Текст книги "Ледолом"
Автор книги: Кузьма Горбунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
С тех пор как дед Назар увез в Усладу Анку, она ни разу не была в городе. Со времен детства у нее остались о Сарыни расплывчатые пятна воспоминаний: пестрые вывески на домах – или красно-кирпичных, или деревянных, выкрашенных в голубые и зеленые цвета. За прозрачными стеклами больших окон горит под солнцем что-то нарядное, радужное. На улице непрестанно мельтешат, шаркают по дощатому настилу прохожие. И пожалуй, крепче всего удержалась в памяти какая-то бесконечно длинная и недосягаемо высокая белая стена, а за нею – узорчатая, словно ярмарочная игрушка, уходящая в небо колокольня, льющая на землю серебряный частый трезвон.
Анке очень хотелось побывать в Сарыни – и любопытство подмывало, и жажда новизны. А главное – она верила, что в городе не только освежит детские впечатления, но и разберется в тех новых и насущных для нее жизненных вопросах, которые так остро волнуют и тревожат за последнее время.
Когда лошади, чуя близкий ночлег, легким махом вынесли возок на гору и миновали заваленную снегом дубовую рощу с уцелевшими редкими желтыми листьями, – перед глазами Анки открылась с высоты вся Сарынь. Первое, что она увидела, – это белую стену, огибавшую опушку рощи. Стена не такая уж высокая и длинная. За нею, конечно, был тогда монастырь, помнится женский. Возможно, вот у этого каменного углового выступа стояла Анка, держась за подол матери, и, запрокинув голову, слушала колокольный звон, а рядом уныло пели нищие. Теперь над воротами монастыря – полукруглая, похожая на арку вывеска: «Детский дом им. Н. К. Крупской». Дальше прорезывались сквозь морозный туманец две дымящие мельничные трубы. И ниже, по берегу замерзшей Волги, сгрудились выступы запорошенных крыш, балкончики, телеграфные столбы… Все это разграфлено вдоль и поперек ручейками улиц и переулков.
Подводы, играя колокольцами, ныряли по главной Советской улице, на которой снежных ухабов не меньше, чем в степи. «Мелькают надписи: «Уисполком», «Почта», «Госбанк», «Горбольница». Анка смотрит по сторонам. Качнет возок – и сердце у нее дрогнет сильнее… не в том ли вон розовом домике с причудливыми наличниками, что просиял в правом переулке и исчез, жила она с матерью… Прощай и здравствуй, блеснувшая в коротком сне, золотая и загадочная, веселая и грустная пора детства! Не твой ли смех вдруг зазвенит призывно над ухом, подбодрит и обрадует в минуту беды и усталости?..
Голос Парамонова заставил Анку очнуться:
– Смотри хорошенько на уездную нашу столицу!
– Да, да, – кивает она, – давно собиралась съездить.
Если бы Анка могла сопоставить, то убедилась бы, что захолустная Сарынь в последние годы заметно изменилась. Население увеличилось чуть ли не вдвое, улицы оживились. Из деревень понаехало много молодежи – в совпартшколу, педтехникум, на курсы кооператоров, лесничих, бакенщиков. К гвоздильному и кожевенному заводам были пристроены новые, хотя и небольшие цехи. Недалеко от впадения в Волгу речушки Сарынки выросло приземистое серобетонное здание гидростанции, а в помещении прежней электрической станции, с перебоями чихавшей нефтяным движком, открылась автотракторная ремонтная мастерская. Давнишние мечтания горожан о подводке к Сарыни железной дороги начали осуществляться: две изыскательные партии через леса и взгорья пробивали навстречу друг другу трассу будущей одноколейки. В городе открылось новое учреждение – Сарыньжелдорстрой. Рабочего и служилого люду все прибавлялось. И уже не «коренные» сарынчане задавали тон жизни, – их, словно сухую листву, ветром смело куда-то в ложбинки и ямки, там они тихо и догнивали. Всюду хозяйничали новые строители. Это они, с буссолями, учебниками и тетрадками, сновали по улицам города, пробегали с портфелями из профсовета в уисполком, заседали, спорили на бюро укома над планами и чертежами, по которым в волжском затоне повыше Сарыни следовало заложить большую судоверфь, а на территории Стожаровской волости отыскать нефть и горючие сланцы. Их не пугали стоверстные дебри и бездорожье кругом, глушь окрестных деревень и сел, где ломка старины порою переходила в рукопашную. Не смущало их и то обстоятельство, что сама Сарынь являлась пока еле приметной крапинкой на размахнутой во всю стену карте страны. Казалось, им интереснее и веселее творить самое трудное. Они требовательно писали в губернию, в Москву, настаивали и доказывали, что далеко не всем известная Сарынь на Волге должна превратиться в крупный промышленный город.
Ничего этого Анка еще не знала и не понимала. В Доме крестьянина она, с дороги, закусывала с делегатами и думала только об одном: теперь, на уездном съезде Советов, ей надо быть серьезной, все слушать и записывать.
Съезд открылся тем же вечером, в бывшем купеческом клубе, давно переделанном под городской театр. Было еще торжественней, чем в стожаровской Народном доме. На сцене – распахнутый тяжелый занавес алого бархата и знамена с золотыми звездами на древках, словно огромные опущенные красные крылья невиданных птиц, по стенам – гирлянды из хвои и портреты вождей в массивных рамах. Перед началом грянул множеством сияющих труб и дудок военный оркестр. Все, будто подхваченные шквалом звуков, поднялись и запели:
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов…
Высокие и низкие голоса людей, медная зычность инструментов сливались в один бурный поток. И столько было во всем мощи, грома и света, что Анка невольно подумала: «А мы в Усладе бородатого заику Филиппа побаиваемся… Ломаем голову над тем, как в артели будем урожай делить, когда и артели-то еще нет… Да тут такая сила собралась – целое государство! Ничего не страшно, любое дело можно своротить!»
Все же Анка не давала себе забываться, держалась настороже. Как и в стожаровском Народном доме, она села у окна, но уже не ради того, чтобы глядеть на улицу, а для удобства: на подоконник можно облокотиться и положить тетрадку.
Цифр в докладе председателя уисполкома было так много, что Анка растерялась, – не только записывать, но и слушать не успевала. Да и сомнение брало – надо ли запоминать, сколько в Сарыни изготовлено за год проволоки и гвоздей, выделано кож, перемолото зерна? Она посмотрела на других делегатов, – некоторые записывают. Может, это представители городских организаций – им нужно знать. Но интересны ли будут такие цифры усладовским комсомольцам? Для них, пожалуй, важнее – земля, посевы, урожай. Придется подождать, когда докладчик заговорит об этом. На всякий случай она занесла в тетрадку кое-что и о работе городских предприятий.
Но перед тем как заговорить о сельском хозяйстве, докладчик начал рассказывать о природных богатствах уезда. Анка слушала и поражалась. Какое громадное количество всякого добра можно добыть! В Волге и озерах – лови рыбу; в лесах – пили бревна, кури смолу, выжигай уголь; по горам и оврагам – ломай мел и строительный камень… Знатоки местного края еще до революции нашли под Сарынью выходы нефти и залежи сланцев. Всюду прямо-таки золото под ногами, только не ленись – нагибайся и бери. И брать надо не в одиночку, а опять-таки сообща – по плану. Велика сила артели! Анка уже не видела ни зала, ни сцены, – писала не отрываясь. Делегаты своей волости, крадучись, подходили к ней, трогали за плечо, шептали:
– Пойдем покурим… Так цыплят можешь высидеть.
Она досадливо морщилась, отмахивалась, показывала на тетрадку: «Не мешайте!»
Вдруг она услышала слова докладчика:
– …Особенно явные признаки залегания нефти обнаружены близ деревни Услады, по берегам речки Кубры. Есть люди, сохранились документы, которые подтверждают это… Правительство разрешило нам этой же весной направить в район Кубры разведывательную группу под руководством геолога…
Анка даже отложила карандаш. Уж не ослышалась ли?.. Не важно, кого там назначили руководить разведкой, какого геолога. Новые люди приедут в Усладу, оживленно будет, шумно. Машин привезут, копать начнут. Глядишь, завод какой построят. Ведь это – настоящий переворот! А она еще смеялась тогда над Семеном: «Откуда у нас в Усладе производство?» Словно в сказке все происходит, а не в жизни. Обязательно надо рассказать обо всем комсомольцам. И Анка опять склонилась над тетрадкой.
У докладчика так получалось: зародится в уезде своя промышленность, быстрее поднимется и сельское хозяйство, легче будет расти колхозам. «Вот, вот, – сама себе кивала Анка, – все связано одной ниточкой: Усладе без Сарыни не прожить, Сарыни без Услады не обойтись. Очень здорово! Молодец Семен, умница, правильно говорил…»
Во время перерыва Анка вместе со всеми вышла в фойе. Там было людно – одни курили, другие разговаривали. Настроение у Анки бодрое. С тетрадкой в руках, наполненной записями, она чувствует себя как-то увереннее и даже важничает немного.
– Слыхали? – обращается она к председателю вика и Парамонову. – В Усладе у нас – нефть, изыскатели приедут. Вот вам и маленькая деревушка!
– Ну, – отвечает предвика, – этой новости сто лет. Ты спроси вашего старика Федосеича, он о нефти в десять раз больше, чем докладчик, расскажет.
А Парамонов добавляет:
– Я об этом четыре заметки посылал.
– Значит, плохо писал.
– Писал хорошо, печатали, да у власти руки не доходили. А теперь, видишь, выросли руки, длиннее стали.
С группой делегаток беседует работница женотдела. На ней – красная косынка, мужская кожаная тужурка. Она прислушалась к разговору Анки, подошла, хлопнула ее по плечу, басовито спросила:
– Откуда с таким животом?
Анка смутилась, вспыхнула, ответила первое, что подвернулось:
– Усладовские мы…
И, рассердившись на свою ненаходчивость, отошла в сторону.
– Ты, Антонина, полегче, – сказал предвика. – Я же тебе говорил… Это – наша Воеводина.
– Э, чего же не предупредил?
Женотделка опять подошла к Анке, обняла ее, заговорила более мягким голосом:
– Или застыдилась? Зря! Ты не обижайся. У меня с фронтовых времен выходка такая. Ругают, ругают, а я отвыкнуть не могу. Рассказывают – тяжело тебе от бабьих сплетен. Верно? Ты, главное, не злись, спокойнее. Я вот от мужа, лодыря, ушла. Сама ребят воспитываю. Тоже – трудно. Да ведь скоро легче станет…
Она говорила о том, как будет житься женщине при социализме: полное уважение и равенство, никто не крикнет, пальцем не ткнет. Увлеклась, голос совсем потеплел, даже слезы на глазах выступили.
Анка слушала, – вон как сразу изменилась; видно, тоже горя не рюмкой, а полной кружкой хлебнула. Она спросила тихо:
– Значит, правильно я делаю?
– Что правильно, девушка?
– Да вот… Слухи про меня, говор… дегтем конек вымазали. А я ничего… – Анка замялась, подыскивая нужное слово, и нашла: – Не тушуюсь. Поняла?
Сказав, улыбнулась, вспомнив далекого милого дядю Хряща, ободрившего ее этим словом в тот горячий, страшный день на перевыборах.
– Только злоба берет, – призналась она.
– Я и советую: не злись. Сознательнее будь, на голову выше других. Объясни, растолкуй. Раз послушают, другой – и поймут. У нас женщины понятливые. Веди их за собой… Э, чего же мы на одном месте стоим! – спохватилась Антонина.
В обнимку она ходила с Анкой по фойе. «Может, и мне обнять ее? – подумала Анка. – Нет, как-то неловко будет. Вот бы мне – такую подругу в Усладе. Тетка Павлина, Наташа?.. Не подходят, тем самим надо все объяснять…»
– Жених от тебя еще не уйдет, – неожиданно сказала Антонина. – Ты вон какая молодая и красивая.
И Анка опять вспыхнула, только не от похвалы: невольно вспомнила, как нехорошо соврала учительнице о Семене, обидела его, словно сонного обокрала. «Вдруг Семен узнает об этом? Беда! Чем оправдаться перед ним? Возненавидит! Нет, не должен бы. Он всегда помнит обо мне, заботится». При этой мысли Анка не могла удержать гордого чувства за себя и радости, что вспомнила о Семене.
– Учиться не собираешься? – спросила Антонина.
Анка указала на свой живот:
– Куда же мне?..
Женотделка рассмеялась:
– Он у тебя не на всю жизнь такой. И не заметишь, как ребенок подрастет… Ты в Усладе каким делом занимаешься?
– Бакенщица. Заодно и рыбачить могу.
– Вот и кстати! У нас постоянные курсы бакенщиков есть. Поступай.
– Чему же мне там учиться? – возразила Анка. – Я и без курсов знаю, когда гасить и зажигать.
– Это только так кажется. Подучиться всякому делу не вредно. Участковым ревизором можешь стать.
Учиться! Анка с детства перестала мечтать об этом. Неужели не поздно? Тут сразу не ответишь. Она свела брови.
– Подумать надо. Обещать легко… А у меня такая привычка: если уж сказала – сделаю.
– Ладно, подумай… Вот еще что, – вспомнила Антонина, – как только съезд кончится, делегаты группами с экскурсиями по городу будут ходить. Ты обязательно в мою группу запишись.
В столовой за обедом к Анке подсел молоденький юркий паренек с карандашом, привешенным на шнурке к пуговице пиджака, и спросил:
– Ну, а как у вас в деревне?
Анка стесняется при нем есть. Она положила ложку на стол и недружелюбно ответила вопросом же:
– А как у вас в городе?
Паренек смутился:
– Я, видите, от газеты. Мне бы хотелось спросить, – что, по-вашему, дала Советская власть женщине-крестьянке? Об этом завтра будет напечатано в газете…
Анка сторожко смотрит на газетчика, а тот уже что-то строчит в своей книжечке. Она испуганно схватила его за руку:
– Ты чего там пишешь? Подожди. Я ведь еще ничего не сказала. Тут в два слова не скажешь. Приезжай в Усладу, сам погляди…
Паренек захлопнул книжку и сказал:
– Угу! Хорошо, так и запишем…
В это время другой, в черном пальто с каракулевым воротником, с длиннущими волосами, выбивающимися из-под шапки, весело крикнул: «Готово!» – и начал торопливо складывать черную, похожую на гармонь коробку. Анка с недоумением поглядела им вслед. Парамонов, сидевший рядом, рассмеялся:
– Припечатали! Завтра ищи себя в газете…
– Тут, брат, ухо не вешай. Народ такой, чуть зазевался – сейчас тебя на карточку…
– Всякая птаха своим клювом кормится!
– Эх, – спохватилась Анка, – сказать бы этому газетчику про нашего Филиппа, пусть написал бы.
– Без него напишем, – успокоил Парамонов.
Наутро делегаты показывали Анке пальцами на вторую страницу газеты и спрашивали:
– Узнаешь?!
Сверху полосы, в правой стороне, Анка увидела себя, с большими, чересчур строгими глазами и почему-то кривым носом. Под портретом было написано:
«Анна Воеводина, член сельсовета, делегат села Услады. Нашему сотруднику товарищ Воеводина сказала: «Советская власть так много дала женщине-крестьянке, что об этом нельзя рассказать, а надо самому побывать в деревне и видеть».
Читая, Анка сердито хмурилась.
– Это – зря! Я не так говорила…
Но самой было радостно. Номер газеты она бережно свернула и спрятала.
После закрытия съезда делегатов пригласили побыть еще день-другой в городе. Желающие отправились на экскурсии. Анка записалась в группу женотделки.
Антонина привела их на мельницу, где раньше сама работала обметальщицей – сметала со стен в мешок осевшую муку. Делегатов встретил у ворот председатель завкома Павел Свиридов – сухощавый, высокий человек лет пятидесяти. Волосы у него на голове и мохнатые брови над прищуристыми глазами сплошь белые, будто густо посыпаны мукой; кисти на левой руке нет, кожа култышки завернута внутрь, как у бумажного фунтика. Он был словоохотлив, подвижен, обо всем рассказывал с некоторой гордостью, словно о собственном хозяйстве, где есть чем похвалиться:
– Пожалуйте, дорогие гости, посмотрите, что мы делаем с вашей продукцией, как из зерна получаем муку. – Он остановился посредине двора, показал на трехэтажное кирпичное здание, похожее на башню, от основания до вершины припорошенное как бы снежной пылью. – Вот механическая мельница по выработке крупчатки и более грубого размола. Принадлежала до революции богатому купцу Андрону Силаеву, потом взята рабочим классом и доныне находится в его власти. Теперь, пожалуйте, осмотрим сердце и мозг нашего производства…
Свиридов, чуть пригибаясь, держа левую руку в кармане, а правой быстро размахивая, побежал в машинное отделение, так что гости еле успевали за ним. Он первым поднялся на железную площадку с перильцами, напомнившую Анке капитанский мостик на пароходе. Группа делегатов стояла наверху, а под ногами, в большом квадратном углублении, проделанном в цементном полу, шумно сопела громоздкая машина, распираемая собственной мощью. Металлические суставы, кулаки, рычаги согласованно терлись, размахивали, сновали, дыша нагретым маслом, поблескивая и сверкая. С неуловимой быстротой вертелось огромное колесо, превращаясь в сплошной диск; вверх нескончаемо бежал широкий ремень, и чувствовалось, что он приводит в движение по этажам десятки других механизмов, от которых все здание сдержанно гудит и подрагивает стенами.
– Сила! – заметил кто-то из делегатов.
Свиридов перегнулся через перильца, крикнул вниз:
– Механик, Лука Иванович! Объясни, как эту силу мы по косточкам собирали.
Откуда-то из-за двигателя вывернулся приземистый усатый человек в промасленной куртке и с таким же промасленным лицом. Запрокинув голову, вытирая руки тряпкой и порою размахивая ею, он говорил:
– Когда Андрон сбежал, тут все заморожено было. Одно туловище осталось, а части – разбросаны, поломаны, спрятаны. Собрались мы – вот Павел Кузьмич, я, другие молодцы, – начали из старого новое пилить, вытачивать, из двух одно клеить, по свалкам рыскать… Пошло дело!..
– Сами командовали? – прокричал Парамонов.
– Кому же еще, раз в командиры вызвались? Мы без дела, как голодные сироты…
Он еще раз взмахнул тряпкой, вдруг к чему-то прислушался, схватил с полочки масленку и опять скрылся за машиной.
Свиридов водил гостей по узким крутым лестницам, переходам и цехам, приговаривая свое неизменное: «Вот, пожалуйте, вальцовочное отделение, вот – набойное». Анка видела весь путь желтого пшеничного зерна, начиная от завалочных бункеров, куда его впервые засыпали, кончая металлическими лотками, откуда оно уже белой горячей мукой текло в подставленные пятипудовые мешки. Она впервые наблюдала собственными глазами проворную работу машин, точнейшую слаженность их частей, так разумно и вовремя помогающих друг другу. Но всего удивительней сами рабочие, на первый взгляд столь легко управляющие сложной и таинственной жизнью мельницы. Почти незаметным для Анки поворотом рычажка или колесика они то останавливают механизмы, то приказывают им вращаться быстрее, то прекращают поток муки, то заставляют вновь литься. Каждый знает свое дело и место. Не слышно ни окриков, ни понуканий. Люди связаны воедино, и эта мельница для них – одинаковый кров. «И нам так надо, – думает Анка. – А то копаемся в своих хлевушках, на отдельных обрезках. У кого соха поломается – сосед и не охнет: не моя пашня стоит. А здесь – нельзя. Случись в одном месте поломка – везде остановится, нужно бежать на помощь».
Анка присматривалась внимательней, подмечала мелочи. Вот двое рабочих, распялив горловины мешков ивовыми кольцами, набивают у лотков муку. Один – белобрысый плечистый парень, в розовой рубашке без пояса, – как-то нехотя уминает муку деревянной лопаткой. А сосед его, с круглой пыльной бородкой, в бумажном самодельном колпаке, уже схватил свой мешок за углы, крякнул, мигом подбросил зашивальщице, и та принялась орудовать иглой. Прежнее беспокойство шевельнулось у Анки: «С бородкой – вон как мешки швыряет; а этот, распоясанный, – словно мух впросонках считает. Неужели и здесь то же самое?..»
Когда все осмотрели, Свиридов пригласил гостей пообедать. Столы были накрыты в красном уголке. Анка села рядом со Свиридовым. Ей хотелось о многом расспросить председателя завкома, но она не знала, с чего начать, в замешательстве перекладывала с места на место ножик и вилку. И сам Павел Кузьмич, такой словоохотливый на мельнице, за столом оказался ненаходчивым, только повторял, ни к кому не обращаясь: «Прошу откушать, не стесняться» – и все двигался на месте, задевая Анку локтем засунутой в карман левой руки.
Анку заинтересовала увеличенная фотография под стеклом, обрамленная красной лентой, висевшая на стене. Лицо у человека на снимке худощавое, скуластое; карие глаза смотрят в упор; в подбородок упирается белый стоячий воротничок. Анка тронула Свиридова за локоть, показала на портрет:
– Кто такой будет?
Предзавкома быстро повернулся к ней, сразу оживился:
– О, это – большой наш человек! Зачинатель всей революции в Сарыни… Механиком у нас работал. Партийный крестный мой. Огненного сердца коммунар… Садоф Кириллович Гасилин…
Анка вдруг отодвинула тарелку, словно она помешала ей. Долго всматривалась в фотографию, тихо сказала:
– Вылитый… Похож…
– Как живой! – подтвердил Свиридов. – Мы карточку лучшему фотографу в губернию переснимать возили. В будущем году исполнится двадцать лет со дня геройской гибели Садофа Кирилловича. Собираемся ходатайствовать, чтобы наша мельница называлась имени товарища Гасилина.
– У нас в деревне сын его живет, – сказала Анка.
Свиридов даже подскочил, прищуристые глаза у него молодо блеснули:
– Семка!.. Не пропал, значит?.. Ты сама-то откуда?
– Из Услады.
– Это – где нефть открыли?
– Говорят, что открыли.
– Это да!..
Свиридов теребил белые мохнатые свои брови; удлиненное его лицо с синими прожилками на щеках и хрящеватом носу подергивалось от волнения. Он говорил сбивчиво, перескакивая от одного к другому:
– Нефть под боком… Вы там – быстренько ее. Мельница у нас вовсю закрутится… Ах, Семка!.. Я же его на руках носил. Как он там? Большой стал? Привет ему. Нет, меня он не помнит – совсем грудной был. Да мы ж с тобой, молодуха, почти что родня!..
– Вот я какую тебе гостью сосватала! – сказала с дальнего конца стола Антонина.
Разговор завязался общий. Свиридов вспоминал:
– Мы бы Андрона Силаева еще в пятом году свергли. Черкесы нагрянули… Садофа скрутили, я в лес подался, чуть не замерз.
– Да, Силаев, – вспомнила совсем осмелевшая Анка. – У нас Филипп Парфеныч есть, тоже Силаев. Он что – родня вашему или однофамилец?
Свиридов потянулся к полке, достал толстый альбом в кожаном переплете, с металлическими застежками, уцелевший от силаевских времен и хранимый в красном уголке как память о старине, – раскрыл, показал Анке:
– Самолично – Андрон Парфеныч.
Анка пристукнула костяшками пальцев по снимку:
– Он самый! Наш Филипп…
– Значит, двоюродные братья, – заключил Свиридов.
– Они все на одно лицо, – отозвался кто-то из гостей. – У каждого волка шерсть серая.
– Верно! – согласился предзавкома. – У Андрона сын Егорка был. Обличьем – копия отца. А сердцем – похлеще, лютый. Образованный… Сбежал, рыщет где-то. Не поймали… – Он повернулся к Анке. – Что же вы Филиппу так долго гулять даете? Мы своего давно скрючили.
– Умелых загонщиков в Усладе маловато.
– А вы с нас берите пример!
Анке подвернулся хороший случай спросить о том, что ее так тревожило:
– Примеров у вас много… Да некоторыми мы и сами богаты. Понятно?
– Нет, – признался Свиридов.
– Вот – эти двое, что мешки набивали…
– Ага! – подхватил предзавкома. – Ясно. Пожалуйте, объясню. Терентьев – тот мешками, как чушками, швыряется, – герой и гордость! А Карпейка – с прохладцей…
– Ну да! – заторопилась Анка. – Сколько они получают?
– Не бедствуют.
– Одинаково или – как?
При общем молчании Свиридов в затруднении кашлянул, пошевелил лохматыми бровями:
– Н-нда… Дотошные вы, усладовские. Вопросик… Это же безобразие! – вдруг вскричал он. – Терентьев с полным правом жалуется: «Я кряхчу, он распевает, а получка…»
– Такая же? – нетерпеливо спросила Анка.
– Именно! Я уж ему долбил: «Карпейка, ты хоть для делегатов развернись». Нет, – горох об стену… Ну, что с такими делать? Штрафовать, увольнять – это не при Силаеве. На месткоме шлифуем, в стенгазете стыдим…
– Не на всех действует, – вставил Парамонов.
– В том и беда, – вздохнул предзавкома. – А воспитывать людей надо.
Анка спросила:
– Какой же нам в Усладе пример взять? В артель сойдемся дружно, а на работе – кто куда…
Свиридов впервые вынул из кармана култышку, взялся за нее правой рукой, словно это помогало ему решать трудный вопрос:
– Мы, старые рабочие, так размышляем: придется какие-то нормы ввести, сдельные расценки. Надо обучать народ и добрым словом, и строгостью. В больших городах передовые товарищи так и делают. А мы в Сарыни все еще под одну гребенку стрижем, как при военном коммунизме. И в колхозах нужно что-то подходящее узаконить. Иначе, ребята, не пойдет у вас дело.
Он встал, поклонился:
– Спасибо, желанные гости, за беседу. Рад бы и дальше потолковать, да производство своих интересов требует.
Анку он придержал:
– Погоди, молодуха…
Взял ее за руку, подвел к шкафу, достал стопу книг, перевязанную бечевкой:
– Вот, вручи библиотечку дорогим пахарям от братского рабочего класса. Планировал каждому делегату поднести, да скудных средств у завкома не хватило. Снарядил одну связку, думаю – передам лучшему селу. Ты и оказалась лучшая.
Анка смутилась:
– Чем же мы вас отблагодарим?
– Хорошим урожаем, кормилица! Колхозным зерном, чтобы мельница наша шибче вертелась. А то, между нами говоря, скудновато стало в городе с хлебушком, как бы опять на пайки не сесть. Так что – передай своим… Семку, если сможешь, поцелуй от меня. Пусть приезжает. Право, я ему за второго отца. Ведь Садоф что из меня сотворил? Человека!
Оставив подарок в Доме крестьянина, Анка всю вторую половину дня как захмелевшая бродила по городу. Мир казался ей новым, преображенным. Веселее похрустывал снег под ногами, ярче синело февральское небо. Каждого встречного человека она рассматривала с любопытством:
«Вот – интересно узнать – партийный или нет? За нас или против?»
Она словно выздоровела от изнурительной болезни; с сердца спало страшно тяжелое бремя. Вспоминая свое прежнее недоверие к людям, диковатость, вспышки озлобления, она сейчас говорила себе:
«Это от горя было. Верно, разборчивой надо быть, сторожкой, но и людей не сторониться, поближе к ним. Стать на голову выше и вести… Куда? Как вести? О, теперь меня уже не собьешь… На словах у Антонины социализм какой-то поднебесный получался. Будто иду я полем, грязной дорогой, хлещет дождь, бьет ветер. Иду впереди, а за мной – толпа женщин. Где-то вдали, на пригорке, стоит чудесной красоты город, облитый солнечным светом… Красиво, да не так-то просто. В жизни – труднее. Пожалуй, мои мысли правильнее, чем у Антонины. Тут надо большую работу сначала проделать. Сколотить людей в артель – это еще полдела, сумеем. А вот придумать такое правило, чтобы на работе один за другого не прятался… Иначе что может случиться? Опять батраки и захребетники. Нормы, расценки завести, как Свиридов говорит?.. Ох, да на этом умом тронешься! Косьба, молотьба, пашня, сев, жнитво, бороньба… На каждое дело особую графу заводи, свой учет. Арифметик Ванюшка и тот не сообразит… Ничего, обмозгуем, подучимся… И самой учиться надо – все советуют. Голова кругом идет…»
Но Анке все веселее от этих забот и дум. Она широко шагает по улице, уже не замечая ни прохожих, ни зданий, ни подвод, не видя суеты и движения.
«Самое первое – надо каждого на свое место поставить: тебе – в кооперации, ты – в артели руководи, ты – в сельсовете. И скопом, народом за все браться. Одному, хоть богатырь, – не под силу. И кто-то должен за всем смотреть, кто?.. Конечно, пастух Семен. У него большая голова на широких плечах, всегда немного откинутая назад. Видит он далеко. Слово его – как удар. Семену, некому больше. А другие помогут ему…»
Вспомнив застенчивую просьбу пастуха о покупке, она идет на базар. По дороге вдруг спохватилась:
«Батюшки! Всех по местам расставила, все как на бумаге расписала. А Филипп, Каплины… Разве они позволят, пока живы? Грозить будут, стращать, подпаивать, жульничать». Анка начинает тихо поскрипывать зубами: «Звери, волки! Убрать с дороги, чтобы духом их в Усладе не пахло».
За покупкой пришлось зайти в частную лавочку – кооперативный магазин уже заперт. Анка долго выбирала материю, торговалась, бережно считала деньги.
Возвращалась на ночлег уже при огнях. Она представила себе пастуха Семена в новых брюках, купленных ею, заправленных в голенища высоких коневых сапог. Представила его лицо, застенчивое, смущенное перед нею и такое озабоченное, затененное, когда он склоняется над бумагами. К груди хлынули вдруг тепло и нежность, сердце тревожно зачастило. Она опомнилась, сдвинула было брови, но рука сама потянулась ощупать – добротна ли купленная материя, а губы невольно прошептали горькие слова: «Ах, Семен, Семен, пораньше бы мне, прошлой весной хорошенько поглядеть на тебя. И все бы по-иному случилось».
Перед дальней дорогой делегаты рано улеглись спать. Легла и Анка, только не дремалось ей. В Усладу бы скорее, в родную Усладу, по которой так соскучилась, стосковалась. К дяде Хрящу, к Ванюшке, к Павлине, к чиликающему, словно птица, Федосеичу, к Семену… Уж она порасскажет им! Пусть послушают, подивятся, какая стала взрослая, смелая, добрая…
Сверток с покупкой лежал у Анки в изголовье. И когда она стала забываться, то почудилось ей, будто под головою у нее живая, теплая человеческая рука.
