Текст книги "Ледолом"

Автор книги: Кузьма Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

– П-при чем тут Филипп? С председателя должен быть спрос!

Плача и смеясь, к нему подбежал Окулов:

– Пропали! Ты чего не сознаешься?

Отходя за спины братьев Каплиных, Силаев ответил ему:

– Ты п-председатель, ты и отвечай: з-зачем старичишку к делам допустил?

Каплины из последних загрохотали:

– Врет сторож!

На них ястребом налетел Хрящ:

– Врет – докажи!..

– Докажем! – Братья начали поводить сжатыми кулаками.

Хрящ отпрянул от них, завопил:

– Мокродольские, наших бьют!

К Каплиным рванулся кузнец, засучивая на бегу рукава. Весь перекосившись, мигая, сзади к ним подбирался рыбак, держа за спиною круглое дубовое полено.

– Сущее безобразие, до чего народ разгулялся, – пробормотал Тулупов и вдруг принялся натягивать нагольные рукавицы, озирая загоревшимися глазами готовые сцепиться группы людей.

Корнил Лущилин крикнул на ухо ему:

– Нагорных, что ли, тряхнем?!

Авдей сердито оттолкнул его:

– Тоже боец нашелся! В курятнике тебе с петухом драться.

Но драка не состоялась, кузнеца и Каплиных вовремя разняли.

– Ну и ну, вот так прения! – сказал Успенцев. – Между прочим, мороз все усиливается.

Он уже давно постукивал под столом насквозь промерзшими легонькими сапожками; да и всего его проняло сквозь шевиотовый костюм. Попросив Семена вести собрание, Успенцев нырнул в помещение. Там никого не было. Инструктор выхватил из бокового кармана плоский флакон с завинчивающейся пробкой и, оглянувшись, быстро глотнул из горлышка. Потом он обнял горячую печку и начал колотить зубами.

А на собрании делалось все жарче. Гасилин встал, отодвинул стол в дальний угол крыльца, словно он мешал теперь, подтянул и без того высокие голенища сапог, распрямился, прогремел на всю площадь:

– Товарищи, слушайте, я вас спрошу! Когда пастух пьяница и вор, пропадут овцы или нет?

– Сгинут! Волку в зубы попадут!

– Вот пастух вор, – указал Семен на Окулова. – Расчет ему дать или спасибо сказать?

– Расчет! – заголосили слева. – По шее! Коленкой под зад!

Около чана люди молчали.

– Я предлагаю не только расчет, – продолжал пастух, – надо признать работу плохой. А потом – хорошую проверку устроить. Потянуть надо тех, кто за спиной у председателя хочет отсидеться!

– Верно! Под ответ их тащить!

Хрящ видит, как в общей суматохе люди с правой стороны бочком, украдкой перебираются к ограде. Там расступаются, давая место тем, кто перешел. Дерябин прямо-таки пляшет перед крыльцом, подбадривает пастуха:

– Золотой! Орел! Наша берет! Лупи в хвост и в гриву!

Филипп скомандовал братьям Каплиным:

– Х-хорошей работу признать!

Братья громыхнули:

– Хорошей!

– Плохой!

– Хорошей! – дружно крикнула правая сторона.

– Пло-охой! – вразброд залились у ограды вместе с женщинами и надолго заглушили все другие крики.

Зычный голос пастуха снова загудел над площадью:

– Тише там, у чана! Вам меня не перекричать. Я один крикун на весь табун был. Я знаю, кто это там пуще всех старается: Каплины-братья. В восемнадцатом году не таких крикунов унимали. Тем подороже, чем вам, платили. Горек был последний их час. Или и вам того же захотелось?

Братья приготовились было дальше орать, но сзади дедушка Никиша начал испуганно дергать их за оборчатые шубы:

– Хватит! Он вон чем грозит.

Собрание признало работу сельсовета неудовлетворительной.

Время за полдень. Во дворах мычит скотина. Хозяйки с тревогой оглядываются на дома и гумна.

С чана послышался голос Тараканова:

– Есть такое предложение. Поскольку время – к уборке, выборы отложить до завтра.

Дядя Хрящ ответил:

– Шалишь! Вы за ночь всех подобьете.

Но пастух успокоил его:

– Не спорь! Мы ведь тоже ночь спать не будем. Надо закрывать собрание – все равно разойдутся.

С общего согласия выборы перенесли на следующий день.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Вечером у Филиппа Силаева снова собрались званые люди. Но на этот раз Окулова приглашением обошли.

– Т-тряпица мокрая, а не человек, – сердито заикался Филипп. – Ежели его не проведут, и стараться нечего.

Братья Каплины переглядывались, ждали, что еще скажут старшие.

– Ну и затоптать его, как тряпицу, – пробормотал Гафаров об Окулове.

Но Игнатий Тараканов одернул кооператора:

– Вы что там, какие загадочные слова произносите, Али Хусаиныч? Человек – не навоз. Какой бы ни был маленький – его закон охраняет. Я прошу вас при мне никаких загадок нам не задавать.

– Ну, скажи ты! – закричал дед Никиша. – Ты знаешь, как по закону с человеком обходиться.

Настроение у всех невеселое. Уже не грозились, как прошлый раз, не шумели. Ждали, что придумает бывший судейский секретарь.

Игнатий советовал – за Окулова больше не держаться, но и не раздражать его, чтобы не вызвать на какую-нибудь еще более глупую выходку. Проводить в Совет надо пастуха. Сейчас он кричит, но, возможно, голоса у него хватит ненадолго. Сядет на место Окулова, возьмет в руки сельсоветскую печать – почувствует себя начальником. Есть, пить ему захочется послаще, жить – пошире. Не следует раздражать и таких людей, как Авдей Тулупов. Но бакенщикову внучку всеми силами не допускать. Ни водкой, ни гулянками ее не возьмешь.

На том порешили и разошлись.

Пастух и Анка с товарищами в эту ночь действительно не спали. Пока еще не завечерело как следует, молодежь собралась в читальне на комсомольское собрание. Ванюшка сдержал свое слово: читальня была приведена в порядок – стекла вставлены, полы вымыты, печь натоплена; теперь вечерами здесь дежурили комсомольцы. Главное в повестке дня – как держаться комсомольцам завтра, когда настанет решительная минута выборов. Но перед этим надо было обсудить другие вопросы: прием в ячейку Груни Пилясовой и пересмотр дела Якова Силаева об исключении его из комсомола.

Чеботарев оглядел немногочисленное собрание:

– Все в сборе… – Но тут он вспомнил: – Не позвать ли приезжего товарища? Полезно послушать, как он рассуждает в волостных масштабах. Ты что думаешь, Семен?

Пастух согласился: предложение разумное. Послали к Успенцеву паренька с запиской. Ответ получили отрицательный. Инструктор благодарил за приглашение и извинялся, что не может прийти: чувствует себя нездоровым. Он и в самом деле занедужил, – должно быть, простудился на сельсоветском крыльце в своем легком пиджачке.

– Печально, – сказал Ванюшка. – Он что, лежит?

– Пока сидит, – ответил посыльный. – Около него – фельдшер Федор Николаевич, лекарство капает.

– Тогда – приступим к нашей повестке дня…

Решили сначала рассмотреть вновь дело Яшки. Поводы к пересмотру были уважительные. Обвинения в воровстве, предъявленные Яшке, отпали, как не подтвердившиеся на следствии в милиции. К тому же мотивы исключения Ванюшка тогда так и не удосужился записать. В протоколе прошлого собрания, посланном в волком комсомола, кратко значилось: «Исключить, как чуждый элемент». Теперь Чеботарев заготовил подробную формулировку. В ней говорилось, что Яшка пробрался в ячейку для личной карьеры. С отцом-кулаком связь он так и не порвал и порывать не собирается. С одной из комсомолок поступил бесчестно. Кроме того, пьянствует и хулиганит. Особенно дебоширил на святках. Вместе со своими дружками, такими же кулацкими сынками-гуляками, Яшка остановил проезжую подводу. Завернули седока в его же тулуп, обкрутили, словно куль, вожжами, в загривку лошади привязали кошку и хлестнули кобылу кнутом. Кошка орет, обезумевшая лошадь мчится… Только в соседнем селе задержали подводу и развязали перепуганного возницу.

– Яков Силаев, признаешь эти свои выходки? – обратился Ванюшка.

– Я прошу дать мне строгий выговор и оставить в ячейке, – сказал Яшка. Защищался он вяло, ему, по-видимому, надоела эта возня с комсомолом, затеянная отцом и нужная только отцу.

Слово попросил светлоглазый Сергунька Дерябин.

– А какая будет польза, если оставим? – спрашивал он недоуменно. – У нас – горячая пора: перевыборы. Силаев пришел на собрание? Нет! Промолвил за нас хоть слово? Куда там! Вечером закутается в тулуп и караулит у своего двора, пока кулачье совет держит… Вот так порвал с отцом!

– Хочешь что-нибудь добавить? – повернулся Чеботарев к Анке.

– Добавлю только, что зря время теряем, – устало ответила она.

Собрание единогласно подтвердило исключение Яшки. Ванюшка передал ему тут же составленную выписку из протокола:

– Вот тебе подробная формулировка. Врежь в рамку и повесь на стенку.

Яшка изорвал выписку и бросил Ванюшке в лицо:

– Лапшу свари из нее!

– Тебя вывести или сам уйдешь, оскорбитель?! – гневно крикнул Ванюшка.

Ребята повскакали с мест. Яшка счел разумным поспешить к двери.

– Пусти паршивую овцу в стадо, а потом сам не знаешь, как выгнать, – проворчал Гасилин.

Успокоившись, Ванюшка зачитал заявление Груни Пилясовой. Она писала:

«Как дочь бедняцкого рыбака, желаю работать над своим просвещением с молодости. Прошу принять в активные ряды ячейки. Родители в этом согласны.

Аграфена Евграфовна Пилясова».

Чеботарев положил перед собою бумажку, разгладил.

– Такое, товарищи, поступило заявление. Лично я этому рад свыше меры. Плохих – прогоняем, хорошие – приходят. Только вот не совсем складно составлено заявление. С одной стороны, оно мне нравится, с другой – не очень… Это хорошо, что родители согласны. Иначе быть не может. Рыбак Пилясов – из борцов. Дочь хочет идти по следам отца… В активные ряды – тоже верно сказала. Значит, она не собирается сидеть молча на собраниях, как некоторые… А в самом начале заявления получилась неувязка: «Желаю работать над своим просвещением…» У нас здесь что, школа?.. Встаньте, Груня Пилясова, перед собранием, когда к вам обращаются. У нас такой порядок.

Груня встала, кинула толстую косу за плечо – она ей мешала, – прямо смотрела на Ванюшку поблескивающими, словно черносливины, глазами, и ни разу не дрогнули у нее длинные ресницы. Сергунька Дерябин даже приподнялся за столом, словно собираясь чем-то помочь девушке.

– Я и думала – школа, – ровно ответила Груня.

– Тогда вам к учительнице Олимпиаде Павловне надо идти, – сказал Ванюшка. – А здесь – политическая организация.

– Я к Олимпиаде Павловне два года ходила. А на третий скарлатиной захворала, пропустила… Там этому не учат…

Вмешался пастух:

– Ну что ты ее, Ванюшка, допрашиваешь? Она же правильно объясняет. Не всякому твоими словами говорить.

– Это верно, – согласился секретарь. – Я теперь понял… Расскажите, Груня Пилясова, вашу автобиографию.

Груня, подумав, произнесла:

– Мне семнадцать лет…

– Семнадцать с половиной! – беспокойно поправил Сергунька.

– Не перебивайте, она сама скажет. Перебивать ты, Дерябин, умеешь, а вот заявление ей как следует не подсказал… Дальше, Груня…

Анка невольно рассмеялась:

– Дальше ей будет восемнадцать, потом девятнадцать… А сейчас что она еще может добавить? Как родных и не родных братишек и сестренок нянчила? Это мы и сами знаем. Дальше она делом расскажет.

– Я работы не боюсь, – ответила Груня.

– Голосуй! – заторопили комсомольцы.

Но Ванюшка встал, опустил руки по швам, откашлялся:

– Подойди, Груня, к столу. Повторяй за мной, что буду говорить.

Она приблизилась к самой лампе. В желтоватом мерцании лучей ее спокойное лицо, обрамленное русыми пышными волосами, казалось еще чище, светлее.

– Только ты реже говори, не части, – попросила Груня.

И Ванюшка начал, – на остроносом лице его сквозь веснушки заметно проступила бледность, взгляд был устремлен куда-то вдаль:

– Клянусь быть верной дочерью боевого комсомола… Клянусь помогать партии во всякой работе… Также клянусь ненавидеть кулаков и всех врагов Советской власти и до конца бороться с ними… Клянусь выполнять дисциплину ячейки…

Как ни старался Ванюшка говорить раздельно, Груня только успевала повторять: «Клянусь… Клянусь… Клянусь…» По мере того как говорил Ванюшка, а Груня повторяла, Гасилин и Анка, а за ними и остальные начали вставать с мест. Так стояли они, словно солдаты перед знаменем, сосредоточенные, погруженные в себя.

И никто не заметил в эти минуты, как дважды отворилась дверь: вошел Самсон Дерябин, а следом за ним – Евграф Пилясов. Оба остановились у порога и, переглянувшись, сняли шапки. За их спинами стоял Тулупов.

– Клятву дают? – шепотом спросил Евграф.

– Это уж положено, – таким же шепотом знающе ответил Самсон.

– И твоего так принимали?

– Должно быть…

Ванюшка первый увидел вошедших, забеспокоился:

– Граждане, куда?.. Вы же понимаете – идет собрание ячейки.

– Ничего, – сказал пастух, – теперь можно. Сами ведь назначили на десять часов совещание с беднотой…

– А сейчас одиннадцатый, – сообщил дядя Хрящ. – Народу под окошком полсела набралось.

– Зови, пусть заходят!

Голосовали за принятие Груни, когда читальня уже наполнялась народом. Мест на всех не хватило. Одни стояли, другие опустились на корточки, прислонившись к стене. Стол перенесли на сцену. Теперь председательствовал пастух.

– Задача, граждане, будет такая, – начал он. – Работу Совета мы признали неудовлетворительной. Но этого мало. Надо конкретно указать, какие недостатки. И поручить новому составу сельсовета все старые подлости с корнем вырвать. Прямой путь в работе надо наметить. От имени бедноты мы нашу резолюцию предложим завтра собранию…

– Да, уж будет завтра бой! – заметил Хрящ. – Держитесь, братцы, крепче. Друг за дружку держись!

– А как же, – мигая, согласился рыбак. – В этом только и сила. Я бы этого Каплина поленом ощучил, жаль – разняли.

Люди чувствовали себя здесь свободнее, говорили громче, смелее. То и дело раздавались голоса, и Семен еле успевал записывать предложения.

– Устроить Совету новую ревизию!

– Взыскать с Филиппа взимопомощь!

– Сменить писаря! За пустяковую справку дерет и провизией и деньгами!..

– Кооперацию глубже пощупать! – твердил свое Тулупов.

Намечали – за кого завтра надо будет голосовать, за кого не следует. Условились поднимать всем враз, не дожидаться соседа, не оглядываться.

После вторых петухов кузнец Порохин зевнул и сказал:

– Домой, видно, нечего ходить: отсюда прямо и на собрание. Ковать так ковать!

– Раньше, помню, только перед пасхальной заутреней так не спалось, – отозвался дядя Хрящ. И, широко улыбнувшись, добавил: – А ныне торжество вроде еще сильнее…

_____

Утром Федосеич снова пошел было наряжать. Но народ без зова валом валил к Совету. Шли и те, кого не было вчера. Хозяйки убрались еще по-темному и вышли раньше мужчин. Мокродольские махали навстречу сторожу шапками и кричали:

– Воротись! Не наряжай! Ныне, кроме ребятишек, дома никого не осталось!

Шли деловито, озабоченно, словно на работу. Кто-то из женщин даже заметил:

– Идем постать дожинать…

Нагорные собрались позже: хозяйство у них богаче, уборки требуется больше. Даже с первого взгляда было заметно, что группа у чана за ночь растаяла, словно сугроб под первым дождем. У ограды народ стоял густо.

После всех явился Василий Успенцев. Вид у него совсем больной: нос покраснел, глаза слезятся. Одет он в полушубок, снятый с чьего-то плеча, горло укутано красным шарфом. Чихая и кашляя, он оглядел собрание, поморщился, сипло сказал пастуху:

– Вы не поторопились – молодого Силаева исключили?

– Опоздали немного! – вызывающе ответил Семен, уже готовый к новому спору.

– Ладно, ладно, – немощным голосом говорит инструктор. – Вам отвечать, вам и виднее. В конце концов, организация ничего не потеряла: одного исключили, другую приняли… Только – что у вас там за обряд такой?.. Клятва, присяга… Ничего этого в комсомольском уставе нет. Все у вас как-то шиворот-навыворот, по-своему, по-усладовски. Очень жалею, что не мог быть на собрании.

Пастух хотел было сказать: «И ничего мы от этого не потеряли». Но удержался, объяснял, как мог, спокойно:

– Это Чеботарев такую торжественность завел. А по-моему, неплохо.

Успенцев промолчал, поднялся впереди пастуха на крыльцо, ударил в колокольчик, потом взмахнул чистым листом бумаги:

– Прошу намечать кандидатов!

Сход напряженно притих. Слышно только, как люди переступают с ноги на ногу, хрустя морозным снегом, да изредка похлопывают рукавицами.

Справа от пастуха кто-то хрипло без останову дышит, словно после долгого бега. Пастух оглянулся, это – Анка. Она облокотилась – почти легла грудью на перила крыльца. Дышит часто, высоко вздымая грудь, яростно закусив налившуюся кровью губу; на лбу выступило несколько крупных блестящих капелек пота.

Перегнувшись через Федосеича, Хрящ шепчет ей на ухо:

– Самое первое дело, не тушуйся. Стушуешься – пропадешь.

Федосеич, постукивая палкой, отжимает плечом навалившегося Хряща.

– Отодвинься! Чего гнешься? – И спешит тоже ободрить Анку: – Слыхала, как я резал? Режь и ты. Нам чего терять? Нечего. Лапти всегда при нас останутся.

Где-то в глубине у пастуха вспыхнуло чувство гордости за Анку и вместе с тем затеплилась жалость к ней. Он даже привстал, чтобы пожать ей руку, любя и ободряя. Но в эту минуту на крыльце вырос Игнатий Тараканов со своим брезентовым толстым портфелем. Резко потянуло водочным перегаром. Но держится Тараканов твердо. Сняв очки и положив их вместе с портфелем на стол, он заговорил:

– Граждане, отвыкнем от дедовской привычки выбирать того, за кого сильнее кричат. Давайте голосовать поднятием рук, после обсуждения кандидатуры. Так ли я говорю? – спросил он Василия Успенцева.

Тот одобрительно кивнул головой.

– Советская наша власть, – продолжал Игнатий, – есть первая защитница беднейшего и среднего крестьянства. Выбирать надо таких, которые крепко стоят на защите крестьян. Хорошим защитником является наш уважаемый Семен Садофыч. У него, я полагаю, есть списочек кандидатов. Пусть он нам его зачитает, и мы проголосуем поднятием рук.

– Ныне без списков! – крикнули из толпы.

– Без списков так без списков, еще лучше. Я с своей стороны выставляю Семена Садофыча Гасилина, человека грамотного и достойного, весь год на мир честно работавшего. Но… – Тараканов поднял кверху палец и строго взглянул на Анку, – не голосуйте за людей, про коих худая слава, как набатный колокол, бьет.

Он, не торопясь, сходит по ступеням и возвращается к чану на свое место. Оттуда он, склонив голову набок, захлопал в ладоши в сторону пастуха. Семен краснеет от похвал. Но в сладеньком голосе Тараканова он чует скрытую вражду – и, стащив с головы картуз, ерошит волосы.

Председатель голосует. В толпе слышится легкий шум, словно увядший лес чуть качнулся под ветром. Пастух поднял голову, ему почудилось, что над чаном взметнулась рука Филиппа в черном суконном рукаве бекеши.

– Товарищ Гасилин, – просипел Успенцев, – избран единогласно.

Пастух вздрогнул. В легкости победы ему опять почудилось что-то недоброе.

– Ах, вы так! – Он скверно выругался про себя и вызывающе задорно крикнул: – Предлагаю дядю Хряща! Самсона Дерябина!

Тот испуганно замахал на него длинными руками, словно забыл, что вчера на совещании сам же согласился с выдвижением своей кандидатуры.

Еще не замер голос пастуха, как справа братья Каплины опять, по-вчерашнему, дружно громыхнули:

– Окулова Алексея просим сидеть председателем!

– Пусть сперва за старое посидит в другом месте! – отозвались от ограды.

– Окулова! – поддержали братьев от чана.

– По порядку поступления голосую. Кто за Самсона Дерябина?

Слева подняли. Справа мялись и переглядывались. Пастух пристально смотрит на толпу. Теперь он отчетливо видит, как поднимает Филипп руку. На правой стороне за ним потянулись и другие.

Теперь на крыльцо поднялся мельник:

– Прошу слова за Алексея Окулова. Уже много годов работал человек и показал…

– Что показал? – спросил от ограды Тулупов.

– Свою работу показал…

– Видим и чуем! Вот она где, его работа, сидит! – хлопнул себя по затылку Корнил Лущилин.

– Окулова! – упрямо кричит правая сторона.

– Вор! Не надо! Без него воров много!

– Окулова голосуй!

– Видали?! – крикнул Семен на ухо Успенцеву. – Как по нотам!

Но тот притворился, будто не расслышал.

– Слово! – крикнул было пастух.

Но в эту минуту к крыльцу пробрался Окулов. Он – без шапки, бледен и пьян. Бывший председатель махнул рукой, жалко усмехнулся, обводя сход виноватыми глазами.

– Хватит спорить! Сажусь… Всю правду выложу… Не один сяду. Ели, пили, крали… Прошу у мира прощения…

– Мир простит, да суд накажет! – ответил дядя Хрящ.

– Мир простит, сидеть легче будет! – убежденно сказал Окулов и пошел прочь шатающейся походкой.

Филипп рванул на себе ворот бекеши:

– Д-дурак!

После этого уже никто не упоминал Окулова.

Василий Успенцев склонился к пастуху, проговорил вполголоса:

– Знаете, меня определенно трясет. Вы уж ведите, заканчивайте…

Он, как и вчера, ушел в помещение Совета, лег там на лавку и больше на крыльце не появлялся.

Пастух взял колокольчик и тут же увидел перед собою Чеботарева. Ванюшка часто и взволнованно заговорил:

– Ячейка комсомольцев, всесторонне и полностью обсудив… Но его сейчас же перебил Филипп:

– М-молод, чтобы обсуждать! – Он выдержал паузу и веско продолжал: – С своей ст-тороны, предложу в Совет Авдея Пахомыча Тулупова. Радетельный человек, справедливый. Н-ни той, ни другой стороне потачки не даст…

– Эй, я знаю, куда ты гнешь! – оборвал его Гасилин. – Это верно – Авдей спуску никому не даст, одна беда – сам любит брать…

– Это ты про что? – дрогнувшим голосом спросил Тулупов.

– Сейчас все объясню, – угрожающе сказал Семен. – Сейчас все объясню, и пусть люди рассудят… Ответь нам, Авдей Пахомыч, зачем к тебе заходил с большим узлом Гафаров? Что было в том узле и в какой сундук ты положил его?.. Нам не нужны такие, кто за подачки продается!

Тулупов ровным шагом отошел от ограды, выступил на середину площади, обеими руками снял с головы шапку. Он наклонился в левую и правую стороны, встряхивая курчавыми волосами:

– Спасибо, мир, за честь! Спасибо, что выкликнули!

Потом повернулся к Гасилину:

– Вспыльчив ты, пастух! Да не всяким огнем меня обожжешь… Верно, приходил ко мне Гафаров. И в узле у него была мануфактура. Только не клал я ее в сундук, а выбросил в сени. Не беден Тулупов, чтобы подачки принимать. Вместе с узлом вытолкнул я за дверь и самого Али Хусаиныча…

– Своими ногами мы ушли! – завопил Гафаров.

– Так-то оно так, а все-таки шапку тебе на голову хозяйка моя нахлобучила.

По площади пробежал смешок. Смеялся и Семен, потирая зябнувшие руки. Он сказал Тулупову:

– Прости за обиду, Авдей Пахомыч! С почетом ты гостя вытурил.

Тулупов не ответил ему, снова обратился к сходу:

– Если угоден, готов служить! А теперь слушай ты, Филипп Парфеныч… Не тебе я слуга! И с поклоном не приду, не жди. Нет моего к тебе доверия, не дадим в твою пользу голоса. Верно я сказал, Корнил? Не дадим?

– Ты у нас голова! – отозвался Лущилин.

– А тебе и своей не худо бы пошевелить, – упрекнул Авдей.

Тулупова в Совет проголосовали дружно. После этого Ванюшка Чеботарев продолжил свою прерванную речь:

– Ячейка комсомольцев, полностью обсудив, нашла подходящего представителя от товарищей крестьянок – Анну Климову. Она вполне сознательная и хорошо грамотная…

Сход на минуту затих. Потом раздались отдельные голоса:

– Кто такая эта Климова?

– Сирота. Покойного бакенщика Назара дочка…

– Да не дочка, а внучка…

Слова опять попросил Тараканов. Уже не слезая с чана, он заговорил:

– Я хочу дать фактическую справку. Такого юридического лица, как Анна Климова, в Усладе не существует. Писарь, есть у тебя список граждан?

– Таковая не проживает и в списках логически не числится, – подтвердил Петр Иванович.

– Значит, и выдвигать это призрачное лицо нельзя, – закончил Тараканов.

– Я же обмолвился! – оправдывался Ванюшка. – По дедовой фамилии ее случайно назвал. Так многие зовут Анну Воеводину!..

Но справа заорали:

– Все равно не надо! Гулящая!

– Дегтем мазанная! – заголосили женщины.

– Честных хватит! В Совете подолом будет трепать!

Раскрасневшись, что-то кричала тетка Павлина. Надрывался Ванюшка, размахивая над головой шапкой:

– Товарищи! Бытовые явления! Предрассудки! Мы должны на сто процентов… обязаны…

– Не хотим! Молоко на губах вытри! Проценты надбавь!

– На смех, что ли, такую голосовать поставили? Другую давай!

И напрасно пастух потрясал колокольчиком: звон тонул в общем шуме.

Когда сход сам собой немного утихомирился, на крыльцо, белая как мел, неверными шагами тяжело поднялась Анка. Она с трудом перевела дух, словно захлебнувшись воздухом, и свела к переносице свои темные брови. Потом она подалась животом вперед и вдруг пронзительно крикнула:

– Хочу говорить!..

От этой неожиданной дерзкой выходки и резкого высокого голоса сход сразу притих. Стараясь не пропустить тишины, Анка торопливо говорит:

– Я к женщинам обращаюсь! Бабы, проходи вперед, к крыльцу, у меня голоса не хватит, чтобы сильно кричать!

Первая решительно шагнула к крыльцу тетка Павлина, за ней с любопытством потянулись другие, что помоложе и порезвее. Анка темнеет лицом, кусает губы.

– Про нашу женскую жизнь буду говорить…

Анке кажется, что крыльцо, качнувшись, поплыло из-под ее ног, и она легко поднялась над толпой.

– Наташа Каплина! – крикнула она не своим голосом. – Скажи, Наташа, почему это у тебя синяки под глазами?

Женщины даже закачались от смеха, отшатнулись назад.

– Вот так дело! Вот те про нашу жизнь говорит!

– Это мы без тебя знаем. Ты лучше про себя расскажи…

На них ястребом налетела тетка Павлина:

– Вы чего ржете? Своему позорищу! Дальше слушайте, может, плакать, а не смеяться будем… Дальше сказывай! – крикнула она Анке и ответила за Наташу: – Муженек ей синяки подставил. Так свекор-батюшка приказал. Никиша, вон он стоит!

Наташа горько всхлипнула:

– От них только и жди!

– А ты не молчи! – советует Павлина. – На бабьей беседе шепчешь, а на миру молчишь. Здесь надо про наше горе кричать…

Пока Павлина пререкается с женщинами, Анка успокаивается. Она продолжает окрепшим голосом:

– Слыхали?.. Наташа у Каплина Самона в ногах ползала – возьми, Христа ради, замуж, прикрой грех венцом! А теперь вот сохнет. Это хорошее дело? А к Павлине по бедному вдовьему делу Филипп ходит. Сладко? Поняли? Несладко! Нужда заставляет. Молчите! Дуню связанную под венец вели. Это хорошо? Это нам свободу дали, да? Понятно?!

– Ее не про нас писали, свободу-то…

– Писали про нас, да прочитать не умеем…

У чана опомнились. Дед Каплин завизжал:

– Вы для бабьих бесед посиделку устройте, а здесь мирское дело – не до вас!

Вслед за ним что-то неразборчиво заорали сыновья.

Но женщины зашипели на них и теснее сбились к крыльцу.

– Ого, крючком за живое сердце уцепила! – обрадовался Хрящ. – Теперь за собой потянет!..

Пастух, ничего другого не видя, не слыша, не спускал глаз с Анки.

Она продолжала:

– Теперь я вам про свою чертову жизнь речь поведу. С брюхом – кричите. Гулящая! Конек – дегтем мазанный! Сынка у Филиппа Парфеныча знаете? Слыхали? Видите его папашу? – показала Анка на Филиппа. – Кряхтит, сопит, прячется. Стыдно! Ты не стыдись, выдь сюда! – вызывающе кричит она. – Я вот не стыжусь. Сынок его с маслом, с перцем подъехал ко мне… А мы разум только с тех пор начинаем копить, когда под грудями толкнется. А сласти нам говорят только, пока ближе подбираются. Поняли?

– Сами знаем! Чего не понять…

– Вот и со мной так случилось…

– Морду ему набей. В подоле принеси да на крыльцо положи, пусть кормит!

– И набила бы, да руки пачкать не хочу. И дите не понесу! Дите мытарить не буду, оно неповинное, сама воспитаю. Горем да злобой на бабью проклятую старую жизнь, пополам с молоком, свое дите вспою…

В голосе Анки угрожающе задрожала туго натянутая струна. Вот-вот со звоном лопнет струна и загремит при этом какой-то еще не слыханной в Усладе болью, страшным женским злобным плачем. Женщины затаили дыхание. Даже справа, у чана, притихли. И в этой тишине вдруг зашелестели, начали падать густые, пухлые хлопья снега.

Анка перевела дыхание, отерла тыльной стороной ладони лоб:

– …Он после приходил ко мне, уговаривал меня, даже Филипп Парфеныч самолично был.

– В глаза бы ты ему плюнула!

– Я не плюнула. Я лучше сделала. Я посмеялась над ним и пошла своей дорогой. Понятно? А теперь он дегтем мажет…

– На это они мастера!

– Мажь! – крикнула Анка Филиппу. – Чернее твоей души все равно конек моей избы не будет!

– Бороду ему выдери!

Чуть повернувшись к столу, Анка неразборчиво шепчет:

– Дай, дай!.. Жарко!..

Семен понял, подал ей стакан воды, подернутой тоненькой коркой льда.

Анка обеими руками вцепилась в стакан, жадными глотками пьет холодную воду, звонко стуча зубами о граненое стекло.

На сходе продолжает стоять пугающая тишина.

– Говорят – честных нам в Совет давай. Это значит тех, которые, по дури прежней, своей бабьей доле покоряются? Нет! Таких нам не надо. Уж вот я-то в Совете прочитаю, на каком листе про нашу свободу написано.

– Прочитай да нам расскажи!

– Мы им покажем! – затрясла кулаками Павлина. – Мы им скажем цену за наши гребешки!..

– За Анну Воеводину! – закричал дядя Хрящ и высоко взметнул свою длинную костлявую руку.

– Давай, бабы, подымай! – слышатся голоса. – Она теперь не девка, – у ней живот, это ума да заботы прибавляет.

Вслед за Павлиной женщины, кто с серьезными и озабоченными, а кто с плаксивыми лицами, начали сгибать в локте правую руку; под локоть правой они подставляют ладонь левой руки, словно собираясь подпереть щеку. Переглядываясь, пересмеиваясь, мужчины слева тоже вынимали из карманов руки.

Звонким голосом Ванюшка Чеботарев считал голоса.

– Восемьдесят пять! – крикнул он пастуху, приподнявшись на цыпочках.

Ванюшка насчитал против Анки восемьдесят два голоса.

– П-подвох, – заикается Филипп. – Переголосовать!

– Лишнего процентщик насчитал. Считать не умеет! – поддержали Каплины.

– Два раза не голосуют! – обозлился пастух. Анка спокойно отстранила его рукой:

– Женщины, если Филипп не верит нашим голосам и Ванюшкину счету, давайте переголосуем, а он пусть сам, вместе с Ванюшкой, считает! Поднимай выше…

Женщины вытянули руки высоко над головами. Те из мужчин, что голосовали против, увидев, что за Анку набралось больше, стали также поднимать руки.

Теперь, вслед за Ванюшкой, тяжело ходит и считает Филипп. Хрящ не отступает от них ни на шаг, вслух повторяет счет. Когда насчитали девяносто восемь, Филипп остановился и попробовал было что-то сказать.

– Нет, валяй дальше, или до сотни не знаешь?! – подзудил дядя Хрящ.

Но Филипп молча отошел к чану. Всего за Анку набралось теперь сто четыре, против только шестьдесят три. Остальных кандидатов голосовали не задерживаясь.

– Кончай скорей, – торопили справа и слева, – вторые сутки паримся.

Не дождавшись конца собрания, многие стали расходиться.

Дядя Хрящ сгреб в охапку Анку и колет ей лицо жесткими редкими усами:

– Золото! Вместе поработаем!..

– Пусти!

Оттолкнув его, Анка бессильно опускается на ступеньку, хватает руку пастуха:

– Семен, дай еще воды…

Со схода Тулупов возвращался вместе с Еленой Степановной. Теперь она шла рядом с ним, плечо о плечо. Авдей, вздыхая, часто оглядывался назад, словно хотел проверить, не возобновилось ли собрание и не следует ли вернуться. Будто оправдываясь в чем, он проговорил: