Текст книги "Ледолом"

Автор книги: Кузьма Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Святки… Шумные ералашные вечера; белые морозные ночи. Парни артелями ходят по селу, вырядившись кто козлом, кто бараном, а кто просто шубу вверх шерстью вывернул и нос сажей густо намазал. По улицам под ногами – звонкий скрип, хруст; свист, песни и резкое хлопанье кнутом по жесткой снежной дороге. На морозе визгливо заливается гармошка. Испуганно крестится и шарахается в сторону запоздалая старуха. Проезжий нахлестывает лошаденку, торопится проехать чужое гуляющее село. Иные парни схватят под уздцы лошадь, ссадят хозяина и с гиканьем и свистом начнут гонять лошадь по селу, пока она не задымится горячим паром и не покроется пеной. От дворов под гору к Волге с грохотом летят, потехи ради брошенные, пустые бочки. В колодцах доживают последние горькие минуты встретившиеся парням на дороге кошки и собаки. Особенно отличается такими выходками разгульный Яшка Силаев со своими дружками. Винная лавка днем и ночью хлопает дверями. А на задах, за селом, от черных бань курится хлебный самогонный дух.

На девичьих посиделках – дым коромыслом. Девчата гадают на воске и свинце, останавливают прохожих, спрашивают, как звать. В кооперативе вышли все румяна и помада. Заслышав подходящих парней, девчата слюнят красные бумажки, обтирают на печках мел – мажут бумажкой губы, а мелом – щеки. В сенцах, запахнутые тулупами парней, вдали от ястребиных материнских очей, дрогнут девчата, коротают морозные ночи.

Для Анки настали тяжелые времена. Живот у нее вырос, округлился; лицо пополнело, а нос заострился; на белом высоком лбу стрелка стала еще резче и глубже. Только глаза по-прежнему горят лихорадочным зеленоватым светом.

Писарь сельсовета Петр Иваныч на чьи-то деньги поит парней и громко поносит Анку бесстыдными ругательствами. Лукерья Смешнова ходит по соседкам и, воровато озираясь, шепчет им в уши про Анкины позор и несчастье. Мимо Анкиных окон подвыпившие парни проходят с охальными песнями. Иной раз останавливаются, свистят, гикают, бросают в стены мерзлым лошадиным пометом, стучат в дверь и окна:

– Эй, не баба, не девка, с кем ночь коротаешь?

Анка плотно закрывает ставни, занавешивает окна. Облокотившись на стол, заложив уши руками, она, при тусклой керосиновой лампе, склоняет голову над книжкой. По многу раз перечитывает непонятные места. Там, где особо понравится, Анка подчеркивает строчки карандашом.

Но не сидеть же круглые сутки за книжками. Конечно, собрания ячейки бывают, можно душу отвести. Там – ребята хорошие, глупых шуток не позволят. Но вот беда: девчат в ячейке, кроме Анки, нет ни одной, и не с кем перемолвиться заветным словом, которого парням и слышать не положено. С удивлением Анка вспоминает, что ей всего лишь девятнадцать лет. Правда, особо близких подруг у нее и раньше не бывало, а все же на посиделки она изредка заглядывала: послушает гармошку, покрутится в кадрили, разрумянится. И вот – минула, невозвратимо канула беззаботная девичья пора. Не войдешь теперь с легким сердцем в круг молодежи, не возьмешься за руки и не скажешь: «Эй, гармонист, ударь саратовскую с перебором!» Анка горестно качает головой: «И верно – не девка, не баба… Да ведь и не старуха нее!..»

Однажды, в рождественский полдень, когда одиночество показалось особенно тягостным, Анка вдруг вызывающе усмехнулась и вслух сказала самой себе: «Ладно, посмотрим». И начала торопливо одеваться.

В избе у бобылки Соломониды Птахиной, где собираются посиделки, только еще одни девчата, – парни явятся попозже, в сумерки. Для девчат самое время примерить обновы, похвастаться друг перед другом, перемыть ребятам косточки. Едва Анка вошла и откинула шаль, в избе смолкли говор и смешок. Ее встретили недоуменными, даже испуганными взглядами.

– Мир на беседе! – сказала Анка обычное приветствие.

Никто не ответил. При общем молчании Анка прошла вперед, села, и хотя на длинной, во всю стену лавке места хватало, девушки потеснились, подбирая юбки. Так, вероятно, жмутся птицы в стае, когда залетит и пристанет чужачка.

– Чего примолкли? – спросила Анка.

Никто даже глаз не поднял. С края вдруг встала высокая, статная, смуглая лицом дочка мельника Сосипатрова и пошла из избы, придерживая двумя пальцами широкий подол пестрого платья. За ней потянулись другие. Бобылка Соломонида покосилась на непрошеную гостью и, кряхтя, полезла на лежанку за печкой. Осталась только Груня Пилясова – бледненькая, молчаливая девушка. Она такая же белокурая, как и Анка, но волосы не в узел уложены, а туго, в три пряди заплетены в толстые косы – одна перекинута через плечо на грудь и кольцом свилась на коленях, другая лежит на спине, свесилась концом под лавку. Словно ничего не случилось, Груня, низко склонясь, пришивает светлые стеклянные пуговицы к новой, еще не надеванной кофточке голубого ситца.

– Что же ты не ушла, Груня? – вызывающе спрашивает Анка. Губы у нее дрожат, и она не в силах сдержать этой дрожи.

Девушка, перекусив нитку мелкими, один к одному подобранными зубами, вдевает новую, чуть прищурив большие, словно сочные черносливины, глаза.

– А кто меня гонит? – Голосок у Груни не громкий, но звучит как-то по-особенному ясно.

– Да ведь вот видишь… Какая я пришла…

– Какая?

– Видишь, сторонятся…

– Сторониться, говорят, надо чумных или зверей диких.

– Должно быть, и я вроде того…

Груня разглаживает на коленях кофточку, любуется стеклянными пуговками.

– Наговариваешь ты на себя, Нюрка. Другие про тебя в дудку свистят, а ты со злости о себе же в трубу гудишь. Глупости это. Все люди как люди…

– Ну, не скажи! – загорячилась Анка. – Что ж, по-твоему, Филипп, Тараканов или писарь Петр Иваныч – хорошие? Вот уж звери! Шерстью обросли, когтями!.. – Столько обиды и горя принесли Анке эти люди, что у нее клокочет в груди, как только вспомнит ненавистные их имена.

Груня смеется, – смех у нее тоже особенный, будто ручеек в солнечный день позванивает:

– Разве я о них? Эти от жадности на всех зубами щелкают. Я – о тех, кто от усталости, от горя злится. Вот про мою мачеху говорят: «Яга злая, от злости на человека немочь может напустить». А с чего ей доброй быть? Нас после мамыньки, покойницы, трое осталось, да своих она столько же в дом к нам привела. С чего тут доброй быть? Надо шестерых обшить, обмыть. А батя хворый, от хворости у него рыба не ловится. Бедность!.. Я как-то посчитала одной воды нам в день надо тридцать ведер натаскать. Вот мачеха на меня – как закричит, как коромыслом замахнется. А я увертливая. Отбегу и смеюсь. Она послушает да тоже – как захохочет. Смех у нее такой, что мурашки по коже дерут. Только не страшно мне, я не боязливая…

Анка с любопытством смотрит на Груню – откуда взялась такая? До сих пор будто не примечала ее в Усладе. Но тут же вспоминает, что несколько раз видела ее на посиделках, только внимания не обращала. Сидит, бывало, Груня в сторонке от всех, рукодельничает; послушает шутки парней, усмехнется, качнет головой и опять за вязанье. Анка сердится на себя: «Вон какая неприметливая я была».

А Груня продолжает тем же негромким, но до того ясным голосом, что каждое слово само ложится в уши:

– А ты вон про себя как: «Я вроде зверя или чумной…» С чего это? Дите, видишь, прижила. От кого оно ни будь, все равно лелеять надо. Все малыми бывали, всех в корыте полоскали и носы утирали. Я и мамынькиных и мачехиных одинаково люблю. Не сразу, конечно, полюбила. Нянчить пришлось – привыкла…

Она подержала в руке, словно взвешивая, толстую, тяжелую косу, спадавшую на грудь, и перекинула за спину.

– Ты вот скажи… Ты свое дите, – кто бы там ни появился, девчонка или парнишка, от кого бы ни было, хоть от гуляки Яшки, – неужели любить не будешь?..

Анка вздрогнула. До сих пор только гордость в ней бушевала: сама воспитаю, не пойду к Яшке на поклон. О другом как-то не думалось. А тут – любишь ли? И вдруг все закричало в Анке, забилось… Мое же, кровное! Тоска моя, и радость, и слезы, и утеха! И она ответила, чуть не задохнувшись от собственной смелости:

– Как же не любить? Мать я ему или кто?

И едва вырвались эти неожиданные слова, половина страшной тяжести, которую накопила Анка в одиночестве, как бы свалилась с души, и еще большая гордость, только уж не злая, а радостная, хлынула в сердце.

– Вот видишь, – торжествующе и ласково сказала Груня, – а я что говорила?

Она встала, встряхнула кофточку, попросила:

– Ну-ка примерь, погляжу на тебя. Я примеряла, да ведь себя-то со стороны не увидишь…

Но тут же передумала, положила кофточку на лавку:

– Нет. Теперь узка тебе будет.

– Конечно, узка, – согласилась Анка.

И обе они рассмеялись чему-то очень забавному, понятному только им одним и больше никому.

– Вот уж спасибо, вот спасибо! – хохочет Анка. Она крепко обнимает Груню, как ни разу никого не обнимала.

– За что это? – Груня вертит головой, освобождая прижатые Анкиной рукой косы. – Слушай, ты мне обе косы оторвешь.

– За все спасибо! Где ты была, такая?

– Здесь, в Усладе.

– Я не про то… Кто тебя такие слова научил говорить?

– Вот еще, велика наука… Ты бы батю моего послушала – тот говорит! Он только хворый. А то сойдутся с дядей Хрящом, начнут рассказывать, как они с покойным матросом бушевали, – до утра не устанешь слушать. Батя все просит меня: «Книжку хорошую принеси, почитай». А когда я ему читать буду? Где книжку возьму?

– Да у нас в комсомольской читальне.

– А там есть?

– Вот еще! Потому и читальней называется.

– А я думала – там только собрания.

– И на собрания приходи! – обрадовалась Анка удачному обороту разговора.

Груня блеснула на нее своими влажными черносливинами:

– А меня звали когда-нибудь?

– Меня вот не особенно звали, взяла да пошла.

– У кого какой характер. Я люблю, чтобы позвали. А так ни за что не пойду.

– Ну зову, чего еще? Сватов, что ли, присылать?

Груня подумала, тряхнула косами:

– Пожалуй, не пойду.

– Чего так?

– Ну, разок послушаю, другой: доклад, беседа… С этим одним скучно покажется. Я почему на посиделки хожу? Тут парни – всякие шутки, а у меня – мимо ушей. Я вяжу и гармошку слушаю. Гармошку люблю, петь люблю. У вас ведь чулки вязать не будешь, засмеют. Гармошки нет…

– Гармошки?.. – Анка даже растерялась. Верно, ни разу комсомольцы никакого веселья в читальне не устраивали, даже песен не пели. – Гармошки у нас нет, – призналась Анка. – Кажется, у Ванюшки Чеботарева балалайка есть.

– Что же, и балалайка – неплохо.

– Вот я с ребятами посоветуюсь, с Семеном…

– Видишь, у вас и балалайка под запретом.

– Да не под запретом, а как-то не подумали.

На лежанке завозилась бобылка, высунула из-за печки седую нечесаную голову, заворчала, прокашливая старческую хрипоту:

– Вы долго еще будете языки чесать?

– Не любо – не слушай, – резко ответила Анка.

– Да ведь вы девок моих в сенях заморозите.

– Пусть сюда идут, послушают.

Бобылка приподнялась на локте:

– Ты что из себя непонятливую овцу строишь? Послушают!.. Чай, они не солдатки какие, а девицы. У них уши золотцем залиты. Кто это с тобой рядом сидеть будет, бесстыжую твою похвальбу слушать? Нашлась вон одна, так она по глупости. Ты у меня всех посиделок разгонишь. А я, как всякая птица, своим носом кормлюсь: кто керосинцу полфунта принесет, кто беремя дровишек, кто краюшку. Понимать надо. Иди себе подобру, иди…

В другой раз Анка сердито обругала бы Соломониду, но сегодня ей не хочется обижать нищую старуху.

– Ухожу, бабушка, не буду больше мешать, не приду больше, – примиряюще говорит Анка. – Прощай, Груня. Я спрошу Семена насчет балалайки.

Девки в сенях и верно закоченели: сбились в кучу, руки под концами платков спрятаны, носы посинели. Анка прошла мимо и улыбнулась, но не свысока, а просто смешно стало и немного жалко.

Анке хочется поскорее увидеть пастуха, поделиться разговором, который вела с Груней. Хороший разговор! Она торопливо идет по улице, шепчет сама себе: «Этак, пожалуй, еще комсомолка в ячейке прибавится. Не одна буду».

На бревнах, около чьего-то крыльца, по-праздничному сидит группа женщин. Щелкают семечки, судачат. Они впиваются глазами в Анку, в ее живот, усмехаются, отворачиваются. Слышен ядовитый шепот:

– Как это не стыдно людям себя показывать, сидела бы уж дома…

– Она, бабыньки, похваляется этим: глядите, мол, какая я бесстыдница!

Нет, сегодня Анка не пробежит мимо них молчком, боясь на вольный свет взглянуть. Не такой нынче день. Она направляется прямо к женщинам и, подойдя, со смехом, крепко, по-мужски хлопает по плечу молодуху Каплину:

– Пальцем стала на меня показывать, Наташа. А сама-то на котором месяце после свадьбы родила?

Наташа молча отодвигается. С другого конца бревна за нее отзывается Павлина Кукушкина, озлобленная вдовьим житьем и многолетним батрачеством на Филиппа:

– Известно когда – на четвертом месяце…

– Когда бы ни родила, да замужем, – возражает Наташа. – Что меж нами с мужем до женитьбы было, – венец покрыл.

– Покрыл! – с горечью повторяет Анка. – Худая это покрыша. Знаю… В ногах валялась, чтобы взял, на позор не выставлял. Какое теперь твое житье! А ведь ты молодая, красивая, по сердцу могла бы выбрать.

Высокая, еще не потерявшая прежнего дородства, но уже с седеющими висками, Павлина встает и широко взмахивает руками:

– Знаю я, какое ее житье! Свекровь бьет, свекор норовит облапить, муж по чужим бабам шляется, и все враз глядят в рот, как бы лишний кусок не съела. А ты им слова не скажи. Как же, чай, они тебя счастливой сделали! Он – Микита Спиридоныч Каплин, а ты – дочь Ваньки Крюшника. У него к обеду – щи с бараниной, а у твоего отца – ржанина с утиным молоком.

– На себя погляди! – шумят женщины. – Кто это к тебе вечерком стучится, а на рассвете задами домой уходит?

– Кто! – вызывающе кричит вдова, подхватив бока. – Будто не знаете кто!

– Знаем, – Филипп…

– А знаете – и спрашивать нечего. Тут все наружи. У него в грудях дыху не хватает – сипит, а все еще бесится. А я хоть не лицом, так ростом вышла. – Она заливается грубым смехом. Потом печалится: – Никуда не уйдешь, бабыньки. У меня четверо по лавкам, есть просят. А работать ни один не может. Вот и приходится кормить. Сладко, думаете? Иной раз слезой зальешься, а пустишь Филиппа. Утром слезу глотаю да на его гривенник за молоком бегу: ешьте, детки, мамкин стыд.

– Не надо, тетка Павлина, и другим в лицо пальцем тыкать, – тихо говорит Анка. – Ведь так и получается: одни по бедности, другие по ошибке.

– Я не в тебя тычу. Я в других тычу, а наперед всех в себя.

– В себя да в нее ткни, – сердится маленькая толстая женщина со свекловичными щеками, – а в нас погоди маленько…

Павлина злой наседкой налетает на нее:

– В вас! Что вы за матери святые, божие?! Кто это масленщика заезжего ночевать в сени пустил, не ты ли, тетка Марья, от живого-то, в городе, мужа?!

– Ну что ж, – краснеет тетка Марья, – место ведь не проспал…

– Я уж не знаю – проспал или нет. Видела только, как муж тебя колошматил да приговаривал: «Вот те за масленщиков новый платок, вот те за три фунта его подсолнечного масла». А ты, Дуняша, спрячь язык за щеку. Вместе у Каплиных на свадьбе пировали. Кто это с чужим молодым да холостым под сарай ходил, пока пьяный муженек спал?

Румяная Дуняша добродушно смеется:

– Ну и досталось мне после за этого молодого да холостого!

– То-то и есть, – разошлась Павлина. – Чего грех таить, не всякая из нас с любовью мужа принимает, не всякая с ним с радостью под венец шла… Кого насильно смолоду выдали, кого нужда понудила… А сердце у всякой, пока молода, играет – ласки просит… Дай, конечно, бог, чтобы у каждой в доме мир и любовь были, как вон у Марфы. А нет мира, уходи по-честному. Да ведь не всем счастье задается, не всякая смелости находит, чтобы уйти.

Женщины слушают, примолкнув. Анка, пользуясь тишиной, серьезно говорит:

– А я вот хочу по-другому жить. Женскую нашу долю искать. Ошиблась – и хватит. Хочу сама себе казаком быть. А уж если найдется человек, то чтобы – накрепко, навсегда. И – ни он мне не начальник, ни я ему не госпожа.

– Пусть тебе удача будет, – вздыхает Павлина. – Только надолго ли твоего казачества хватит? Есть, пить захочешь…

Женщины сочувственно кивают, поддакивают:

– Не ты первая нашу долю ищешь. Ее кощей в сундучок да в яичко запрятал. А ключ от сундучка в море бросил. Лет двенадцать тому назад одна смелая, вроде тебя, искала, искала да в Волгу вниз головой и кинулась. Нашла теперь, успокоилась…

– Ну, я плавать хорошо умею, не утону! – отвечает Анка. – И времена теперь другие. Я слушаю вас и думаю: ключ-то ведь у каждой из нас в кармане…

– Да ну, как же это так?! – со смехом всполошились женщины. – Выходит, только руку сунь!

А Наташа Каплина и в самом деле запустила руку в карман, достала горсть семечек, протянула Анке:

– Хочешь?..

– Спасибо, Наташенька! – Но семечки Анка грызть не стала, так и держала их в сжатом кулаке. – И сам Яшка меня уговаривал, и отец его с поклоном приходил. Не пошла! И никто меня не заставит. Нет теперь такого закона. Другой закон вышел: по любви, по согласию. Вот вам и ключ! Понятно?

– Как не понять. Только боязно. Против худой-то славы закон еще не написан.

– Тут уж сама держись. На всякий собачий лай не откликайся.

– Да ты чего перед нами стоишь? – засуетилась Павлина. – Садись, бревен хватит.

– Ой, некогда! – спохватилась Анка, вдруг вспомнив, что ей очень нужен Семен. – Некогда, дела.

Павлина увязалась за ней. Широко, по-мужски шагая – так, что Анка еле поспевала за ней, вдова говорила:

– Зашла бы ко мне как-нибудь повечерять, раз на бревнах некогда. Я тебя научу из кроличьего пуха платки вязать. Теплые получаются, мягкие. А ты мне про долю расскажешь. К девкам-то тебе неспособно теперь ходить.

– Не ко всем, – улыбнулась Анка. И рассказала о встрече с Груней.

– Это Пилясова-рыбака дочка? Знаю. Счастлив тот парень, кому в жены попадет. Зорянка-цветок, а не девушка. Ты не гляди, что тихая, она ершистая. Молода очень, вот пока и помалкивает…

Вдали улицу им перебегает Игнатий Тараканов. Бежит он озабоченной рысцой, под мышкой – брезентовый портфельчик.

– Тьфу! – плюется Павлина. – Пути не будет… Вот это и есть тот крольчатник, у которого я пух покупаю. Скупой, злыдень. Где-то в городе аптечные весы достал, на них пух и вешает. Держит весы, а у самого руки трясутся. Хлопнет рюмку – теперь, говорит, рука не дрогнет, в точности получится… Законник! Он твой главный недруг, славу про тебя пускает.

– Не главный, – возразила Анка. – Есть главнее.

– Ты про Филиппа?.. Ну, этот некоторыми мужиками, как лошадьми, правит: то правой вожжой дернет, то левой…

И Павлина рассказала, что когда она приходила убираться к Филиппу, то не раз видела, как у него собирался народ. Говорили о том, как бы складнее провести выборы в Совет, за кого голосовать. Сам Филипп хвастался Павлине, что пастуха Гасилина он в Совет пустит, но крепко приберет к рукам, сделает из него второго Окулова. Анке же в Совете не быть, так и уверял.

Анка предложила:

– Вот и пойдем со мной в Совет, тетка Павлина. Там должен быть Семен, все ему и расскажем.

Павлина испуганно замахала руками:

– Брось! Что ты! Окстись! Чтобы мне, да в мирское дело, вдове. Нет! Умрешь со стыда.

– За бабье счастье, тетка Павлина, пойдем…

– Нет. Иди уж ты одна. Я погляжу, как у тебя дело повернется, тогда, может, и сама осмелюсь… Прощай, мне домой пора.

По дороге Анка завернула на дом к пастуху. Но его хибарка, наполовину вросшая в землю, на замке, ставни закрыты. Ванюшки Чеботарева тоже не оказалось дома. Братишка Фомка сказал, что Ванюшка ушел в лес, зайцев стрелять, а его не взял, будет только к вечеру. И Фомка залился слезами.

Анка зашла в сельский Совет. Там тоже пусто. Сторож Федосеич, маленький старик, сидит на полу и плетет корзину.

– Пастух Семен не заходил? – спросила Анка.

– Кто это? Ах, не здешний-то!.. Был, был… Да вышел неизвестно куда. Председателя спрашивал. А председателя нашего… тю-тю!.. нет. И секретаря нет… Пьют, святки справляют… У них… тю-тю!.. Кажный день святки. Боюсь, как бы круглую сельсоветскую печатку не пропили. А я, сторож, отвечай, – зачем не укараулил… Тьфу!..

У Федосеича нет двух верхних и двух нижних передних зубов. В разговоре он присвистывает, точно неизвестная веселая пичуга. На лице Федосеича разлиты доброта и беззлобность. Сторож аккуратно стрижет клинышком пегую бородку и часто ковыряет в ушах особой ложечкой, которую носит на длинном гайтане вместе с крестом. Он всегда чисто умыт и гладко причесан. Гребешок у него по старинке привязан к поясу.

В сенях кто-то стучит, обшаркивая ноги. Федосеич глядит в окошко.

– Бона опять он… тю-тю!.. идет.

Пастух сердито хлопает дверью, потом крепко пожимает Анке руку:

– Здравствуй, здравствуй. Наконец хоть одна живая душа зашла.

Он бегает из угла в угол, по привычке нагибая голову, ероша стриженые волосы.

– Разбрелись все, как беспастушные овцы… Работнички! Кнутом бы всех отстегать…

Анка сидит на подоконнике, зовет:

– Семен, я тебя искала. Иди сюда.

Пастух присаживается рядом. Она торопливо и взволнованно рассказывает ему о разговоре с Груней, с теткой Павлиной:

– …Видишь, люди все же слушают нас, нужно только подход найти…

– Слушают, а как до дела – где-то прячутся, – перебивает Семен. Но Анка пропускает мимо ушей его слова, продолжает о своем:

– Груню, пожалуй, можно в ячейку вовлечь… Только знаешь, что она сказала?.. Да ты слушаешь или нет? Я ему – про важное дело, а он глазами – по стенам…

– Ну, что тебе еще сказала твоя Груня? – рассеянно отзывается пастух, занятый своими невеселыми мыслями. – Какое может быть у девчонки важное дело?

– Для тебя пустое, а для нее важное, – возражает Анка. – Скучно, говорит, у вас на собраниях… Вот отчего, Семен, к нам плохо молодежь идет.

– То есть как это скучно?! – возмущается пастух. – Большие политические события, кипит классовая борьба, а им скучно! Глупость это одна. И не надо нам таких весельчаков. Без них обойдемся.

– Да ты послушай хорошенько! Она не против докладов, она и в борьбе понимает. Только – спрашивает: «На гармошке у вас кто играет?» А я, понимаешь, не знаю. Одно ответила: «Кажется, у Ванюшки Чеботарева балалайка есть». Она и на балалайку согласна. Как ты думаешь, Семен, если Ванюшку с балалайкой привлечь? Можно это?

Пастух соскочил с подоконника, опять забегал по комнате.

– Гармошка, балалайка!.. Ну, ты подумала, что сказала? Дребедень – и больше ничего. Тут дело из рук валится, а она с гармошкой. Собрание бедноты надо проводить, а ни председателя, ни секретаря семью собаками не сыщешь. Как без них проводить?

Анка обиженно и угрюмо отозвалась с подоконника:

– Наши ребята и без председателя придут.

– Да разве в них дело? Наши всегда с нами. Тут важно новый народ собрать, разжечь хорошенько…

Анка уже и сама поняла, что, пожалуй, не вовремя заговорила о гармошке. Сейчас Семену не до того. Ладно, она еще вернется к своему. А сейчас действительно о другом надо. И Анка подробно передает, что услышала от Павлины:

– …Они собираются ножку нам подставить…

– Знаю! – отмахивается пастух. – Больше твоей Павлины знаю. Волчиная стая на нас собирается, а вожаком у них – Филипп. Ну, мы еще поохотимся!

– Мимо бы, Семен, не выстрелить?

– А я про что? С утра хлопочу… Ношусь по селу, как за разбежавшимся стадом…

Федосеич, молчавший до сих пор, последний раз взвизгнул над головой прутом, отставил корзину в сторону и, ковыряя в ушах своей ложечкой, засвистел:

– Тю-тю!.. Они к чему ведут? Я их повадочку знаю: перед выборами никого не найдешь, а потом, когда настанет день, явятся сразу. И тут давай крути-верти, созывай кого надо, а кого не надо – обходи. Не успел господи помилуй сказать, ан – опять Олеша Окулов в переднем углу на председательском месте сидит и печатью хлопает… Тю-тю!.. Это уже здесь не первый годок. Она вот знать должна, – показал сторож ложечкой ка Анку.

Гасилин пытливо глядит на старика:

– Ты чего распелся, божья птаха? Всерьез против них идешь или так – хвостом за углом, пока хозяин не видит?

Федосеич смеется добреньким смешком:

– А ежели я тебе откроюсь, какая народу польза будет? А если ты тоже… тю-тю!.. – кипишь, кипишь, да остынешь?

Пастух с размаху хлопает ладонью по столу:

– До конца! Или из меня дух винтом, или их под замок посажу. Говори, что знаешь? – подходит он к Федосеичу.

Тот направляется к двери, плотнее притворяет ее.

– Тю-тю!.. Перво-наперво жалованье мне, положенное миром, за шесть месяцев не платят: кажись, – прогуляли! Лаптями вот да корзинками кормлюсь…

– Мало, мало! – кричит пастух. – Это между прочим.

– Пьют… Кажный вечер лакают. То у Филиппа, то у председателя кооператива. Нашего председателя Олешу совсем споили. Что у Филиппа на уме, то у Олеши на деле.

– Знаю, пить на свои можно… Что насчет перевыборов говорят?..

– Насчет перевыборов… Тю-тю!.. У Филиппа линия такая – за Окулова руки тянуть.

– Ну, один Филипп много не натянет. Его голоса лишить надо…

Федосеич поднимается на цыпочки и с присвистом шепчет на ухо пастуху:

– Ему свой голос не надо, у него купленных голосьев хватит, он их гуртом по дешевке и на водку, и на хлеб, и на деньги покупает. Мигнет глазом – поднимут, мигнет другой раз – руки в карманы засунут.

Он отходит в сторонку и торжествующе смотрит на Гасилина:

– Это только присказка, а сказка впереди. Пьют, тащат, продают.

Что тут скажешь старику? Должно быть, правильно жалуется. Да ведь от слов до дела порой семь верст шагать. И пастух предлагает:

– Ревизию надо перед выборами навести!

– Ревизию… Тю-тю!.. Была уж ревизия. Кто в ревизии? Председателев племяш, судейский секретарь да Ванька Жмыхов. Про двоих и говорить нечего, а у Жмыхова два да два не четыре, а липовый лапоть. Расписаться не может – какой он ревизор!

Анка тоже встает с подоконника, подходит к ним:

– Мне на вас глядеть тошно!

– А что? – метнул глазами пастух.

– Да так. В дружбе один другого заверяет. До конца!.. Под замок сажать… А сами шепчутся. Тут надо не шептаться, а в трубу трубить, да не двоим, а народом. Понял?

Пастух ерошит короткой стрижки волосы:

– Неужели не понимаю? Верно! Ясно! Но как, говорю, людей собрать?

Анка кивает головою на сторожа:

– А вот он сейчас обойдет и покличет кого надо. Всего лучше нам бы с тобой пойти, да не так послушают, а к нему привыкли.

Пастух задумывается.

– И я так хотел. Опять же неудобно как будто, – без ведома председателя…

Анка сводит брови:

– Семен, ты в Красной Армии рядовым был?

– Был… рядовым…

– А воевал с белыми?

– Не успел, молод еще был.

– Если бы тебе командир на фронте приказал измену сделать, ты сделал бы?

Семен хватается за очкур галифе, сшитый по-военному, высоко, что-то ищет.

– Пристрелил бы шкуру! Так нас в армии учили.

– Понял теперь?

Пастух бросается к Федосеичу:

– Послужи для бедняцкого дела?!

– Отчего ж, – соглашается сторож. – Нас этому… тю-тю!.. власть учит – служи бедным людям. Только мы этим пользоваться не умеем.

Он аккуратно, даже с какой-то особенной любовью, наматывает онучи, подпоясывается мочальной веревкой и выходит, сказав напоследок:

– Что многих приведу, не ручаюсь. А кого надо, кликну.

Когда Федосеич ушел, Гасилин отвернулся к окну. Он смотрит на лапчатые морозные узоры. Ему жарко. Он прислонился лбом к стеклу. Анка с любопытством разглядывает его, словно видит в первый раз. Большая голова Семена плотно посажена на крепкую мускулистую шею. А шея, как молодое дерево корнями в землю, уходит в плечи. Высокий он, подтянутый и, должно быть, сильный. Анка чуть приоткрывает рот, начинает чаще дышать – вот до чего интересный человек.

Резко повернувшись, пастух поймал на себе ее взгляд, зарделся, словно девушка.

– Вы чего уставились? Какие на мне узоры видите? – глухо спрашивает он, называя ее опять на «вы».

– Ты большой, Семен, – говорит Анка, – а смешной. Ох, какой смешной. Да не красней, Семен… – И она начинает хохотать, захлебываясь и прикладывая руки к высокой груди.

– Фу-фу! – фырчит пастух, еще больше краснея. – Ты про что? – Он в замешательстве шевелит руками. – Про что я хотел сказать? Совсем позабыл. Зачем травишь?! – вдруг горько спрашивает он. – Ведь все говорено, нового ты ничего не скажешь! Черт! – яростно кричит Семен. – Может же так человеку загвоздить в башку!

– Не в башку, а в грудь, – тихо поправляет Анка. – Я это по себе знаю.

– Ну, в грудь! Пусть будет в грудь! – продолжает выкрикивать пастух. – А из груди в башку лезет, и делаешься, как верченая овца.

Он опять начинает носиться по комнате.

– Семен, – зовет Анка, – не надо. Я больше не буду. Я нехорошо сделала, на меня глупость находит. Понял? Ну, молчи…

Дальнейшему разговору вдвоем помешали комсомольцы. Они заходили один за другим, чинно рассаживались. Позже всех, запыхавшись, с провинившимся видом прибежал Ванюшка Чеботарев.

– Двух зайчишек подстрелил, – пробормотал он, оправдываясь. – У богатых мясо, а нам хоть зайчатиной разговеться.

Но, видя, что Гасилин не собирается учинить ему разнос за опоздание, Ванюшка обрел обычную свою уверенность и нетерпеливость.

– Чего же не начинаем? Все полностью явились.

Семен напомнил ему, что сегодня ведь не собрание ячейки, а совместное с беднотой предвыборное совещание.

– Да, да, – вспомнил Чеботарев, – перепутал немного. Что же, будет народ?

– Не худо бы об этом и секретаря комсомольской ячейки спросить, – хмуро ответил пастух. – Только он, должно быть, опять перепутал: вместо бедноты зайчишек оповещал.

Ванюшка сконфуженно промолчал. За него отозвался Сергунька Дерябин:

– Мой отец обязательно придет. Я его как следует нашпиговал.

– Молодец! – похвалил Семен.

И замолчали. Говорить, пока не подойдет народ, как будто не о чем: между собою обо всем уже условились на прошлом собрании, а повторять одно и то же неинтересно. Поглядывали на окна и прислушивались, не заскрипят ли подмерзшие ступеньки на крыльце. Вдруг Анка спросила Ванюшку:

– Ты на гармошке играешь?

– На гармошке?.. – Секретарь так растерялся, что даже не успел удивиться вопросу. – Нет, не умею. Да и где ее взять? Самая дешевенькая семь рублей стоит – я приценялся в городе. А то бы я не против. Желание есть, а слух такой, что ночью пробежит мышь – проснусь.

Пастух бросал недовольные взгляды, морщился, но Анка, не замечая этого, продолжала:

– А на балалайке?..

– На балалайке – могу. Только – забросил, не к лицу как-то. Братишка Фомка бренчит… А тебя что это на музыку потянуло, с какого веселья?

– Вот и я ей – то же самое, – подхватил пастух.

Не слушая их, Анка еще раз пересказала свой разговор с Груней.

– Это Пилясова? – почему-то встрепенулся Сергунька, даже подскочив на месте. – Она всегда такая, обязательно ей сыграй на чем-нибудь. А не играешь, вроде как и не парень.

– Вот, вот, – Пилясова!.. – обрадовалась Анка поддержке. – Я с Семеном советуюсь, а он ругается: пустяки. А по-моему – не пустяки, если это поможет привлечь молодежь. Как, ребята?