Текст книги "Железом по белому (СИ)"

Автор книги: Константин Костин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Глава 92

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

1 число месяца Служанки 1855 года

1

Карта, разложенная на столе, радовала глаз. Ранее разноцветная, как лоскутное одеяло в доме рачительной крестьянки, сейчас она стала однотонной, просторы Белых земель заливал голубой цвет.

Цвет союзников.

Почти исчезла серость колеблющихся, тех, кто не был противников Объединения, но и не склонялся в его пользу. Колеблющихся, как травяной ковер над болотной трясиной: попробуешь опереться – и исчезнешь навсегда, только чавкнет. Переговоры, уговоры, обещания, предложения – и каждый, с кем велись переговоры, в конце концов соглашался, что быть вместе, быть единой страной, быть Империей – лучше, чем стоять одному, глядя на то, как к тебе приближаются волки других империй. Не все, конечно, не все согласились. Пока еще не все. Остальная серость еще думает, надеясь отсидеться, как обезьяна на дереве из древней восточной легенды, наблюдавшая за схваткой двух тигров. Обезьяны редко думают и уж точно никогда не рассчитывают на то, что победивший тигр обратит на них внимание. А он обратит. Обязательно. И обязательно вспомнит о тех, кто ему помогал в схватке. И особенно – о тех, кто не помогал.

Правда, внушало некоторое сомнение самое большое голубое пятно. Королевство Орстон. Хотя согласие на Объединение от короля Максимиллиана III и получено, но… Своеобразие мышления Максимиллиана, называемое сторонниками «эксцентричностью», а противниками – «безумием», известно далеко за пределами Орстона. За ним нужен присмотр, нужен контроль. Который обеспечат шнееландские войска. Которые тоже не бесконечные. Проклятье. Некоторые союзники требуют больше войск, чем противники…

Красноты ярых противников Объединения и так было немного, а сейчас остались только три пятна. Великое герцогство Леденбергское. Самый сильный, самый яростный противник, суровые северные парни, чье государство существует уже тысячу лет. С ними нельзя силой, нельзя делать из них противников, которые будут считать новую власть злом и всячески ей сопротивляться. Никому ни в одном государстве не нужны партизанские войны, тайные общества, взрывы и выстрелы. С ними – только договариваться, только убеждать. И уже есть мысли о том, как их убедить… И вольные города Блюменберг, на севере, и Аргенторат, на западе. Там все просто: их бюргершафты, пусть формально и избираемые горожанами, но состоящие из золотых семей города, просто боятся за свои карманы. Пообещать им, что ничего не изменится – и они твои.

Зеленым цветом отмечены только три страны. Шнееланд, Зоннеталь и Зеебург. Те, в ком можно быть уверенным. Те, кто не подведут и не предадут. Друзья.

Самая главная победа последних месяцев – с карты полностью исчезла чернота. Чернота врага. Чернота Грюнвальда. Нет ее больше, как нет и самого Грюнвальда, распавшегося на части после революции. Эти самые части пока отмечены серым только потому, что никак не могут определиться, сколько же их, кому какие земли принадлежат и кем управляются. После этого жители новообъявленных государств будут рады присоединиться к кому угодно, лишь бы им за это пообещали спокойствие, сытость и защиту. Свобода, равенство и братство – вещи хорошие, вот только свобода не насыщает желудок, равенство не дает уверенности в том, что будет завтра, а братство не защищает от разбойников и грабителей. Бывший Грюнвальд войдет в состав белеземельской империи. Не весь, конечно. Гарка останется Гаркой, свободным, независимым государством. Хотя и поступали уже намеки от ее нынешних новоявленных правителей о том, что они готовы предложить свою армию на службу кому угодно – но нет. Гарки – это гарки. Не белоземельцы, чужой, пришлый народ. Они всегда будут восприниматься чужаками, а так как у них, в отличие от, например, фаранов, есть своя земля – всегда останется опасность сепаратизма. Они хотели свободы? Пусть живут свободными. Заодно послужат примером для тех, кто захочет независимости – как она выглядит, свобода.

Ах да, еще и Штир. Полуостров, отнятый у Фюнмарка, главное достоинство которого даже не в землях – в самом расположении полуострова, в возможности перекрыть Штирский пролив. Которая раньше была у Фюнмарка. А теперь ее у Фюнмарка нет. Зато у Шнееланда уже есть планы построить огромный форт, крепость на самом окончании полуострова, мыса Роквелле, чтобы пушки Шнееланда – а в Штальштадте уже склонились над листами бумаги конструкторы, которые обещают крупнокалиберных гигантов, способных перекрыть весь пролив – царили над ключом в Янтарное море.

Все это хорошо, но даже если все Белые земли зальет голубой цвет – это еще не станет причиной для того, чтобы назвать их едиными. Чем отличается толпа от отряда, картина от набора пятен, текст от кучки букв? Структурой. Связями. На карте их не видно, но Белые земли уже начинают потихоньку стягиваться воедино, сшитые стальными нитями железных дорог и таможенных договоров, торговых контрактов и военных гарнизонов.

Империя, прячущаяся под маской кучки раздробленных разномастных государств, потихоньку показывает свое лицо.

Известный Неизвестный, никому не знакомый настоящий правитель Шнееланда, собирающийся стать правителем все Белых земель, навис над столом, на котором лежала карта.

Здесь заседал совет. Не Тайный совет, который глупцы считают истинной властью в королевстве, хотя сегодняшний совет, безусловно, и был тайным, совет, которому не удосужились присвоить какое-нибудь название. Истинная власть не нуждается в красивых ярлыках пафосных наименований и цветной мишуре орденов и званий.

– С таможенным союзом все ясно, частностями займется айн Грауфогель…

Мэр Бранда коротко наклонил голову.

– Что с операцией «Открытое забрало»?

Министр земель айн Шелленберг, не вставая – ритуалам здесь было не место – произнес:

– Все прошло так, как и планировалось, сведения о наших стальных рыцарях ушли агентам Ренча.

– Именно те сведения, что и должны были уйти? – лениво осведомился Первый Маршал, думавший о чем-то своем. А может быть, представлявший, как стальные рыцари, которых он уже считал своими, врываются на поле боя, сея смерть и панику.

– Разумеется.

– Что с «Червем»?

– Червь прогрыз гору.

– Это я знаю, министр. Что дальше?

– Железная дорога еще не состыкована, возникает небольшая проблема с шириной колеи…

– Она решаема?

– Без сомнения.

– В таком случае – не пора ли нам запускать «Голденберг» и «Полюс»?

Известный Неизвестный обвел взглядом своих соратников.

Глава 93

Шнееланд

Бранд. Гостиница «Раубаль»

8 число месяца Монаха 1855 года

Дирижер

1

Недоумки. Кретины. Дегенераты. Отбросы общества. Ошибка господня.

Человек, сидевший в кресле, допил вино и с размаху бросил стакан в стену. Поморщившись как от мерзкого вкуса, так и от звука разлетевшегося стекла.

Что, что можно поручить этим рабочим, если в каждом из них мозгов – и на порцию гехирнброта не хватит! Что, что такого сложного он поручил?! Поднять восстание на заводах? Да с этим справляются рабочие вожаки, такие же грязные, тупые рабочие, как и те, кого они баламутят! А он, он отправил к ним Людвига, замечательного мальчика, умного, тонкого чувствующего… С ним практически не надо было работать, вкладывая в его светлую голову нужные мысли – он все понимал и так. И чем закончилось дело? Людвиг убит, восставшие расстреляны, вместо удара в сердце Леопольда – жалкий пшик, как у того неумехи-кузнеца из детской сказки. Хорошо еще, что он воспользовался своим собственным принципом «Не праздновать победу до самой победы» и не отправил Леопольду письмо с сообщением о том, кто нанес ему сокрушительный удар. Сокрушительный, ха, ха. Вот бы этот жалкий жирный вор посмеялся…

Мысли в голове человека, известного как Дирижер, начали успокаиваться, подобно волнующемуся морю, на которое вылили бочку масла. Масло в данном случае послужили некие соображения.

Мятеж провалился, это да. Но, будем честными, провалился он не в последнюю очередь из-за того, что кто-то убил Людвига и вожди восстания – бараны, считающие себя таковыми – растерялись. Людвига кто-то убил… Кто? Тайная полиция? Не может быть. Зачем им это? Они, скорее, арестовали бы его, так что Людвиг не был бы найден мертвым, он просто исчез бы. Тогда кто? Какой-нибудь «вождь», возжелавший самому стать правой рукой Дирижера? Агенты заграничных разведок? Ведь кто-то же вломился в секретный цех по производству каких-то механических рыцарей. Кто-то еще? Кто-то неизвестный ему, Дирижеру, невидимый противник, наносящий удары из-за угла?

Придется ехать в Штальштадт самому, выяснять, что произошло, задавать вопросы… Никого другого не пошлешь, второго Людвига у него нет, да и не сможет никто, кроме него, так просто войти в Стальной город и уж тем более – получить ответы на вопросы. Ему – отвечают. Даже если не хотят.

Пальцы Дирижера погладили отполированный стальной набалдашник трости.

Вождь рабочих Шнееланда, человек, возникший ниоткуда, встал с кресла и взял в руки скрипку, лежавшую на столе в открытом футляре. Он прижал ее подбородком, взмахнул смычком – и гостиничный номер наполнили звуки музыки.

Музыка всегда его успокаивала. Даже ТАМ.

Брумос

Викт. Улица Булочников

1 число месяца Служанки 1855 года

Рауль Римус

Ступеньки звонко прогудели под быстрыми шагами. Распахнулась дверь, легкий сквозняк взметнул занавески, пошевелил бумаги, лежавшие на столе в кабинете, качнул узкие перистые листочки пальмы, росшей в горшке в углу.

– Госпожа Баттон, вы завели себе хаморею изящную? – пальцы вошедшего скользнули по листьям. Пальцы правой руки, левая осталась затянута в черную кожу перчатки.

– Сейчас это очень популярное в Викте домашнее растение, – нравоучительно произнес дребезжащий женский голос из-за занавески, и в помещение вошла сухонькая старушка, в чепце, – Добрый день, господин Римус, я вижу, вы вернулись?

– Совершенно верно, госпожа Баттон, совершенно верно!

Знаменитый сыщик Рауль Римус – а это был, без всякого сомнения, он – плюхнулся в кресло, прямо поверх белого полотняного чехла, не обращая внимания на поднявшийся столб пыли и неодобрительное выражение лица своей домохозяйки.

– Я вернулся, полон сил и энергии, готовый к новым свершениям!

Шляпа, сдернутая с головы и метко брошенная, спланировала точнехонько на бронзовую голову брумосского генерала. Рауль Римус провел ладонью по своей лысине, которая занимала всю голову без остатка, разве что на висках еще держали последние плацдармы седые волосы.

– Что тут у нас произошло за время моего отсутствия?

– Вас искали, господин Римус, – укоризненно произнесла старушка.

– Среди них были люди с обнаженными клинками, заряженными пистолетами и словами на устах «Мы отомстим!»?

– Нет.

– Тогда это неинтересно.

– Вас искали люди из правительства.

– Наверняка хотели поручить мне поиски сбежавшей герцогской дочки. Неинтересно! Все неинтересно! Госпожа Баттон, а сделайте мне, пожалуй, чая по-идрински!

– Ваш ужасный питтландский напиток закончился, – с плохо скрываемым торжеством произнесла госпожа Баттон.

– Я же пил его перед отъездом!

– Вот на этом он и закончился.

– Ну, тогда сегодня я побуду брумосским патриотом. Плесните мне в чай бренди. И пару ломтей холодного мяса.

– Сегодня начался месяц Служанки, господин Римус. Пост.

Госпожа Баттон постоянно пыталась приобщить своего постояльца к благочестивой жизни, но все время проигрывала.

– Вы никогда не задумывались, почему пост начинается в месяц Служанки, а не Монаха? Ведь, казалось бы, поститься в месяц Монаха логичнее? Или же те, кто сочинял календарь, были людьми с житейской сметкой и понимали, что служанки постятся гораздо чаще монахов? Ну, раз мясо отменяется – нет ли, случайно, к чаю ваших замечательных кексов?

– У меня всегда есть кексы, – с достоинством произнесла старушка и удалилась.

Когда она исчезла – вместе с ней исчезла и улыбка сыщика. Он задумался о чем-то, о чем-то крайне неприятном, судя по выражению лица, и взгляду, уставившемуся в одну точку, но видевшему явно вовсе не узор на обоях.

Он машинально стянул перчатку с левой руки, обнажив блестящую сталь тонкого механизма. Металлические пальцы медленно пробарабанили по столешнице, оставляя круглые следы на тонком слое пыли.

Рауль Римус планировал.

Шнееланд

Бранд. Королевская улица. Дом святой Катерины

1 число месяца Служанки 1855 года

Каролина айн Зоммер

У окна стояла девушка, глядя вниз, на протекавшие по улице потоки людей, экипажей и грязной воды, которая лилась с неба. Вернее, с неба она лилась чистой, а грязной становилась уже на земле, омыв закопченные крыши, не менее закопченные стены и мостовые, грязь на которых не поддавалась точной идентификации.

О чем она думала, глядя на улицы? Возможно, о том, о чем может думать только тонкая, хрупкая девушка с золотыми волосами и глазами ангела. Но кто знает, о чем думают такие девушки? Возможно…

О любви?

– Госпожа Зоммер? – деликатно постучал в дверь консьерж. В обязанности которого, конечно, не входило бродить по этажам, стучаться в двери квартир и рассказывать жильцам о том, что к ним кто-то там пришел. Но ему искренне было жаль мальчишки, который каждый день с таким печальным лицом выслушивал слова об отсутствии жилички из шестой квартиры. Да и девушка она славная… Пусть у этой парочки всё получится.

– Да, Карл?

– К вам гость.

– Кто?

– Молодой сотник.

Девушка порывисто повернулась, волосы взметнулись облаком, глаза радостно раскрылись:

– Йохан?! Он пришел!

Шнееланд

Долина реки Миррей

1 число месяца Монаха 1855 года

Профессор Виктор Рамм

Тело профессора безжизненно покачивалось на лавке, завернутое в белую ткань. Иногда на стыках рельсов вагон дергался, тело чуть сдвигалось к краю, и сидевший на краю лавки рыжеволосый здоровяк поправлял его положение связанными руками.

Два солдата со скукой наблюдали за этими движениями.

– Откуда у тебя эти шрамы? – спросил, наконец, один из них пленника.

Разговаривать с арестованными, вроде бы, не полагается, но, холера, несколько часов сидеть молчком, глядя на двух отравителей, мертвого и еще живого?!

– Вот этот, – здоровяк указал подбородком на запястье правой руки, вокруг которого бугрился толстый фиолетовый шрам, как будто руку когда-то отрубили, а потом прирастили обратно, – когда мне руку отрубили, саблей, во время нападения. Профессор потом прирастил обратно.

– Как он это сделал?! – солдаты видели много отрубленных рук, ног и прочих частей тела, но не слышали, чтобы кто-то мог пришить их обратно.

– Профессор – гений, – отрезал здоровяк.

– Ну ладно, эту тебе отрубили. А вторая?

Вокруг запястья левой руки синел точно такой же шрам.

– А эту мне профессор отрезал. А потом прирастил.

– Зачем?!

– Чтобы у меня было две руки.

– Нет, зачем отрезал?

– Чтобы посмотреть, получится ли у него второй раз или это была случайность.

Солдаты ошарашено помолчали. Наконец один из них продолжил:

– А больше он тебе ничего не отрезал?

– Нет – спокойно ответил странный здоровяк, – Только вшил мне дополнительные мускулы.

– Зачем? – прозвучал обычный вопрос тех, кто слышал об экспериментах профессора Рамма.

– Чтобы я был сильнее обычного человека.

С этими словами Адольф, помощник профессора Рамма, повел плечами и толстые веревки, которыми он был связан, лопнули, как нитки. Среагировать солдаты не успели: мощные руки ухватили их за головы и стукнули друг о друга.

Не обращая на поникших солдат внимания – треска не было слышно, значит, живы – Адольф достал из-под лавки сумку профессора, которую везли как улику, извлек футляр с хирургическими инструментами и блестящим скальпелем распорол ткань, которой был обмотан профессор. Следом из металлического футляра был извлечен тонкий шприц.

Игла вонзилась в окоченевшую руку профессора, прямо через ткань костюма. Поршень двинулся, выдавливая содержимое шприца в мертвое тело.

Или казавшееся мертвым?

Ресницы профессора дрогнули, губы чуть раскрылись, приподнялась грудь, втягивая в себя воздух. Если бы в купе было совершенно тихо, то, наверное, можно было бы расслышать, как начало биться сердце.

Глаза «мертвого» профессора Рамма открылись.

– Я все сделал, как вы велели, профессор, – почтительно сказал Адольф.

– Если бы ты все сделал неправильно, я бы этого не узнал, так что мог бы и не сообщать мне эту лишнюю информацию.

Виктор Рамм приподнялся и сел на лавку. Посмотрел на лежавших на полу солдат:

– Мозг обычного человека, – произнес профессор, – крайне ограничен и способен к восприятию только небольшого кусочка полученной информации, отбрасывая остальное за ненужностью. В названии «Смертельный сон» все обращают внимание на слово «смертельный». И никто не обращает внимания на слово «сон».

Глава 94

Шнееланд.

Бранд. Городская тюрьма

1 число месяца Служанки 1855 год

Северин Пильц

– Твари дикие! Собаки лишайные! Уроды ярмарочные! Выпустите меня!

Вцепившиеся в решетку мощные пальцы трясли ее так, что сомнения в ее прочности нет-нет, да и закрадывались. Но, конечно, не у тех, кто уже видел, как эту решетку пытались выломать. Да вот взять хотя бы нынешнего беспокойного постояльца.

– Ты, говорят, здесь уже второй месяц и каждый день устраиваешь вот такие представления, – лениво произнесли из темноты за соседней решеткой, – Не надоело?

– Неа, – произнес бунтарь, – вдруг и вправду выпустят?

– Ты в это веришь?

– Неа. Но вдруг?

В соседней клетке зашуршала солома – постоялец перекатился с боку на бок:

– Тебя вообще за что посадили?

– За то что я – Северин Пильц, – гордо заявил крикун.

– Да ты что?! – фальшиво изумился голос, – тот самый Северин Пильц?! А кто такой Северин Пильц?

– Не бреши, – Пильцу надоело стоять у решетки, и он убрел в темноту камеры, – Ты меня прекрасно знаешь, я по голосу чую.

– Как же ты это по голосу ухитряешься понять? Или ты из колдунов?

– По голосу я понимаю, что ты – Липкий Фриц, а, значит, знаешь меня, как монашка – дырки в заборе. Ты мне еще за ту игру пару бренчалок задолжал.

– Северин, друг, это, правда, ты? – из фальши в голосе невидимого Фрица можно было чеканить монеты.

– А то ты сразу не понял.

– Нее, не может быть. Мой дружбан Северин не стал бы сидеть в этой вонючей конуре и орать на потеху страже. Он бы давно отсюда смотал… да его бы и не свинтили вовсе, уж такой он ловкач, мой дружбан Северин…

– Я, может, и не сопротивлялся вовсе, – проворчал из темноты Пильц, – Я, может, если бы захотел, давно бы отсюда удалился.

– Только не хочешь, – хмыкнул голос, – Ну и замок на двери, конечно, немножко мешает.

– Такие замки моя бабушка свои старым желтым ногтем открывала.

– Как жаль, что здесь нет твоей бабушки. И вообще у тебя ее нет, ты же сирота. Сам рассказывал, что кроме тебя, да сеструхи, никого…

– Вот ты неумный, – фыркнул Пильц, – Раз уж я на свет появился – значит, у меня мама с папой были. А у них, значит, свои мамы тоже были. Мама папы, да мама мамы – вот уже две бабушки.

– Так ты ж не знаешь ни одну из своих бабусь, откуда ж тебе знать, что она там может своим ногтем сделать.

– Ну, в кого-то ж я пошел такой ловкий.

Голос замолчал, сраженный нерушимой логикой. Или ему просто надоело разговаривать.

Пильц тоже замолчал, лежа на старом соломенном матрасе. Только одинокий желтый глаз по-кошачьи посверкивал в темноте.

Что-то он задумывал. Наверное.

Шнееланд.

Бранд. Королевский ипподром

1 число месяца Служанки 1855 год

Доктор Реллим

Дым бил из выхлопных труб мощными толстыми струями, превращая крылатый механизм, замерший посреди ипподрома, в сказочного дракона.

– Давай! – крикнул, перекрывая грохот парового двигателя, человек, наблюдавший за происходящим со стороны.

Помощники дернули рычаг, вернее – длинную веревку, привязанную к рычагу. Добровольно садиться внутрь этого механизма дураков пока не находилось.

Внутри что-то взвыло, винт, до сего момента печально висевший на носу конструкции, раскрутился, превратившись в воющий мерцающий диск, и крылатый механизм, подпрыгивая на редких неровностях, покатился к дальнему концу ипподрома.

– Сейчас… – шептал человек, наблюдавший за ним, – Сейчас… Сейчас поле…

Не полетел.

Механизм натужно рычал, иногда, казалось, он даже отрывался от земли своими колесами и пролетал некоторое расстояние… Но нет, тут же шлепался обратно и лопасти крыльев покачивались вверх-вниз, как будто хотели взмахнуть и взлететь, но у них тоже ничего не получалось.

– Холера! – взревел профессор Бруммер, с силой ударил себя кулаком в ладонь и добавил несколько слов, безусловно, не красящих не только профессора физики, но и, пожалуй, портовых грузчиков. После чего бросился к двери в помещения, отданные ему под лабораторию.

Но ведь должно же получиться! Ведь все рассчитано же!

Господин министр даже смог предоставить в распоряжение профессора новейшую модель дифференциального исчислителя. Вместе со специалистом по его обслуживанию, потому что сам Бруммер ничего не понимал в этом сплетении блестящих рычажков, заводных колес и крохотных штифтов. Он понял только одно – если правильно ввести данные, то эта машинка пожужжит, пожужжит, звякнет колокольчиком и выдаст цифры, над расчетом которых вручную придется корпеть не одну неделю. Да, он проверял эту машину. И сейчас мог поклясться, что профиль крыла рассчитан верно, исходя из всех параметров, влияющих на подъемную силу.

У двери, на бревне, через которое должны были перепрыгивать лошади, в абсолютно неподобающей позе сидел грюнвальдский выскочка, доктор Реллим, самозваный основатель шарлатанской науки. Реллим качал ногами и грыз орехи, по-плебейски сплевывая скорлупу наземь.

– А я говорил, что ничего у вас не получится, – спокойно заметил он.

Бруммер промолчал. Проклятый Реллим и вправду так говорил, но у профессора складывало ощущение, что, если он все же сдастся и спросит, что же не так с его летательным аппаратом, то получит ответ как в старой потешке про колдуна, который взял деньги за то, чтобы сказать, кто украл лошади, и совершенно честно и правильно ответил «Воры».

От этого грюнвальдца всего можно ожидать.

– Не хватит мощности двигателя, – Реллим как будто не заметил хмурого молчания собеседника.

– Мы ее увеличили, – не выдержал профессор.

– Вместе с ней увеличился вес. Мощности опять перестало хватать. А если вы попробуете увеличить подъемную силу, делая крылья шире и больше – вы опять упретесь в увеличивающийся вес. Это игра без шансов на выигрыш, бесконечная гонка. Вы никогда не сможете подобрать нужную комбинацию чисел, как никто не мог догнать лягушку в той древнеэстской апории.

– Лягушку можно догнать, – огрызнулся Бруммер.

– А вашу громыхалку можно заставить взлететь.

– Может, вы еще и знаете – как?

Глаза Реллима блеснули:

– Знаю.

Ренч

Марис. Столичный парк

1 число месяца Служанки 1855 год

Капитан Жан Северус

В самом центре красотки Марис, столицы веселого и безмятежного королевства Ренч, населенного добрыми и приятными людьми – по крайней мере, по мнению самих ренчцев – раскинулся зеленый парк. Ну, зеленым он бывал, конечно, все же летом, но и сейчас, когда давно началась весна, солнце сияет, поют птицы, а сердца раскрываются навстречу любви – парк успел подернуться зеленой дымкой пробивающейся травы, распускающихся почек, первых робких молодых листочков.

По узкой аллее, под сенью таких прозрачно-зеленых веток, шагает человек. Высокий, худощавый, из тех, кого называют «жилистыми», в темно-синей морской форме, без знаков различия, небольшой капитанской шапочке, с окружающей подбородок окладистой шкиперской бородой, то есть такой, которая оставляет окрестности губ бритыми, чтобы уголек во время корабельной качки случайно не подпалил волосы.

Все это, а также суровое обветренное лицо, светлые прищуренные глаза, размашистая походка – все это говорит нам о том, что по аллее гуляет моряк. И первое впечатление нас не обмануло – это действительно моряк. Знаменитый капитан Северус, человек, поклявшийся достичь Северного полюса и даже сменившего фамилию в честь своей мечты, чем, надо признать, расстроивший своего старика-отца, почтенного буржуа.

Капитан совершил уже три попытки, лишился трех кораблей и полного доверия инвесторов, но не лишился веры в то, что он, именно он, будет тем человеком, который достигнет полюса.

Даже сейчас, посмотрите внимательно – капитан, сам того не подозревая, выбрал аллею, которая идет строго на север, хоть проверяй по стрелке компаса. Его взгляд, устремленный вдаль, видящий то, чего не видят другие – он устремлен именно на север.

Аллея делает небольшой изгиб – пусть скучные и чопорные брумосцы прокладывают тропинки в парках по линейке, ренчцы не пытаются изменить природу там, где в этом нет смысла – и, разумеется, капитан Северус не стал идти по прямой, топча ботинками клумбу. Нет, он спокойно огибает ее, но его взгляд, он, как стрелка компаса, продолжает твердо смотреть в сторону полюса.

Капитана всегда отклоняло на север.

Леденберг.

Лабагов. Трактир «Две ели»

1 число месяца Служанки 1855 год

Фройд-и-Штайн

За столом у окна небольшого трактира – а откуда взяться большому трактиру в городке, в котором еле-еле тысяча жителей наберется, а дорог через него не проходит – сидели двое. При первом взгляде в них не было ничего необычного – простые парни, среднего достатка, в скромной одежде, зашли перекусить, чем пошлет бог и хозяин трактира. Ну, разве что еще посмотреть на вытянувшийся вверх шпиль здешней церкви, который торчал посреди городка, как гвоздь посреди табурета. Больше в Лабагове посмотреть было не на что.

На первый взгляд – обычные люди. На второй, третий и так далее – тоже. Не было в них ничего необычного, хоть ты глаза сломай. Ну, разве что можно было сказать, что в них наблюдалась какая-то общая схожесть, как будто за столом сидели два брата, да еще один из них носил бороду, а второй был брит.

– Куда нас направят, когда закончим здесь, Фройд? – спросил один другого.

– Не знаю.

– По слухам – в Перегрин.

– А что Перегрин сделал плохого Шнееланду?

Оба расхохотались. Ведь согласитесь, смешная шутка получилась, как будто небольшое королевство может чем-то угрожать раскинувшемуся на полматерика государству. А даже если и захочет – неужели для этого оно пошлет всего двух человек?

Что они могут сделать, верно?

Конец второй части