Текст книги "Ледолом"

Автор книги: Кузьма Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

ГЛАВА ВТОРАЯ

Яшку приехал проведать отец – Филипп Парфенович Силаев; привез печеного хлеба, пшена, подсолнечного масла, картошки. На нем засаленная парусиновая поддевка, высокий черный картуз, потрескавшиеся старые лаковые сапоги на низеньком каблучке. Как и Яшка, он черен волосом, но в богатой расчесанной бороде серебрятся седые нити. Филипп крив на правый глаз и, чтобы скрыть этот изъян, начесывает на глаз волосы. Грузный, высокого роста, он тяжело ходит по вязкому песку, дышит трудно, с присвистом. Яшка перед ним кажется щенком.

Филипп пытливо разглядывает сына и, заикаясь, сипит:

– С-с лица опал, под глазами синева. В село к-к девкам часто ездишь?

Яшка опускает голову:

– Скушно здесь, как в ссылке.

– Т-терпеть надо. Власть советская, видать, укрепилась, надо т-терпеть и за приспособление браться. Для тебя наживал, не для себя. Сын профсоюзный, комсомол, – на отца у властей взгляд хороший. Р-разумом надо к богу, а лицом к властям, да чтобы лицо было светлое.

– Тебе хорошо говорить, ты на людях, в селе, а я вот с собакой только…

Филипп толстым скрюченным пальцем показывает на ту сторону:

– Ежели б-больно скука одолеет, вон с ней побалуйся маленько. Чай, тоже одичала – п-парня не оттолкнет. Но чтоб в баловстве у меня знать меру: ежели на воспитание придет просить, изувечу и без штанов выгоню. М-маленько потерпи, к зиме тебе обнова будет. Для себя старайся… Тебе жить, а не мне…

Яшка исподлобья, почти с ненавистью взглянул на отца:

– Ну, рано ты себя в гроб укладываешь. Поживешь еще.

– Охота, эх, Яшка, к-как охота пожить! – Филипп скорбно покачал головой. – Да ведь не д-дают. Жмут со всех сторон. К-кручусь, верчусь. А их много, сила. Орут со всех сторон: налог давай; дело какое затеешь – патент бери. А что я, к-капиталист? Я – мужик! А мне на сходе рта раскрыть нельзя.

– Ну, раскроешь, а чего потребуешь? Чего тебе надо? – с легкой издевкой спросил Яшка. – Царя, что ли, запросишь?

– Тихо, ты! – прикрикнул Филипп. – Ворон дурной, – кар-ркнул.

Он с опаской огляделся по сторонам. Но кругом пустынно, тихо. Только ветер с посвистом гонит сухой песок, словно снежную поземку. Да Редедя дремлет в тени палатки; на голоса хозяев он поднимает то одно ухо, то другое. Ну, Редедя – свой, если бы и понимал, что говорят, можно довериться.

Филипп тяжело опустился на песок, потянул за руку сына, усадил рядом.

– Вот т-только здесь, на пустом острове, и потолковать, душу отвести…

Он достал из кармана поддевки клетчатый платок, вытер вспотевшее лицо.

– Вывелись умные ц-цари, Яшка. Напоследок пошли дурак на дураке – ни воевать, ни торговать. Р-рыхлые, как трухлявые грибы. Св-вященству бы, что ли, власть в руки дали. Да и попы теперь разбрелись, как тараканы: тут тебе живая церковь, тут м-мертвая. Не знаешь, какому пню молиться. Ин-ной раз проснусь ночью и думаю: в мусульманство бы перейти…

– С чего это?

– Оп-пять все с той же хорошей жизни…

Филипп помолчал, раздумчиво ковыряя палочкой песок. Вдруг вскинул голову, уставился куда-то вдаль левым зрячим глазом.

– Короля бы нам какого на заграничный манер или п-през-зидента не из православных, – с трудом выговорил он. – Чтоб в торговле понимал, в земле, в фабричном р-ремесле.

– Уж не сам ли в президенты метишь – от своей веры бежишь? – с прежней насмешкой поинтересовался Яшка.

Его все больше злят жалобы отца, – то хнычет, то в ярость впадает, а путем не подскажет, что делать, куда повернуть. Мелет отец какую-то ерунду, сам себя, словно малого ребенка, сказками тешит и еще больше наводит уныние, скуку.

– К-куда мне такой чин, – отмахивается Филипп. – Мне бы при начальстве подсказчиком состоять – советовать, к-кому что продать…

– Как ловчее обмануть, – добавляет Яшка.

– Милый, а ты как думал?! – подхватывает Филипп. – В церкви на п-покаянье и то врут. Все простится, только т-торгуй шире.

– Какую тебе еще ширь надо? Разрешили же теперь торговать. Вон у нас в Усладе бывший кабатчик Захар Степаныч пивнушку открыл. Да и ты улов у рыбаков не для себя скупаешь…

– Яшка! – с горечью восклицает Филипп. – К-кутенок ты слепой, ничего не видишь! А я в-вижу. Какая это торговля? Обман! Д-дадут жирком обрасти, а потом облупят, сунут к-коленкой под зад и отправят в теплые края медведей пасти…

– Ну, ну! – дерзко возражает Яшка. – По-славянски в книгах ты читаешь, а в газеты не заглядываешь… Нэп! – громко говорит он. – Знаешь такое слово? Не на один день ввели…

– На неделю? – перебивает Филипп.

– Ну что же! И за неделю многое может случиться. Я прошлое воскресенье на тот берег в Спасское ездил. Кучу газет привез. Весь день читал. Знаешь, что пишут? В верхах спорят, разлад пошел… Одни в левую сторону тянут, другие в правую, третьи говорят – прямо пойдем. Слыхал? Это чем пахнет?..

Яшка все более горячится, нарочно бодрит себя, хотя и не верит в силу своих слов.

Отец с интересом слушает: впервые парень так заговорил. Вон, оказывается, он какой. Подрос за лето, ума набрался, хоть и на острове сидит.

– Вот, вот! – поддакивает Филипп. – Ишь, как ск-кладно выходит. Тебе бы и быть през-зидентом… А то все – скук-ка да т-тоска… Ну, и кто же куда перетянет – вправо или влево?..

Яшка молчит.

– Тебя спрашиваю! Или язык в-вдруг откусил? Чем у них кончится эта др-рака?

Яшка отворачивается, зло сплевывает сквозь зубы.

– Откуда я знаю. Что я, колдун?

Филипп теребит отекшими пальцами ворот розовой рубахи, вышитый черными нитками, шире распахивает поддевку, будто ему стало душно, хотя в эту минуту на солнце набежало одинокое облако. Он простуженно сипит:

– Ты н-не груби! Не колдовать надо, а учиться. П-почему с мальчишек школу бросил? Почему – тетрадку под стол, карандаш – в окошко? Вот теперь н-науку знал бы, помог бы отцу, ответил на все вопросы.

– На ученых, говорят, воду возят.

– А на неучах – н-навоз! Так ты и к навозу руки не прикладываешь. Во дворе по колено в г-грязи утонешь, лопату не возьмешь, чтоб выгрести. П-почему за хозяйство не берешься, коли в ученье не пошел? Все – лень да с-скука… Чего ты хочешь? Как завтра жить будешь?

– А плевать мне на завтрашний день. Ведь сам говоришь, что скоро коленкой под зад дадут.

Опираясь одной рукой о песок, другой о плечо сына, Филипп тяжело встает, поправляет высокий картуз, откидывает с невидящего узенького красноватого глаза прядь волос, твердо говорит:

– Ну, это мы еще поглядим, кто к-кому даст. Удержалась бы г-голова на плечах, а на голове покрышка. Я не один такой обиженный. Мы тоже з-зря в затылке не чешем. Не забыл, каких мы к-кровей?

– Помню.

Филипп оборачивается к Яшке, все еще сидящему на песке, гневно и осуждающе продолжает:

– Плохо помнишь! Р-растил я из тебя орла, а вырастил куренка! Какой ты наследник моему дому?! Смор-рчок! Ты что, и в ячейке своей так слюни распускаешь? Так и говоришь на ваших собраниях – этого не хочу, того не желаю? Т-тебя чему дома отец учил? Эй, Яшка! Не погляжу, что гр-рамотей, газеты читаешь, слова всякие произносишь. Возьму весло, н-начну крестить по спине вдоль и поперек, пока весла не обломаю: вот тебе сторона правая, вот л-левая!..

Яшка тоже поднимается, отступает подальше. Он своими боками знает, что отцу не долго и ударить, рука у него тяжелая. Не в драку же с ним полезешь. И Яшке уже не хочется ни спорить, ни возражать. Он вяло отвечает:

– Как уговорились, так и высказываюсь на собраниях.

– Как высказываешься?

– Отец, мол, сам по себе, а у меня своя жизнь. Я к отцову хозяйству не касаюсь. Не нынче-завтра из дома уйду.

– Так, так! – одобрительно кивает Филипп. – А еще что?

– А еще – заметку в стенгазету про кулаков написал. Ванюшке Чеботареву понравилась, похвалил. Только говорит – почему конкретных фактов не указал.

– Ф-фактов не надо. Без фактов лучше, – уже мягко говорит Филипп. – Про меня пока не п-пиши. Зачем набиваться, ес-сли не требуют.

Он подходит к сыну вплотную, обнимает, целует мокрыми мясистыми губами, из левого, зрячего глаза его течет слеза.

– Эх, сын, т-тяжело тебе задалось. А ты терпи. Зубами скрипи, а сам улыбайся.

Яшка украдкой вытирает губы после поцелуя.

– Я так и делаю.

– Ну, прощай. Я п-поехал.

– Прощай.

Филипп опять показывает на тот берег:

– Если, г-говорю, скушно будет, туда съезди.

Он грозит пальцем перед самым носом Яшки:

– Т-только – умненько!

– А ну ее, – морщится Яшка. – Нельзя с ней по-умному. Ей клятвы нужны да божба. Прямо припадочная какая-то!

– А ты лишнего-то не божись.

Медленно переступая, Филипп идет к своей лодке; долго влезает, креня борт. Потом снимает картуз, поддевку, аккуратно кладет на скамейку рядом с собой и берется за весла.

По-прежнему Анка сама ездит зажигать бакен. По-прежнему они с Яшкой ходят на озеро. Сколько уж вечеров там провели. Будто заколдовано все в этом глухом лесном углу. Темно на берегах, тенисто. Ветлы, согнувшись, мохнатыми своими руками стараются достать до дна, что-то шарят там, словно раков ищут. Освещена только середина озера. Там, под луною, в стоячей посеребренной воде плещутся, гулко бухают матерые щуки.

Но сегодня Яшку ничто не интересует. Он встревожен чем-то, часто привстает, оглядывается через плечо, словно беспокоясь, не стоит ли кто в темноте за деревьями, не слушает ли.

– Право же, пора идти, – с досадой говорит он Анке. – Как бы кто в палатку не забрался.

– Брось! Кому нужны твои пожитки?

– Спать пора, Анка! Завтра – к контрольному пароходу выезжать.

Она смеется густым, грудным смехом, в горле у нее будто камешки в воду булькают.

– Ну спи, дуралей. Положи голову мне на колени и спи. Жених тоже! Ведь и нам с дедом к пароходу надо…

Яшка пристально глядит на луну, видны крупные белки его глаз. Неожиданно он спрашивает:

– Помнишь, как ты меня толкнула?

– Помню. Ну, ну, лежи, я не буду больше, понял?

Но Яшка поднимает голову.

– А ты не считала, сколько раз еще меня толкала?

– Вот еще! Была охота. Разводи-ка лучше костерок, чтобы веселее было.

Яшка садится на корточки, ощупью складывает кучкой палочки, зажигает спичку и глухо говорит:

– А я считал… Ты знаешь, что я себе тогда сказал?..

Робко вспыхивает огонек, трепещет, будто крыло бабочки, освещает ближайшие травинки.

– Что ты сказал себе? – Голос у Анки слегка дрожит.

И тут Яшка, сам того не ожидая, жестко проговорил:

– Погоди, сказал я тогда, не придет ли, на Анкино горе, а на мою радость, такое время, когда она за мной будет бегать, а я буду толкаться.

Анка часто, отрывисто дышит. Ей не хватает воздуха. В ушах стоит звон. Озеро перед глазами кружится, словно охваченное водоворотом.

– Повтори, что ты сказал тогда?!

Яшка молчит. Анка встает, охватывает дерево руками и хриплым, чужим, нехорошим голосом говорит:

– Повтори, прошу!

Молчание. Тогда Анка идет прочь от озера. Идет, как слепая, протянув вперед руки, наталкиваясь на пни и сучья. Чем дальше уходит, тем медленнее и неувереннее делается ее шаг. Вот она остановилась и даже оглянулась. Яшка поправляет палкой разгорающийся костерок и вдруг вскидывает голову:

– Вернись! Я пошутил!

Девушка уходит тверже и увереннее.

Кровавыми ресницами солнце последний раз мигает над Волгой. В этот час от правого каменистого берега отчалила лодка. Плывет она медленно, словно раздумывая. С другого, песчаного, берега смотрят от палатки Яшка и Редедя. Когда лодка перевалила середину, Яшка, сопровождаемый собакой, не оглядываясь, быстро бежит к лесу. Анка поднимается из весел и что-то кричит, сложив руки рупором. Яшка и Редедя скрываются в лесу. Неуправляемая лодка, тихо и укоризненно покачиваясь, плывет вниз по течению.

С любимого бугорка спускается дед Назар, он ухмыляется в бороду:

– Ничего не вижу! Балуются ребятишки, черви козыри. Как маленькие щенки, скалят друг на дружку зубы. А хвостики-то их выдают, – хвостиками они так и виляют: чик-чик, чик-чик!

И дед водит перед глазами пальцем, то сгибая, то разгибая его.

В селе звонят к вечерне. Колокол, маленький, негромкий, разбито дребезжит, как треснувший чугун. Но по воде звуки разносятся далеко, сливаются в одну мерную волну.

По старой привычке Назар снял было ветхую, дырявую соломенную шляпу, подарок покойного зятя, занес руку, но передумал, вместо молитвы только пробормотал, глядя в тулью перевернутой шляпы:

– Суббота… Без календаря живем, только по звону и узнаем, какой день. Да вот еще – из села банным березовым дымком пахнет. Попариться бы… Уж, видно, до дома придется потерпеть.

Он надел шляпу и уже громче спросил:

– Ты что же, Анка, не едешь зажигать бакен?

– А тебе какая забота? – спокойно отвечает она, нанизывая на нитку бусы из спелого красного шиповника.

– По мне что! По мне, хоть век не езди, плакать не буду, сам зажгу.

Анка откладывает бусы, взбирается на покатую крышу землянки, берет весла и, напевая, идет к лодке.

От бакена она уезжает за каменистую косу. Здесь ее не видно от землянки. Здесь она ничком ложится на обомшелый камень и лежит до тех пор, пока не опускается роса, пока не начинает холодеть камень.

Ездит сюда Анка каждый вечер. Возвращаясь, она снимает полусапожки и тихо крадется в землянку, чтобы не разбудить деда.

Вот и осень. Красный шиповник на горе над землянкой потемнел от первых морозцев. По Волге, тихо качаясь, плывут в безвестные края первые льдины. Вода, густая, синеватая, похожа на растопленный свинец. У берегов звенят тонкие закрайницы. Стоят последние солнечные дни. По ночам на песках – тревожный гусиный гогот. С восходом солнца гуси поднимаются и длинной цепью тянутся высоко в голубом небе. На землю долетают сердитые окрики их вожатого – самого старого гуся. На заиндевевших песках остаются после гусей легкий пух, путаные следы и белый помет.

Запрокинув голову, дед Назар долго смотрит вслед гусям, обирает с лица липкую паутину, вздыхает и идет укладываться, чтобы завтра ехать домой.

Он бережно перебирает на снастях острые удочки, втыкает их в пробки, чтобы за зиму не поржавели, не поломались.

Анка сидит рядом, помогает. Оба работают молча. Всякий раз, когда они вот так снимаются с бакена, то молчат целый день. Каждому по-своему немножко грустно покидать обжитое за лето место; у каждого своя радостная тревога перед возвращением в Усладу.

Но сегодня Анке, по всему заметно, хочется заговорить. Она часто взглядывает на деда, покашливает, хотя в горле и не першит. Наконец она не выдерживает:

– Знаешь, дед, что я хочу сказать?..

– Ну, скажи, – равнодушно отзывается он, занятый делом.

– Ты хорошенько слушай.

– Не глухой… хотя есть немножко.

Анка поправила на голове косынку, зачем-то потрогала на груди потемневшие бусы из шиповника и промолвила, стараясь быть спокойной:

– Я, должно быть, беременная стала.

Дед вскинул на нее лохматые брови, усмехнулся:

– Однажды в городе я слышал, как архиерей проповедь вычитывал. Он такую премудрость сказал: «Что должно быть, то сбудется…» Умела, внука, бакен зажигать, сумеешь и зыбку качать.

– Вот и я думаю, что сбудется.

Назар окончательно развеселился, загрохотал на всю Волгу остатками развеянного в непогоду баса:

– Хо-хо-хо!.. А чем ты хуже других? Везет вам с Яшкой: почти в один день родины и свадьба будут.

– Никакой свадьбы не будет, – ровным голосом отвечает Анка.

– Еще лучше, – обрадовался старик, – расходов меньше. Без свадьбы так без свадьбы. Вас учить законам не приходится.

Анка изменилась в лице, потемнела, крикнула сквозь готовые прорваться злые слезы:

– Или и тебе он обманом в душу влез, как мне, дурочке?! Или у тебя разум отшибло? Понял?

У деда трясутся руки; он стучит зубами, точно в ознобе, роняет пробку и удочку.

– Я слышу, Анка, не кричи. Только не верю, не верю…

Она склоняется к деду, кладет руки на его прыгающие колени.

– Умничали мы с тобой друг перед дружкой, хитрили. А оказалось, доброты-то в нас больше, чем ума и хитрости. Лишнего мы добры к таким людям, как Яшка. А это уж не ум, а глупость. Понял? Молчи!

Назар все еще никак не может справиться с дрожью в пальцах, все еще ловит удочку и никак не может поймать.

– Я к нему съезжу, Анка. Я ему такое скажу, что бросит дурить!

– Не выдумай! Утоплюсь! – Анка выпрямилась, постояла немного, круто повернулась и пошла.

– Куда ты?! – испугался дед.

– Не бойся. В село – за молоко рассчитаться.

Оставшись один, дед некоторое время сидит неподвижно. Вдруг начинает хлестать себя по щекам, будто бьет невидимых мух; с каждым ударом он приговаривает:

– Кому поверил, облезлый мерин! Хоть бы путный парень был, а то ведь хвастун, вор, богатея сынок. Тебя надо бить, старый, худой черт, тебя! Дурак! Дурак!

Потом, на что-то решившись, он спускается к лодке. Гребет твердо, упираясь ногами в копань, выгибая спину, далеко назад закидывая весла. Под напором его длинных жилистых рук лопасти весел гнутся, уключины жалобно скрипят, и лодка, подпрыгивая, глубоко зарывается в воду.

Разбуженный тревожным лаем Редеди, Яшка выполз из палатки. Он протер глаза, испуганно уставился на деда. А тот, не торопясь, слегка вытащил лодку на песок и вдруг повернулся к Яшке, заорал:

– Ты, мразь, тварь, склизкая падаль! Черви козыр-ри!..

Ругательства исчерпаны, больше Назар ничего не умеет сказать и идет к Яшке, на ходу сжимая и разжимая огромные кулаки.

Парень пятится назад, лепечет:

– Дед, порази бог, она это сама… я так – побаловаться, от скуки, а она говорит: «Идем в палатку».

Высоченный, как бакенный столб, Назар молча подступает. Тогда Яшка кричит диким, исступленным голосом:

– Женюсь, брось баловаться! Сказано, женюсь!

Дед бросился вслед, схватил весло и, высоко занеся его, нагнув голову, устремился к Яшке. Тот метнулся к своей лодке, вскочил в нее и принялся отчаянно грести, направляя лодку по течению.

Яростно размахивая веслом, Назар бежит вслед по берегу и гремит:

– Ты не консомол! Ты подлец! Я знаю, как ты добыл бревна на постройку! Я знаю, откуда у тебя денежки на полбутылки! Куда казенный керосин девал?! Кто высмотрел чужие сетки?! Я знаю, тухлый сазан, собачья требуха!.. Приду в ячейку, черви козыри! Все скажу! Тебе там не сидеть на одной скамье рядом с хорошими людьми!

Чтобы не слышать этого страшного крика, Яшка бросает грести и ложится ничком на дно лодки, лицом в застоявшуюся, гнилую воду. А дед грохочет так, что испуганное эхо заливается в недалеком лесу.

– Ты думаешь, к тебе кланяться придем? Думаешь, в суд подадим – на воспитание просить? Врешь, лошадиная парша! Собственными руками выкормлю, – никакой людской славы не побоюсь. Недоем, недопью, недосплю, все отдам! Сам вырощу, сам!..

Тяжело дыша, Назар возвращается к Яшкиной палатке. Под неумолчный лай Редеди он веслом крушит имущество парня – рвет в клочья парусину, бьет посуду, с треском выворачивает и ломает колья.

– Никому не пожалуешься, не посмеешь, побоишься!

Натешившись, дед, шумно отдуваясь, идет к лодке. Ему хорошо видно, как Яшка встает во весь рост и крестится на восток широким, раздельным крестом.

Назар смачно плюет на проплывающую мимо льдину и по-прежнему упористо и сильно гребет к тому берегу.

Снизу сегодня прошел последний пароход. На носу и по бортам его нависли ледяные сосульки. По палубе бродили редкие озябшие люди. Назар поехал убирать бакен.

Анка перетаскивает из землянки на берег небогатые пожитки. От землянки к заплеску она ходит по-прежнему прямая и спокойная, только по белому высокому лбу к переносице резко метнулась острая стрелка.

Когда погрузились, из набежавшего облачка внезапно полетел пушистый снег. Рванул холодный, неприветливый ветер. С того берега, из леса, примчалась желтая стая мертвых листьев.

– Яшкины записки, – криво усмехнулась Анка.

Невольно она глянула на левый песчаный берег. Там нет и следа Яшкина становища. Должно быть, он убрался рано утром.

Неприютно вокруг, пустынно: ни человека, ни птицы; трава пожухла, лес вдали оголился. Черная Волга подернута сердитой рябью, морщинами.

Анка садится в корму, дед разносит по берегу бечеву. Последний раз он окидывает глазами покидаемое становище, снимает соломенную шляпу, смотрит в дырявую тулью и не то шепчет что-то, не то просто жует губами. Потом, вскинув бечевник на плечо, он молодцевато крикнул:

– Трогай! Черви козы…

Но не кончил и, схватившись рукою за левую половинку груди, медленно стал оседать на землю.

– Ты чего там ворожишь? – сердито торопит Анка.

Назар беспомощно сидит на земле и слепо шарит вокруг себя руками. Анка выскакивает из лодки, бежит к нему. Он кое-как встает на четвереньки, потом, с трудом оторвавшись от земли, распрямляется. По-прежнему сердито, но уже с тревогой в голосе Анка говорит:

– Ну и чудак же! Подумай: если бы у тебя была не одна, а две внучки, да еще две дочери, так ты бы и стал из-за каждой хлопаться на землю? Давай бечеву, иди садись в корму.

Дед к чему-то испуганно прислушивается внутри себя и хрипит, глотая слова:

– Чего выскочила! Кто тебя просил!..

Но Анка вырывает у него бечеву, и он послушно волочится к лодке. Останавливается и, не поворачиваясь к Анке, глухо кричит в Волгу:

– А тебе можно?

– Чего еще?..

Дед злится:

– Маленькая, что ли! Или не соображаешь? Не повредит тебе, спрашиваю?

– Садись, садись. Ишь припала забота. Сосчитай, сколько до марта осталось. Понял? Держи в стрежень!

О борта лодки звенят встречные льдины. Анка резво перебирает по заплеску босыми ногами. Натянувшись струною, бренчит бечева, ворчит под носом лодки густая, свинцовая вода.