Текст книги "Ледолом"
Автор книги: Кузьма Горбунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
ГЛАВА ПЯТАЯ
В полдень с крыши сельсовета в обледенелую снежную ямку нет-нет да упадет звонкая капля. Возвращаясь с обеда на дежурство, Федосеич остановился перед крыльцом и засмотрелся. Над головою, на карнизе, висела первая рогатая сосулька. Она просвечивала под солнцем и слезилась. Старик глянул на дорогу. Там, между колеями от полозьев, темнело и чуть заметно парило пятно оттаявшего навоза. Вокруг него прыгали и вспархивали воробьи. Но в теневой стороне изб снег лежал еще нетронутыми твердыми пластами. К вечеру мороз опять все намертво свяжет и скует.
В Совете Анка с увлечением рассказывала Самсону Дерябину и Семену о своей поездке. Сторож посмотрел на нее сбоку и присвистнул. Анка быстро повернулась к нему.
– Федосеич, милый, здорово! Ты что, или не узнаешь?
– Узнал… тю-тю!.. как не узнать. Только выходка у тебя совсем городская, не чета нам, лапотникам.
– В уездной столице воздухом подышала, – рассмеялась Анка и продолжала прерванный рассказ: – Как, понимаешь, оркестр грянул во все трубы, как все встали и запели… Куда тут, думаю, всяким Филиппам соваться. В прах разнесем!
Дерябин ухмыльнулся, притопнул под столом валенком.
– Красиво!.. Эх, золото! Их трубами не испугаешь, это не сорока на суку. Их вот чем надо… – Он взял лежавшую перед ним печать и хлопнул по чистому листу бумаги. – Видала? Серп с молотком. Тут им – и гроб с покрышкой. Власть!..
Пастух сердито заметил:
– Ты не очень-то стучи гербовой печатью направо и налево. Вон Окулов достучался. Что ни документ, то подделка.
– Ну, у нас не подделаешь…
Анке не нравится, что ее перебили, она торопится поскорее все выложить:
– Нефть где-то у нас под Усладой открыли. Уже давно нашли, а мы и не знали. Этой же весной разведку пришлют…
– Разведку! – всполошился пастух. – Эх, что же ты… Оркестр и песни, говоришь, а об этом молчишь. – И он сразу же начинает прикидывать: – Надо к встрече приготовиться, чем-нибудь помочь. Ты вот что, Анна, доклад не на ячейке сделаешь, а на общем собрании. Новость всем нужно знать. Вдруг у нас, как в Баку, будет. Шуточное дело!
– А к этому докладу, – сказал Самсон, – Федосеич дополнение сделает, как самовидец.
Сторож расчесывает гребешком клинообразную бородку, ковыряет в ухе ложечкой.
– Это мы… тю-тю!.. всегда готовы. Нам теперь речи высказывать – вроде ложку щей хлебнуть. На перевыборах выучился. – Он принимается высчитывать на пальцах: – Тю-тю!.. в двенадцатом… нет, весной четырнадцатого годочка приезжал сюда всему ученая голова Тихон Викторыч Аверьянов…
– Он самый! – вспомнила Анка. – Его и начальником разведки посылают.
– Хорошо знакомый человек, – продолжает сторож. – Приехал… тю-тю!.. и прежде всего требует: «Позвать сюда бывшего служителя барской экономии, унтер-солдата Федора Федосеева». Я предстал: «Чего прикажете?» – «Ты, спрашивает, на берегу Кубры такую черную подмазку нашел и огонь зажигал?» – «Я буду. А разве не дозволено?» – «Не дозволено, говорит, такому добру под землей пропадать. Веди!..» Два месяца таскал я его по Кубре. Харч… тю-тю!.. получал бесплатный. Из коробок моченную в масле рыбешку ел. Вот как кормился! А потом в эти порожние банки набрал Тихон Викторыч жидкой мази и увез. С тех пор все заглохло… Аверьянов, значит, едет? Вспомнил про меня. Что же… тю-тю!.. послужим…
То и дело хлопала дверь, заходили люди. Теперь бедняки смело шли в сельсовет, выкладывали свои думы, что не давали спать по ночам; открывали все, чем даже с женами не делились, о чем лишь советовались в бессонницу с тощей и жесткой крестьянской подушкой.
В боковой каморке стоит перед Гасилиным только что оправившийся после хвори многосемейный Анкудин Чапанов. Опершись ладонями о стол, он смотрит на Семена слабыми слезящимися глазами:
– Засеять бы… Выехать не с чем. Всю зиму провалялся. Лошаденку, коровенку проел. Я много не прошу. Мне бы пудов десять только. Землю как-нибудь когтями всковыряю. Уродится – сторицей отдам. Глядишь, к осени жеребенком разживусь, – лошадь вырастет…
Пастух озабоченно подсчитывает на бумаге какие-то цифры.
– Кулацкая шайка всю взимопомощь разграбила. Насилу у Филиппа почти двести пудов выдрали. Этого маловато. Хлопочу в волости дополнительную ссуду. Подсчитаем, распределим…
– Ты запиши меня для памяти в первый черед, – просит Анкудин.
– И мне надо! – вдруг слышится требовательный, незнакомый Семену голос. – Всех не ублажишь, никакой ссуды не хватит. Тут по-другому надо, – как умные люди теперь делают.
Пастух вскинул голову. В углу стоит незаметно вошедший паренек, в короткой поношенной шинели с длинными рукавами, в буденовке. Он совсем молоденький, над верхней губой еле пробиваются реденькие белесые усики, но лицо у него серьезное, взрослое, взгляд чуть хмурый.
– Кто такой будешь? – спросил пастух.
Парень шагнул к столу, стукнул ботинками:
– Демобилизованный танкист Гордей Конушкин.
– Танкист? – удивился Семен. – Что-то не замечал я в нашей армии танков.
– Вы не замечали, а теперь появились, – рубил Конушкин. – Я говорю о том, что в передовых селах нынче артели образуются. Так учит нас командование выходить из нужды. Не знаю, чего вы здесь ждете. Вот он, – кивнул Конушкин на Анкудина, – собирается землю когтями царапать. Это ни к чему так мучиться, когда в артели можно трактор исхлопотать, тем более найдутся люди, которые могут с ним обращаться.
Пастух даже растерялся немного – еще никто из усладовцев не говорил в сельсовете так смело и знающе. Семен приподнялся из-за стола:
– Дельно сказал. Где ж ты был до сих пор? Чего на помощь не шел?
– Всего второй день нахожусь в Усладе. Три года с лишним отслужил. Хозяйством обзаводиться надо. Ровня вся переженилась, а я еще в холостых гуляю.
Конушкин полез за отворот рукава шинели, достал лист бумаги.
– Вот список. Девять домов согласны вступить в артельный образ жизни. Вчера я обошел соседей, доказал. Не понимаю, чего вы здесь не могли так поступить.
– Другим занимались, – оправдывался пастух, – власть в Совете отвоевывали. Завоевали – теперь пойдет! – Он с загоревшимися глазами принял список, задержал руку Конушкина. – Служба! Значит, прибыло нашего полку? Спасибо! Ах, – радуется Семен, – совсем готовый, сознательный борец появился. Партийный будешь?
– Кандидат.
– Еще лучше. Значит, ровесники мы. Сейчас же к председателю зайди, скажи, чтобы поскорее созвал твоих людей. А мы к ним еще добавим. Вот оно как пошло!
– У меня с председателем – свой разговор, – тем же смелым, почти властным тоном говорил Конушкин. – А пока до скорого свиданья. Думаю, список у вас не затеряется.
Он вышел в общую комнату, где сидел Самсон Дерябин, и принялся выговаривать ему:
– Скоро пахать, а у вас, как я успел узнать, все добрые земли за полбутылки розданы.
– Розданы, – признался Самсон. – Так это же старая власть накуролесила.
– А новая исправить должна, – сказал Конушкин. – Переделить землю надо.
– Золотой! Так я разве против? Переделим. А там, через годик, и землеустроиться можно. Ты погоди, договоримся. Мне вот этого злыдня только отпустить, – указал Самсон на стоявшего у стола Каплина, – всю душу вымотал.
Никиша Каплин горестно причитает:
– Я весь век корпел, потел, работал – и он же меня злыднем в глаза обзывает, своего соседа.
– Черт тебе сосед, а не я, грешный! – сердито кричит Самсон, надсадно кашляя и хватаясь за узкую грудь. – Уплатишь налог или нет, в последний раз спрашиваю?
– За свое плати, за испольщину плати – где брать, Самсон Федулыч? А некоторые чистоплюи в новых сапогах ходят. – И Никиша злобно поглядывает на боковушку, где сидит Семен.
– Отстань, не прибедняйся! – надрывается Самсон. – Тебе стыдно. Другие бедные заплатили, а ты торгуешься. Скоро другой налог платить, а ты все плачешь. С описью пойду. К суду потяну. Тогда – уже не обессудь – с подписом и приложением печати будет!
Едва ушел Каплин, как вошла сноха его, Наташа, и сразу грохнулась Дерябину в ноги.
– Ты кому кланяешься?! – припрыгивает около нее Самсон. – Ты перед кем стоишь? Перед становым приставом, что ли? Опять муж побил?
– Сплеча кнутом стегает!
– Вон в серой кофте. Иди к ней, она – по бабьим делам…
К Наташе Анка подходит сама. Ей хочется двигаться быстро и размашисто, как та женотделка на съезде, но живот связывает.
– Что, Наташа, совсем измучилась? Может, пора уж развестись, как я советовала?
– Аннушка, да я бы, не оглянувшись ни разу, ушла. Я из бедняцкой взята, а у него полная чаша. Иди, говорит, с чем пришла. Куда пойду? У отца еще две девки. Неужели мои труды в мужнином доме пропадать должны? Пять лет на них спину гнула.
– Разведем и часть выделим, – грубоватым голосом говорит Анка. – Закон есть. Поняла? Писарь, Петр Иванович, напиши ей заявление в суд.
Калдин составляет Наташе бумагу и шепчет, не поднимая от стола косых глаз:
– Ты гляди, яиц мне не приноси, у нас теперь на этот счет строго.
– Курочку я тебе, коли яйцами нельзя.
Калдин старательно налегает грудью на стол:
– Ну, курочку можно… Только чтоб резаную… Избави бог – живую, тут, логически, от куриного крику не уйдешь.
– Эй, писарь! – грозно кричит Самсон. – Опять берешь? Когда я тебя отучу?..
Из боковушки пятится Семен и отбивается от мужика в новом тулупе.
– Ну, хорошо, я выеду, – соглашается мужик. – Я свой черед отведу, вспашу, а другие лежать будут?..
– Ты о других не заботься, других мы сами попросим.
Мужик машет длинными рукавами тулупа.
– Ну, хорошо – вспашем, посеем! А потом опять всю зимопомощь растащат? Это до каких пор будет?
– Эх, дядя Захар! Я кого буду обкрадывать? Сам себя, что ли? Ведь ты на сходе за общественную запашку голосовал, а теперь в карман руку прячешь.
– Мою доброту бог видит – я выеду, только чтоб и соседи выезжали…
– Федулыч, – обращается пастух, – день-то какой горячий!
– Жара! – с улыбкой подтверждает Самсон.
– Беда! Как слепни на водопое! Так и жалят, так и жалят!
– Ничего. Благую кровь лучше оттянут…
– Дай-ка на сверточек, – просит Семен, – у меня все вышло.
Дерябин удивленно смотрит на него.
– Нашел у кого просить. Я сорок лет курю – и столько же своего не держу. И здоровью и карману легче.
К ним подходит Анка. Глаза у нее усталые, в синих кольцах, но лицо веселое, доброе. Она достает из кармана кофточки пачку махорки, передает Дерябину.
– Это еще что такое?! – не понимает тот.
– Подарок тебе в Сарыни купила, – объясняет Анка, – знаю, чем страдаешь.
– Вот не ждал! – ликует Самсон. – Теперь мне на год хватит.
Они с пастухом закуривают. Анка тоже протягивает руку.
– Чего тебе? – воззрился Дерябин.
– Дай, тоже попробовать хочу, – сурово говорит она. – Сверни мне.
– Фу, фу! – отфыркивается Самсон. – Все вверх дном кувыркнулось. Ты для начала не затягивайся, только дыми, – советует он, – а то угоришь с непривычки.
Пастух шумно дует на папироску – так, что брызжут искры во все стороны, между частыми затяжками спрашивает Дерябина:
– Тут демобилизованный танкист был у тебя?
– Заходил. И домой ко мне наведывался… Я уж не знаю, с чего начинать. Не успел приехать – ему все сразу подавай: и передел земли, и собрание насчет артели… Пусть обживется немного, очень прыток.
– Слушай, Федулыч, – как никогда строго говорит своему другу Семен, – с переделом ты можешь и повременить, а вот с артелью – дело срочное. Человек серьезно взялся, – это же находка, а не парень. К чему стремились, то и получается. Слышишь?
– Слышу, чего уж, – вполголоса отзывается Дерябин.
– Да, да, – напоминает Анка, – с нас и в Сарыни так требовали: артель – самое первое. Это перелом всей жизни.
Самсон начинает суетливо собирать бумаги, рассовывает их по карманам шубы и штанов, даже прячет за тулью шапки и бормочет будто про себя:
– Домой надо. Я еще не обедал. Тут всего не переделаешь.
– Не растеряй! – предостерегает пастух, следя за торопливыми его движениями. – Ты бы котомку, что ли, какую себе завел.
Впервые заметив в поведении Дерябина какую-то растерянность, он останавливает его:
– Подожди! Куда заспешил?
Гасилин вплотную подходит к Самсону, кладет обе руки ему на плечи, смотрит в упор:
– Ты чего суетишься? Все время вместе шел, не боялся, а теперь уж не в кусты ли хочешь?
Дерябин переминается, отводит глаза.
– Сема, дорогой, я до конца с тобой. Только не очень торопи. – Голос у него жалобный, язык заплетается. – Надо людям с хозяйками посоветоваться. Это ведь не шутка: жили, жили – и всё вместе складывай.
– Ладно, советуйся, – отпускает его пастух. – Но чтобы после совета вперед идти. Нам нельзя назад. Слишком далеко забежали.
– Конечно, вперед, куда же еще, – соглашается Самсон, торопясь к двери.
Пастух испытующим взглядом проводил его, потом принялся ходить по комнате.
– День короток, Нюрка, часов не хватает. Сейчас надо идти вместе с Тулуповым кончать ревизию в кооперативе, вечером акт составлять… А у меня в халупе – три дня не топлено.
Анка сидит на месте Дерябина, разбирает свои записи. Перекладывая листки, она отзывается:
– Ты здесь составляй.
– Разве дадут. Увидят огонь – до света народ будет.
Анка откладывает тетрадку, задумывается, подперев щеки ладонями, и неожиданно предлагает:
– Заходи вечерком ко мне. Если дома не застанешь – ключ у тетки Павлины.
Сказала и умолкла, прислушиваясь, как сильно стучит сердце. Ей страшно поднять голову. Вдруг увидит отчужденное лицо Семена, услышит гневный голос: «Я тебе не гость! Чего ты там наболтала учительнице? За мою широкую спину прячешься?» Но вместо этого пастух совсем просто сказал:
– Побаиваюсь я к тебе заходить. Без того худой славы много.
– Нового ничего не прибавят, а старое все известно, – ответила Анка.
– Тогда – спасибо, зайду.
Анка опять развернула тетрадку, как бы между прочим обмолвилась:
– Позабыла я про твою покупку, совсем позабыла. Других дел в Сарыни хватало.
– Вот обидела! – огорчился Семен. – А мне весну очень хотелось в обновке встретить. Люблю почище одеться.
– Привезут в наш кооператив товару – и купишь, теперь уж по своим не разделят. А деньги твои вечером отдам. Ты иди, иди, – наверное, ждет тебя Тулупов. – Голос у Анки спокойный, даже равнодушный.
Но когда пастух вышел, она, словно в забытьи, засмотрелась в угол. По лицу ее бродит рассеянная улыбка, губы беззвучно шевелятся.
Такой и застал ее вбежавший Ванюшка Чеботарев.
– Неприятность, Нюрка, случилась! Большая неприятность! Да что ты, оглохла?!
Она вздрагивает:
– Ты чего?
– Я – «чего»? – передразнивает Ванюшка. – А ты какие узоры в углу смотришь?.. Ликвидатор захворал. Сегодня занятия с неграмотными, люди явятся на все сто процентов! Что тут делать?
– Ну, ты и проведи. Или буквы не сможешь показать?
– У меня у самого нынче урок.
– Какой там еще урок?
– Ты что, забыла? Комсомольское собрание обязало же меня обучаться на гармошке у Андрейки Зыкова. Срок подходит, а я, кроме чижика-пыжика, – ничего.
– А мне к отчету готовиться. Разорваться, что ли?
– Сумей, разорвись…
Анка тряхнула головой:
– Придется.
Она взяла лист бумаги и принялась писать косым крупным почерком.
– Ты что это сочиняешь? – недоумевает Ванюшка.
Анка пишет не отрываясь.
– Не видишь? Объявление неграмотным, что сегодня занятия состоятся.
– Так они же на все сто процентов неграмотные…
– Чудак, – усмехается Анка. – Были бы грамотные, и обучать не надо!
– Да как же они прочитают твое объявление, если неграмотные?
Анка озадаченно сдвинула брови, потом, разорвав бумажку, подмигнула Ванюшке:
– Жара!
– Запарилась, – добродушно соглашается тот.
От порога с излюбленного места поднимается Федосеич. Убирает недоконченное свое рукоделие.
– Ну, начальство… тю-тю!.. разошлось по домам, срочной гонки не будет. Пора мне повестки разносить. – Он встряхивает на ладони кипу бумажек, качает головой. – Прежние советчики в год столько бумаги не изводили, а наши за один день настряпали. И когда только успевают?
Недалеко от сельсовета он увидел стоявших рядом Филиппа с Каплиным и проворно засеменил к ним, еще издали сняв шапку.
– Филиппу Парфенычу! Вот есть тут до тебя приглашение на завтра. Возьми, сделай милость, коли уж встретился.
– Д-домой бы снес, чего на улице суешь, – недовольно говорит Силаев. – Или лаптей не хватит ходить?
– Нет уж, прими, – настаивает сторож. – Конечно, обувка моя… тю-тю!.. не дорогая, да и не купленная. Ну и ты нынче в цене подешевел. Так что протяни ручку и возьми. Не побрезгуй. Счастливо вам беседовать! – И Федосеич, еще раз сняв шапку, затрусил дальше – маленький, аккуратно подпоясанный, быстрый.
Филипп глянул на бумажку и, скомкав, сунул в карман бекеши.
– Не с-сторож, а змей ехидный! Х-хорошенькое приглашение. Тут же настоящий штраф за беспатентную торговлю. Откуда она у меня? Всё – наветы по злобе.
– Ох, торгуешь понемногу, – жалостливо укоряет Каплин. – Вот и грядет судия средь бела дня.
– Мне один судия – там! – Филипп указал всей пятерней в небо. – А у нас б-бездомный пастух судьей заделался.
– Проиграли! – сквозь слезы причитает Никиша Каплин. – Сели нам на загривок, щелчком не собьешь.
Филипп озирается единственным глазом по сторонам, круто поворачивая голову.
– Не все еще!.. Шкура цела. Ш-шкуру надо беречь. Сбережем, если у доказчиков язык вырвем. Д-доказчику первый кнут… А там Егор с какой-нибудь подмогой успеет. – Он пригнулся к низенькому Каплину, почти касаясь бородой сморщенного испуганного лица его. – Ребята твои д-дома, никуда в разъезд не собираются?
– Ничего я не знаю, не ведаю, – отмахивается Никиша. – Не припутывай ты меня к сатанинским делам.
– Тебе и з-знать не положено. Я только говорю, чтобы сыновья твои никуда не отлучались.
Они расходятся, не попрощавшись. У Каплина в доме несчастье. Сноха Наташа ушла к своему отцу и предупредила, что будет требовать через суд раздела имущества.
По пути из сельсовета Семен завернул к Тулупову, постучал в окно.
Авдей вышел, застегивая пуговицы пиджака, под мышкой держит счеты.
– Ты зачем это?.. – удивился Семен. – Такой инструмент и у Гафарова найдется.
– Мои вернее будут, – серьезно ответил Авдей.
Отношения у пастуха с Тулуповым установились теперь ровные, но дружбой это нельзя назвать: Тулупов сдержан с Семеном, разговаривает не совсем охотно.
Так молча они и дошли до кооператива, только обменявшись короткими словами: «А Спирина нынче на ревизии не будет?» – «Нет, за дровами поехал».
Гафаров уже ждал их в магазине. На длинном прилавке, среди початых и еще не тронутых штук материи, среди коробок с пуговицами, нитками и мылом, разложены толстые книги, денежные документы, сшитые и наколотые на проволоку. Гафаров сидит за конторкой, что-то пишет, сверяясь в книгах. Лицо у него спокойное, непроницаемое, только рыжие брови часто шевелятся да в глазах нет-нет и вспыхнет злой огонь.
При виде нагромождения мануфактуры, картонок и бумаг Гасилин сразу теряется, держится как-то бочком; ему все кажется: тут, к чему ни притронься, может случиться подвох, – черт разберет эти премудрости торгового дела. И он ступает на носках, с оглядкой, говорит вполголоса. Тулупов, наоборот, чувствует себя уверенно, будто всю жизнь только и делал, что копался в отчетах и товарных остатках. Он сообразителен в цифрах, быстро складывает и вычитает в уме и кладет на счеты только подбитый итог. Авдей уселся рядом с Гафаровым, распахнул пиджак.
– Ну, будем заканчивать. Семен Садофыч, готовь черновик акта.
И Гасилин послушно раскладывает свои записи.
– Итак, значит, – торжественно и каким-то книжным языком начинает Авдей, – установили мы прошлый раз, что взятый среднемесячный оборот нашего магазина представляет десять тысяч семьсот восемьдесят четыре рубля. В год это складывается… – Тулупов на минуту умолкает, припоминая цифру, и четко произносит: – Сто семнадцать тысяч четыреста и восемь рублей. Так, Али Хусаинович?
– Совершенным так, – подтверждает Гафаров. – Светлая твоя башка.
– Голова у меня ясная, – соглашается Тулупов, – да дела приходится разбирать темные. Какой же у нас состоит, при таком обороте, чистый доход? Докладывай, председатель правления, ты же сам и закупщик. Обещал приготовить.
Гафаров прикрывает глаза синеватыми веками, но сквозь щелки следит за Авдеем и со вздохом признается:
– Не успел. Счетовод шибко захворал.
– Не вовремя его схватило, – усмехнулся Авдей. – Что же это ты родного сына плохо бережешь?
– Фершал напугал – тиф случился, – не слушая, продолжает Гафаров. – И семью может заразить. Гляди, к тебе не перешел бы. Давай отложим дело, а?..
– Ко мне не пристанет, – отвечает Тулупов. – Куда же ты заносишь наши барыши? Покажи, вдруг и без счетовода разберемся.
Кооператор достал из кармана маленькую записную книжку, перехваченную резинкой.
– Вот, в памяти держим. Потом в толстую тетрадку переносим…
Быстрым движением Тулупов вырвал у него книжку:
– А ну, глянем в твою память.
Гафаров испуганно метнулся к нему:
– Э, нет, отдай! Это – моя личным.
– Э, нет, – отвел его руку Авдей. – Теперь уж не твоя, а казенная…
Поплевывая на пальцы, он начал перелистывать книжку, качая головой:
– Цифры-то, цифры – темный лес! А что это за буквы? – сурово спросил он. – Какая курица лапой водила?
– Арабским словам пишем. Ты не поймешь.
– Слова арабские, зато цифры русские, разберем как-нибудь… Ты вот что, – еще суровее продолжал Авдей. – Ты лучше сам объясни эти слова, а то найдутся в городе грамотеи – на всяком языке прочитают. – Он ткнул пальцем в страницу. – Вот тут значится: «девятьсот семьдесят три ру» и «четырнадцать ко». Это что за сумма?
– Усушкам, утечкам, утрускам, – быстро проговорил Гафаров.
– Вон как! – опять качнул головой Авдей. – Вор круглых рублей не любит. Что же у тебя потекло и посохло?
– Керосин, постным маслам, крупа разнам…
– Акты подай! – уже грозно вскричал Тулупов.
Кооператор спрятал под бровями глаза, помолчал, развел руками:
– Мышам много развелось, разны бумагам сожрали. Ничего, акты новым составим, – свидетели есть.
– Заноси! – строго приказал Тулупов Семену. – Разборчивей пиши. – И продолжал допрашивать Гафарова: – Вот тут палочка и нуль стоят. Что такое?
– Поездкам в город за товаром.
– Значит, десять раз в год ездил?
– Так.
– А далее: «шестьдесят два» и «восемьдесят шесть»… Батюшки, прожорливая глотка – «сто восемь ру»! Куда столько?
– Суточным расходам… постоялый двор, чай с кренделями пил, – перечислял Гафаров.
– А это?! – воскликнул Авдей и даже привстал. – Двести тринадцать… И ведь не копеек, а рублей. Куда девались наши рубли?
– Годовым отчет был, угощенье был, – мрачно объяснил Гафаров. – Весь мир поил, кормил. Такой обычай.
– Только меня не позвал на этот обычай, того, кто три пая внес… Заноси, заноси! – не уставал повторять Тулупов Семену, пристукивая о прилавок кулаком, и Гасилин едва успевал записывать. – Еще добавь недостаток в наличной кассе, который в прошлом разе нашли.
– Уже покрыл, – вставил Гафаров.
– А мы эту покрышку не принимаем, – твердо сказал Авдей. Он встал, взялся за аршин. – Теперь приступим снимать остаток красной материи. Пастух, подавай крайний кусок!
Тут Гафаров обеими руками схватился за голову и простонал:
– Совсем больной стал! И лоб горит, и затылкам горит. Ревизия, отложим это дело, а?!
Авдей со звоном отбросил аршин на прилавок:
– А нам и этого хватит! В остальном городские счетчики разберутся. Пойдем, пастух! Поправляйся, Али Хусаиныч.
Но кооператор, вскочив, загородил им дорогу:
– Люди дорогие! Зачем так? Нынче кончили, завтра начнем. Ты сказал – не угощался. Пожалуста! Тут все есть. Ревизии тоже кушать, пить надо. Ну, не будем сердиться.
Тулупов молча отстранил его плечом и направился к двери.
На улице Гасилин всей грудью вздохнул холодный с морозцем воздух, – у него в голове гудело от цифр, рублей, и было такое ощущение, словно выбрался он наконец из болотной жижи, в которой торчал по самую шею.
– Фу, дьявол! Вот нечисть! Как из ямы выскочил.
Тулупов шел, высоко держа голову, шагал твердо, похрустывая снегом.
– Брезглив ты, пастух, – осуждающе сказал он. – Нет, раз уж начал нечисть разгребать – не бойся ручки испачкать, не пристанет.
И Семен невольно позавидовал, – столько было в Тулупове спокойного, чуть высокомерного достоинства, такая чувствовалась уверенная сила и независимость во всей фигуре, в походке. Хотелось взять Авдея за локоть, сказать что-нибудь хорошее. Да ведь как подступишься? Гордый человек, колючий. И Гасилин ограничился одним только вопросом:
– Ну, доволен теперь? Здорово мы эту лавочку копнули!
– Я на этом не остановлюсь, – зло ответил Тулупов.
Семен сейчас же подхватил:
– И куда дальше пойдешь?
Тулупов не понял или сделал вид, что не понял.
– Домой пойду, убираться. Куда же еще?
– А мы дальше собирались… Слушай, Авдей Пахомыч, не пора ли нам потолковать как следует? – Гасилин все-таки взял его за руку. – Народ теперь не удержишь. Кооператив – дело нужное, да не первое. Мы такую жизнь построим – как в новой светлой избе будем жить!
Авдей приостановился, высвободил руку, нахмурился.
– В новой избе?.. Молод! Надорвешься в одиночку.
– А мы все возьмемся! Понимаешь? Друг ты нам или нет?..
– За что же вы возьметесь, друзья-песенники?
– Вот – артель хотим. Слыхал, что в Ключищах сделали? Как думаешь?
Лицо Тулупова стало опять отчужденным, замкнутым.
– Думаю так, что на улице об этом не разговор. Ты вот что, – акт к завтрему же приготовь, пока Гафаров следы не замел. Прощай пока.
И Авдей повернул на другую сторону улицы, хотя сворачивать ему было еще рано.
Вечерело. Солнце медленно сползало за гору. На Усладу ложились синеватые тени, но вершина горы была окрашена алыми мазками, словно пятна крови запеклись.
