеется еще злее:

– Приданое, говорю, готовишь? Не рано ли?

Фимка наконец оправилась от испуга и неумело пробует скрыть его.

– Фу, дьявол, напугал как! А тебе чего в наше хозяйское дело вмешиваться? – намеренно вызывающе говорит она. – Ты чего ко мне повадился?

Гуляш грубо встряхнул ее за плечо:

– Хватит дурить! Пойдем в избу: мне с тобой потолковать надо…

Внезапно обмякнув, Фимка покорно идет за ним. Но в избе она снова раздраженно кричит:

– Чего тебе от меня надо? Я хозяину пожалуюсь!..

– Скоро очень хозяйкой себя почуяла…

Григорий опять сжимает ее плечо, усаживает на лавку.

– Яшка на тебе не женится. Я это последний раз говорю.

Фимка ежится, перебирает оборку кофты.

– А за тебя, что ли, пойду? Этому тоже не быть. Я это тебе тоже не раз говорила…

– Не женится Яшка, – упрямо повторяет Гуляш.

– Женится…

Григорий притопнул нетерпеливо:

– Слушай мои слова! Я не вру. Яшки скоро не будет здесь. Что тогда? Отвечай! Мне некогда больше ждать, – я в ваших местах тоже недолго проживу.

– Тогда сам женится, – неуверенно говорит Фимка.

Гуляш, резко свистнув, садится рядом с ней на лавку.

– Зачем болтаешь то, чему сама не веришь? Для него мир – закон. А мир его за женитьбу осудит.

– Не женится – буду на воспитание спрашивать…

Гуляш поднимается, плотно занавешивает окна, запирает дверь.

– Старик скупой, – жестко говорит он. – Да и что ему за расчет? Сама подумай. Живешь ты на отшибе. Деньжонки у тебя водятся. Долго ли – лихому человеку. Долго ли Филиппу человека найти. Вот тебе и воспитание…

Фимка еще ниже опускает голову, начинает жалобно всхлипывать.

– Брось! – приказывает Гуляш. – Я тебя никому не отдам. А если и отдам, то земле, искалеченную. – Дрожащей твердой ладонью он гладит ей колено. – Мы уедем из ваших глухих мест. Я опять примусь за работу, а ты будешь только франтить. Я сделаю из тебя такую маруху, которой шпанский свет не видел.

Заплаканными глазами Фимка глядит в передний угол на иконы и что-то шепчет.

– Громче! – требует Гуляш. – Я ничего не слышу.

– Погоди, подумаю недельку-другую.

– Ну, ну, подумай! Я могу еще немного потерпеть.

Он вскидывает ружье, уходит, прокрадывается на Волгу и скрывается в лесу…

В Усладе тревожно хлопают двери, суетятся люди и торопливо бегут на окраину деревни, к гумнам.

Этим же утром, чуть позже, Самсон Дерябин громким стуком в ставень разбудил Анку и Семена.

– Дело темное и пьяное, – сказал он, садясь на лавку и почти до полу свешивая между колен свои длинные руки. – Языка мы хорошего потеряли, главного доказчика лишились…

Пастух швырнул на стол полотенце. Еще ничего не понимая, он почувствовал – произошло нечто страшное.

– Утром, – продолжал Самсон, – Парфеновы вышли на гумно поить скотину. Колодец у них глубокий – сажени три, а воды полтора аршина. Глядят… Одним словом – ноги торчат. Бегут за мной. Вытащили… Наш покойный председатель Алексей Митрич Окулов собственной личностью.

Семен как-то странно оскалил зубы, выругался. Спросил после молчания:

– Спьяна это он или со страху?

– Говорю – дело темное. Торчал в колодце ночь и не отмок: винищем и от мертвого разит. Жалеть нечего, человек гнилой… – Дерябин выщипывает и сует в рот седеющие волосы бороды. – Одно плохо: без языка остались!

Втроем они торопливо идут к Парфенову гумну. Еще издали видна толпа. Перед Самсоном и пастухом все расступились. Бывший председатель лежит на снегу, прикрытый пологом. Заходится плачем беременная жена Окулова. О полог вытирает руки толстенький румяный фельдшер Федор Николаевич.

– Никаких внешних признаков насильственной смерти, – говорит он Семену. – На левом виске синяк: это он хватился о сруб, когда летел. Можно вскрыть. Без вскрытия видно, что в пьяном виде свалился.

– Допился, – слышатся голоса.

– Это его черти затащили. Вон Калдин как напьется, так и начинает их ловить. Один раз они его под борону утащили.

Пастух откинул полог. Лицо Окулова затянуто тонкой ледяной коркой и налито синевой, рот полураскрыт. Одна нога выпрямлена, другая согнута в коленке. Левая рука скрючена, словно обшаривает что-то вокруг себя, правая напряженно вытянута.

– Инстинктивный жест при падении вниз головой, – поясняет фельдшер.

Пастух идет к колодцу и всматривается в сугроб. Но снег всюду измят, будто по нему прогнали табун лошадей. Семен заглянул в черную бездонную дыру колодца, оттуда дохнуло теплым неприятным запахом.

– Давайте подпишем акт, – предложил Федор Николаевич.

Семен поскреб обросшую за ночь, небритую щеку:

– Как о смерти быка?

Федор Николаевич смущенно пожал плечами:

– Как хотите. Вызывайте из волости милицию.

Пастух взял акт. Там уже красуется хвостатая подпись Дерябина.

– Довольно и этого, – проворчал Семен.

По дороге в Совет он спросил Самсона:

– Не зря подписал?

Сторожко оглянувшись, Дерябин ответил:

– Я свою линию держу: надо показать, что у нас нет никаких подозрений, а сами тихонько вызовем из волости властей. Впрочем, толку от этого мало, – добавил он. – Жалко – главного доказчика потеряли…

– Неправда, – возразила Анка. – Федосеич главный, понятно?..

Самсон подмигнул ей:

– Помалкивай. Этого пуще глаза беречь надо.

Через несколько дней из волости приехал милиционер. Он вызывал дряхлого Вахлая Стаканыча, который показал, что даже под топором не вспомнит – был у него в тот вечер Окулов или нет. Опросы населения пользы не принесли.

В связи с последними событиями в Усладе и гибелью Окулова пастух созвал в читальне закрытое собрание комсомольской ячейки. Пригласил и демобилизованного танкиста Гордея Конушкина. Молоденький, но солидный в движениях Гордей сел к столу, положил перед собою лист бумаги и аккуратно заточенный карандаш, приготовясь записывать, что услышит, – вероятно, вот так же обстоятельно он вел себя и на политзанятиях в своей части. Иногда он трогал верхнюю губу – должно быть, ему доставляло удовольствие прикасаться к пробивающимся усикам.

Гасилин так начал свое сообщение:

– Самих нас пока не бьют, хотя и пытаются. Но нам подрезают языки. От врага другого и ждать нельзя. Молиться о помощи нам не пристало, надо браться за дубинки. Мы чувствуем, чья рука подрезает, только схватить не можем. А не схвачен – не вор. Поймать нужно вражью руку – вот первая наша задача!..

После этих слов один из пареньков быстро юркнул за дверь. Конушкин строго посмотрел вслед ему, спросил:

– Это кто такой? Я не всех ребят знаю из подросшей молодежи.

– Петя Лущилин – Корнилов сын, – объяснил Сергунька Дерябин.

– Он что же, на время отлучился или как? И почему не попросил разрешения?

– Думаю, что на сегодня не вернется, – сказал Сергунька.

– Он пугливый очень, – добавила Груня Пилясова, сидевшая рядом с Сергунькой. – Вчера мы, девчата, забоялись с посиделок в колодец за водой идти. Просим: «Петя, проводи». – «Нет, говорит, нынче по ночам страшно стало».

Конушкин молча вышел из читальни. Вскоре, вернувшись, сообщил:

– Не обнаружил. Трус – бойцам не помощник. Без труса людей не меньше, а больше.

Семен продолжал:

– Силаевскую шайку из Совета мы вышибли. А вот властью распорядиться как следует еще не умеем. Пришло время понять себя властью!

– Объявить Усладу на военном положении – и дело с концом, – предложил Ванюшка Чеботарев. – А кулаков посадить в холодную, как заложников.

– Нет! – Пастух хлопнул ладонью по столу. – Перехватил ты, Ванюшка. Любишь ты перехватывать… Я план один составил. Какой – пока промолчу. Плохо вы, ребята, умеете секреты держать, приходится временно молчать. Вот посоветуюсь с вновь прибывшим кандидатом партии товарищем Конушкиным, тогда будем проводить план. А в это время за Филиппом надо строже присматривать…

– У него новый работник появился, – заметил кто-то из комсомольцев.

Но Гасилин не придал значения этому замечанию – мало ли у Силаева перебывало батраков – и закончил свою речь:

– Такова на сегодняшний день картина.

Слово попросил Конушкин. Держа перед глазами лист бумаги, он говорил:

– Вот я выслушал и записал все происшедшие высказывания. И все же картина мне на сегодняшний день не ясна. Зря горячился здесь товарищ Чеботарев. Что значит объявить Усладу на военном положении? Это значит – назначай военного коменданта местности. Нет у нас такого права. Я прошу докладчика объяснить, как в Совете по-законному распоряжаются властью? Если его план – временная тайна, пусть молчит. Но желательно выслушать о других принятых мерах.

– Есть такие меры, – вспомнил пастух, – только я позабыл сказать. Например, уволен мельник Емельян Сосипатров.

Семен уже понял, что Конушкин – человек требовательный, ему подавай не слова, а факты. Он готов помочь в деле, но и с других спросит.

– Правильный поступок, – одобрил Гордей. – А что творится в кооперативе?

– Наша ревизия нашла там жульничество, как на ладони. Председателя кооперации Гафарова тоже надо немедленно гнать.

– И это верно.

– Нет, не верно! – вдруг возразила Анка.

Она поднялась с места. С ней творится сегодня что-то неладное: стоит и покачивается, кусает губы, говорит с трудом.

– Почему так находите? – спросил Конушкин.

– Прогнать недолго, а торговать кто будет?

– Что же, по-твоему, воров держать? – загорячился пастух.

– Не надо держать. А все-таки кого за прилавок поставим? Завтра же по всей Усладе женщины крик подымут: вешать и мерять не умеете.

– Она права, – указал Конушкин пальцем на Анку. – Присоединяюсь.

Собрание стало в тупик. Кем заменить Гафарова? На мельнице проще, там старший рабочий вполне справится, а торговлю знает во всей Усладе только Гафаров.

– Что же ты предлагаешь? – нетерпеливо допытывался пастух.

– Ничего не предлагаю, – медленно проговорила Анка. – Я только ставлю на обсуждение. Думайте.

Она село на место, тяжело дыша, согнувшись, почти припав грудью к столу. Семен так занят собранием, что не замечает странного ее поведения.

Неожиданно выручил Ванюшка Чеботарев. С выражением отчаянной решимости на своем веснушчатом, птичьем лице он сказал:

– Может, я очень смел, пусть другие поправят… Уроки с Андрюшкой Зыковым у меня скоро кончатся. Гармошку я почти что изучил, скоро освобождаюсь…

– Да брось ты с гармошкой, – сердито прикрикнул пастух. – Переходи к делу.

– Перехожу… Не знаю, позволяют ли правила… Одним словом, – если по акту Гафарова продолжать преследовать, но на работе временно оставить, а к нему для обучения торговой хитрости приставить молодого комсомольца? Выдвигаю свою кандидатуру. Чувствую, у меня дело пойдет на все сто процентов.

Гасилин сразу повеселел:

– А ведь подходяще будет! Ванюшка справится, он арифметик. Исчерпан вопрос.

– Минутку, не исчерпан, – остановил въедливый Конушкин. – Опять возвращаюсь к распорядку властью. Завоеванную власть полагается укрепить экономической силой. Мало кулака распатронить. Надо прикончить с крестьянской бедностью. А прикончить ее можно только в артели. Так учит командование. Наш председатель Совета не торопится открыть организационное собрание желающих. А комсомолец Сергей Дерябин плохо разъясняет своему отцу…

– Разъясняю, – с обидой сказал Сергунька.

– И что же вы разъяснили?

– С матерью советуется, с соседями.

– Удовлетворен, – закончил Конушкин, – только пусть поторопится, народ взволнован.

Отпустив комсомольцев, Семен задержал Конушкина и сказал ему:

– В план свой я думаю вовлечь еще одного верного человека: того же Самсона Дерябина.

Конушкин чуть поморщился, но все же согласился:

– Не возражаю, если заслуживает.

– Тогда пошли!

Втроем они закрылись в боковушке при сельсовете. Пастух положил обе руки на костлявые плечи Дерябина, крепко сжал:

– Хоть ты и беспартийный, но душа у тебя в основном правильная. Решили мы с Конушкиным тебе довериться… Как думаешь, что делать будем? Нас бьют, а мы все еще кулаками машем…

Дерябин качает головой, лезет в карман за подаренной Анкой махоркой.

– Видно, приходится их через коленку гнуть, чтобы хряснуло. Только – умело надо, тонко. А то знаешь как бывает, когда дугу гнут: вырвется конец – и хвать тебя по зубам.

– Тонко, тонко! – подтверждает Семен. – Умно ты рассуждаешь. Значит, так: опишу я подробно в бумаге, что знаем и в чем подозреваем, и направим с бумагой надежного посланца в волость, к Евдокиму Федоровичу Ситнову.

– Вопрос – кого послать?

– Никому из нас троих уезжать в такие решительные дни нельзя. Вся наша сила должна в сборе здесь быть, чтобы врага держать в узде. Без кого-нибудь из нас враги такое могут сотворить, что после и не расхлебаешь. Они только и смотрят – нет ли где слабины, не зазевался ли на своем посту человек.

Дерябин задумчиво пощипал бороду и твердо сказал:

– Федосеича!

Пастух пожал ему руку.

– Верно! Угадал! Не зря меня тянет к тебе. Одной дубинкой сразу трех зайцев убьем: и последнего языка с лишних глаз ушлем, и бумагу он в волость доставит, и Филипп при нас пошевелиться не посмеет. Утречком готовь Федосеичу подводу.

Самсон испуганно замахал длинными руками:

– Золотой орел! Всю тонкость погубишь. Тут подводчика путать нельзя. Завтра вся деревня затрубит: Федосеич лет пятнадцать никуда из Услады не отлучался и вдруг поехал, да еще на казенной подводе. По какому такому делу? И пойдет… Нет, не годится. Пусть пешком идет…

– Пешком? – удивился Конушкин. – В такую даль – и старику пешком?.. Не советую.

– Да ты не знаешь, что это за ходок! – вскричал Дерябин. – Самолет, а не старик! Дойдет!

Конушкин застегнул выскочивший крючок на шинели и, обдернув полы, вдруг решительно заявил:

– В общем, план мне не подходит.

– Почему?! – так и вспыхнул пастух. Ему начинало не нравиться, что этот парень уже несколько раз поправлял его.

– Объясните мне, что происходит? – спросил Конушкин. – В собственном доме мы находимся или в каком другом государстве? Ну, вижу, силен здесь кулак. Так чего же скрытничать? Ломи напрямую, поезжай открыто. Так и так – везу преступные факты. Что у нас, армии не хватит на такую смелость? Прямо-таки обидно!..

Пастух подскочил к нему:

– Не один ты в армии был! Неужели я должен тратить лишние слова – все с начала объяснять? Сам изучи местную обстановку.

Конушкин поднялся со стула навстречу Семену – низенький, но прямой, крепко сбитый, – вытянул по швам ладони:

– Ну, друг Гасилин, нас тоже кое-чему учили!

Дерябин стал между ними, раскинув коромыслом длинные руки.

– Орлы! А прыгаете, как петухи. Сема, не горячись. И ты, парень, сядь. А когда сядешь – поймешь. У них – законник Игнашка Тараканов. Все шито-крыто, верхом на палочке не подъедешь. Прямо только медведь ломит. Преступные факты, говоришь? С этими фактами Олешка Окулов в колодце утоп. Он мог бы открыть про всякие их ночные умыслы. Что у нас против них осталось? Казенного бычка съели? Эка видимость! Ну, мельника сняли. Ну, Гафарова притянем… Милый, ты скажи, нам простых жуликов хватать или политику проводить? Ага, политику! Так тут надо с подписом… Верно, Сема, я понимаю?

Пастух обрадовался этой поддержке:

– Верно, золотая твоя голова!

Конушкин уже остыл и спокойно, словно сам с собою, рассуждал:

– Может, проводить мне дедушку?.. Сколько на это понадобится? Три, а то пять дней. Нет, невозможно в такое время народ покидать. Весной пахнет. Надо твердить и твердить об артели, пока люди разогрелись…

Обеими руками он поглубже надвинул буденовку и сказал:

– Ладно! Принято решение. Присоединяюсь! Худо ли, хорошо ли – вместе отвечать будем.

– Всё поровну разделим! – отозвался пастух. – Ты, видать, мужик твердый… А теперь не мешайте мне – писать засяду…

Анка не дождалась конца комсомольского собрания. Как только Чеботарев вызвался быть заместителем Гафарова, она незаметно вышла из читальни, уверенная в том, что предложение Ванюшки будет принято. Еще в полдень Анка почувствовала себя плохо. Внутри то поднималась, то спадала острая, режущая, никогда раньше не испытанная боль. Анка испугалась: «Неужели начинается?» Она заметалась по избе от страха и одиночества. «Нет, нет, должно пройти. Вот побуду на собрании, на людях, отвлекусь – и все кончится».

Но боли не утихали и вечером. Анка шла с собрания неверными шагами, пошатываясь. Сначала воздух освежил. Вдруг заломило все кости. Скорее бы домой, вытянуться на кровати во весь рост. Рези так усилились, что захватило дух и закружилась голова. Анка опустилась на подвернувшуюся скамеечку у чьего-то двора, согнулась, поджала руками живот, начала раскачиваться из стороны в сторону. Теперь боль казалась менее слышной.

Откуда-то вывернулась собака, подошла к Анке, обнюхала и вдруг, радостно заскулив, принялась тыкаться мордой в колени. Анка узнала Редедю. В голове промелькнуло:

«Батюшки, если Редедя здесь, значит, и Яшка бродит где-нибудь поблизости…»

Он пройдет мимо, увидит ее, скрюченную, беспомощную.

Анка жестко скрипнула зубами. Уцепившись руками за невысокий забор, она медленно поднялась и, задыхаясь глухими стонами, с трудом побрела.

Придя домой, она плотно закрыла ставни, заперла на задвижку сени, накинула крючок на дверь в избе, потом зажгла огонь. При лампе стало не так страшно. Анка отмеривала шаг за шагом по горнице и все думала: «Должно же пройти». Глаза, у ней резко запали вглубь. И вот так рвануло внутри, что, вскрикнув чужим голосом, она ничком повалилась на кровать и, сама того не сознавая, начала жевать наволочку подушки. Все круче и жестче скрипит она зубами. На губах вскипает сладковато-соленая пена.

Тишина в избе нарушается лишь потрескиванием керосиновой лампы, звонким падением капель из рукомойника да глухими, сдавленными стонами.

Когда схватки немного унялись, Анка услышала осторожное, настойчивое царапанье в наружную сенную дверь. Она тревожно прислушалась, потом догадалась и как можно громче сказала:

– Редедя, пошел!

Царапанье прекратилось. Но через несколько минут раздалось постукивание. Анка еле встала с кровати, держась за стенку, подошла к двери, припала ухом. Постукивание слышится отчетливо. Кто-то приподнимает кверху сенную дверь и пытается снять ее с петель. Анка бросилась от порога к столу. «Звать на помощь? Не услышат: покойный дед купил избу на краю села. Разбить окно? Выпрыгнуть? Схватят там, снаружи». Последний раз стукнув, дверь сорвалась с петель. Слышатся шаги в сенях. Дернули за скобку избяной двери. Казалось, оглушительно лязгнул крючок в пробое.

– Кто? – дико крикнула Анка.

В сенях затихло. Но вскоре послышалось мерное подергивание двери. Там, видно, надеялись, что крючок сам выскочит из пробоя.

В тоске Анка прижалась лбом к стеклу: «Что это – во сне, в бреду?..» За окном висит сыроватая мартовская наволочная ночь. Темно, глухо, некому помочь. Опять схватила резкая боль. Сердце заметалось в гулких торопливых ударах. Кажется, что кто-то пытается поймать его и сжать в жесткой ладони. Она шатнулась и снова повалилась на кровать. Порою Анка открывала глаза. По горнице плавают красноватые круги. По-прежнему слышатся мерные подергивания двери. Угрожающе лязгая, крючок скачет в просторном пробое. А рукомойник звонко и равнодушно отсчитывает капли. Анка зашлась раздирающим криком:

– Уйди-ите! Уйди-ите!..

Потом хлынула откуда-то темнота и все залила.

Письмо в Стожары давалось Семену с трудом. К проклятым длинным фразам никак нельзя было пристроить точку. Пастух ерошил волосы, досадливо взмахивал рукой и успокаивал себя:

– Ладно, Евдоким Федорович – грамотей почище меня, разберет. Главное, не пропустить бы чего.

Он перебирал в уме усладовские события, сверял с тем, что записано. «Вот совсем было запамятовал: кто-то подходил к Анкиной избе, подсматривал, когда мы составляли акт ревизии. Это ведь не простое любопытство. А погромные выкрики на перевыборном собрании… Или ночные сборища у Филиппа…»

Теперь, кажется, все.

Семен вышел из своей боковушки в общую комнату. Федосеич лежит на лавке, положив под голову шапку. Пастух тронул его за плечо. Сторож открыл ясные глаза:

– Чего… тю-тю!.. тормошишь? Тормошить надо сонных.

Он сел, свесив коротенькие ноги, достал ложечку, сладко зажмурился, приготовясь ковырять в ушах.

– Ну что, сторговались? Посылать, не посылать… Словно на небо душу снаряжали. Чего бы проще: вызвали меня да спросили. Нет, все секреты. А я вот… тю-тю!.. возьму и не пойду. Эх, простоты в вас мало.

– Все слышал? – спросил пастух.

– А то нет. Я же не покойный дед Назар. У меня уши пробкой не заткнуты. Вот прочищалку всегда при себе держу.

– Тогда разговор у нас будет короткий, – сказал пастух. – У бедняцких людей будет к тебе последняя докука. Послужишь, что ли, еще разок?

– Моего отказа народ еще ни разу не слышал. Ты не закаивайся, что в последний. Богатеть мы только еще собираемся. А где бедность, там и просьба.

Пастух передал ему толстый, прошитый нитками пакет.

– Завтра же, в четверг, затемно выходи в волость. Снесешь пакет. Тут написано, кому отдать: Ситнову Евдокиму Федоровичу. Не забудешь?

Федосеич засунул пакет за пазуху.

– Забуду, так надпись прочитаю: грамотный.

– Чтоб ни одна живая душа не знала, – предупредил Семен. – Проведают – по дороге тебя пришибут и пакет отнимут.

Сторож направился к порогу, взялся за пучок лык:

– Не учи. Теперь все дело в новых лаптях. В старых какая ходьба.

Быстро орудуя кочедыком, он разговорился:

– По дороге они меня не пымают. Не им пымать… Я ведь не из простых. У ключищинского барина в бегунах служил… Барин у нас был немного того… из-за угла мешком пуганный. Лошадей держал, а по мелочам на них не ездил. Бывало, понадобится поспеловской вдовой барыне письмо передать, сейчас он дерг за веревочку два раза. Это значит – меня зовет. Федя, говорит, сроку тебе три часа, чтоб за это время туда и обратно. Тю-тю!.. До поспеловской барыни пятнадцать верст с гаком. А гак кто мерил? Ну, и бежишь. Да, бывало, выгадываешь минут за пяток пораньше вернуться: за каждую минуту четвертак – такой был у нас с барином уговор…

Пастух с любопытством слушал этот рассказ, который казался ему тысячелетней стариной.

– Долго ты у него бегал?

– С четырнадцати годов начал, а кончил в девятьсот пятом. Считай. А потом барину самому пришлось лапти навострить. Втянулся я тогда в беготню так, что подряд восемь часов мог бежать. Один раз с гончей заставил меня вперегонки тягаться. Водой после отливали. Не ее, а меня… Будь… тю-тю!.. покоен. Спи и ешь на здоровье. Если что – им меня не догнать…

В эту минуту в Совет заскочил Ванюшка Чеботарев. На нем лица нет. Он долго стоял у порога, не в силах вымолвить слова. Наконец зачастил:

– Шел после собрания мимо Анкиной избы… проверить… Неладно… Ломятся к ней… Кричит…

Пастух понял с полуслова. Он сразу схватился за пояс брюк.

– Эх, дома оставил! Шуму не делай! – крикнул он Ванюшке. Метнулся к двери, одним прыжком соскочил со ступенек крыльца в снег.

Ванюшка вздрагивает, постукивает зубами.

– Ты чего, Федосеич? Бежать бы надо. Подсобить, ежели что…

Старик даже не поднял головы, многозначительно ответил:

– У меня дело поважнее. К утру чтоб новые лапти были готовы. В этих лаптях теперь, может, вся наша сила. В драке я помогало плохой. А над несчастьем, не дай бог случится, плакальщики найдутся. Тебе вот стыдно со стариком время вести.

– Кому-то и здесь надо охранять. Вдруг и сюда придут.

– Сюда? – усмехнулся сторож. – Ну, со мной они не совладают. Иди, иди, говорю, не отвлекай.

Оставшись один, Федосеич повертел в руках колодку с лаптем:

– Чай… тю-тю!.. выручишь, что ли? Не больно, чай, стар стал?

Он отложил колодку и, сделав строгое лицо, подошел к переднему углу, где раньше висела икона, и начал шептать:

– Осподи, пособи мне послужить голым людям. Наставь на разум, не дай обмишулиться…

Кончив молиться, он заговорил сам с собой:

– Ты думаешь, что старый пес… тю-тю!.. испугался, к богу кинулся? Врешь! Как трудное дело, я всегда молитву шепчу. А у меня привычка: пошепчешь молитву, начинает в брюхе урчать. Облегчишь брюхо, и в голове получается просветление. А с чистой головой всякое дело легко делать. Вот и теперь надумал. Теперь до точности знаю, как врагов наших кругом пальца обвести. Хитрые! Я-то похитрее вас. Поглядим. Потягаемся. Так, значит, и решил: не в четверг затемно пойду, а в пятницу засветло. В четверг мы другой поход устроим…

…В черной непроглядной темноте пастух бежал громадными скачками. По дороге он стукнул в окошко Дерябину и только крикнул:

– Айда за мной!

Семену кажется, что бежит он ужасно медленно. Тогда он на минуту остановился и, сообразив, где находится, бросился напрямик через гумна, треща плетнями, перескакивая через навозные кучи.

Вот на отшибе и огонек Анкиной избы. Пастух весь подобрался, крикнул на полсела:

– Самсон, не выдай!

И слепо рванулся в черную дверь сеней. Навстречу ему шарахнулись двое. Один в темноте, как бык, с разбегу ткнул Семена головою в грудь. От неожиданности пастух качнулся назад и навзничь упал со ступенек, сильно ударившись затылком. Двое перескочили друг за другом через него и скрылись за углом.

– Жив? – задыхаясь, прохрипел около Семена Дерябин. – Я одного вдогонку поленом вдоль спины съездил.

Гасилин поднялся, ощупал рассеченный затылок и опять метнулся в сени. Он уцепился обеими руками за дверную скобу, уперся ногами в стену и с треском выдрал крючок вместе с пробоем. Увидев на кровати Анку и капающую на пол кровь, он заорал:

– Федулыч, кончили!

Но Анка привстала, измученно замахала на него рукой и зло прошептала:

– Уйди от стыда!..

Пастух не сразу сообразил. Потом вышел в сени, приказал Самсону:

– Давай фельдшера!

А сам вернулся в избу.

– Уйди! – уже совсем взбешенно повторила Анка. – Ей-богу, встану, морду набью!

И пастух даже рассмеялся:

– Не пугай! Я на все стадо у овец повивальщиком был, привык пупки перекусывать. Морду ты мне после набьешь, когда немного поправишься. Где теплая вода?

Анка молча отвернула голову к стене и указала рукой на печку. Гасилин торопливо гремит заслонкой, неумело шарит ухватом. Бледная, вспотевшая Анка что-то соображает.

– Семен, – зовет она тихо, – воды будет мало. Возьми ведро, сходи к колодцу, подогрей еще…

Оставшись одна, Анка исходит последними мучительными потугами. Закинув руки назад, уцепившись за спинку кровати, она редко, отрывисто дышит и приподнимается на кровати.

Возвращаясь с ведром, пастух встретил Федора Николаевича и Дерябина. Едва все вошли в сени, как услышали слабый хриплый плач ребенка. Анка отчаянно крикнула им из избы:

– Подождите, в человечий вид приду!

Фельдшер взялся было за дверную ручку, но передумал, зевнул спросонок и сказал:

– Теперь мы тут лишние: она лучше нас знает, что делать.

Он ушел вместе с Дерябиным. Пастух постоял в раздумье в сенях и тоже вышел. Надо сейчас же вернуться в сельсовет, взять у Федосеича пакет, расшить и дополнить письмо сегодняшним происшествием. По дороге Гасилин завернул к тетке Павлине и послал ее к Анке.