Текст книги "Железом по белому (СИ)"

Автор книги: Константин Костин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Глава 59

3

Убьют командира – разбежится армия. Старая мудрость… или детский стишок, Ксавье точно не помнил. Да это и неважно. Миллер, с народной морпеховской мудростью «Чтобы решить проблему – нужно кого-нибудь убить», неожиданно оказался прав.

Кто командир у бунтовщиков-«музыкантов»? Ну… вообще-то некая неясная личность по прозвищу Дирижер. Смысл прозвища понятен: тот, кто управляет музыкой, в данном случае – злой музыкой, то есть народным бунтом. Вот только этот самый Дирижер окопался где-то в столице, так что убить его не получится. Особенно если учесть, что никто не знает, кто он такой. Ну, или никто из тех, с кем тихонько успел переговорить Ксавье.

Дирижера не достать. Но он и не нужен. Ни Ксавье, ни морские пехотинцы не собирались в одиночку остановить заговорщиков, чьи люди расползлись по стране как белая плесень. Макграт сотоварищи был согласен на то, чтобы им позволили и дальше спокойно жить и работать, не вмешивая в мутные заговоры, Ксавье же удовольствовался бы тем, что сорвал попытку мятежа. Для всего этого не нужно было вылавливать, пользуясь армейской терминологией, фельдмаршала. Достаточно было устранить командующего здешней армией. А кто у нас командует армией заговорщиков в Шнееланде?

Верно. Двойник, он же Младший, самозванец, выдавший себя за младшего сотника Черной сотни по имени Ксавье.

Убить командира – разбежится армия…

Настоящий Ксавье на секунду задумался, нет ли в его желании прикончить мерзавца – личных причин? Желания отомстить? Или же это действительно необходимая часть плана по срыву мятежа?

– Может быть, выманить его вниз? – задумчиво произнес Кэтсхилл.

Кажется, нет ничего сложного в том, чтобы убить человека. Человеческий организм – механизм очень хрупкий, останови насос, перережь шланги, перекрой воздуховод – и всё. Однако когда нужно убить не человека вообще, а конкретного человека – задача крайне усложняется.

Во-первых, Младший не спускался вниз, к рабочим, обитая в верхних ярусах города-завода, проходя по ажурным стальным галереям, перечеркнувшим небо над головами. А если и спускался – то только тайком и для того, чтобы встретиться с сообщниками. Которые отнесутся без понимания к тому, что их командира на их глазах пытается прикончить какой-то паршивый иммигрант. Не станешь же объяснять, что ты вовсе не брумосец, а совершенно даже коренной уроженец Белых земель. Тем более что коренному уроженцу тоже никто не позволит тыкать ножиком в вождя восстания.

Во-вторых же, Ксавье не собирался убивать Младшего сразу. Нет, он не собирался давать волю темной половине своей души и замучить Двойника насмерть в качестве мести за… за что-нибудь. Хотя, возможно, пытать и придется… Ксавье собирался предварительно узнать у Младшего все, что тот знает о мятежниках. А то, что тот расскажет все, что знает – юноша не сомневался.

Драккенские вервольфы были большими специалистами в развязывании сколь угодно туго завязанных языков.

– Ну и как мы его выманим? На бутылку рома? На свист? На смазливую красотку?

– Кстати, с красоткой могло бы и получиться, – хмыкнул Макграт, развалившийся на кровати, – Я бы точно попался.

Морские пехотинцы и Ксавье – то есть, с точки зрения окружающих, пять бывших морских пехотинцев Брумоса – вели совет в комнате, которую занимал Макграт вместе с малышом Крисом.

– У нас нет красоток, – Кэтсхилл, чертивший план операции на листе серой бумаги, нарисовал карандашом несколько стрелочек и зачеркнул строку. Теперь смысл изображенной мозаики не понимал даже он сам. Остальные не понимали этого с самого начала и вообще не понимали, зачем Кэтсхилл что-то там рисует.

– Может, Криса нарядим девчонкой? – зевнул Миллер. Планирование не было его стезей, поэтому он откровенно скучал, в ожидании того момента, когда ему скажут, наконец, кого убить.

– Нет!!! – несчастного мальчишку не на шутку затрясло, глаза налились слезами, и он сжался в комок, обхватив ноги руками и дрожа от страха. Оно и понятно, если вспомнить, от ЧЕГО он сбежал из Брумоса.

– Миллер, не пугай Криса, – отмахнулся Ксавье, заслужив благодарный взгляд голубых глаз из-за острых коленок.

– Он просто подходит…

– Крис НЕ подходит, – отрезал Макграт, – И ты знаешь, почему. Еще варианты?

– Как говорят… где-то… не помню где, – произнес Ксавье – Если корове не принесли травы – корова отправляется за травой сама. Придется лезть вверх.

– Ты ничего не забыл, Найджел? Мы – морские пехотинцы, а не воздушные. Мы не обучены летать.

– Кто сказал – летать? Можно залезть наверх.

– Лазать по всяким верхотурам мы тоже не обучены.

– Кто сказал, что полезете ВЫ?

– Найджел, а ТЫ справишься?

– Своего первого «крестника» я убил в двенадцать.

Морские пехотинцы переглянулись.

– Найджел, ты обязательно расскажешь нам о том, чем зарабатывал на жизнь…

4

Да, галереи для руководства проходили высоко вверху, как тонкие стальные мосты. Но никто еще не смог придумать мост, висящий в воздухе. У каждого моста есть опора, и эта опора стоит на земле. На той самой земле, по которой ходят рабочие.

Возле решетчатой опоры номер семнадцать горел яркий фонарь, видимо как раз для того, чтобы кто попало не лазал по опорам, подобно обезьянам… Дзынь! И вот фонарь уже вовсе даже не горит, только осколки стекла со звоном просыпались на землю, да зашипел газ, выходящий из поврежденного светильника. Казалось бы, при чем здесь умение Миллера метать различные предметы… например, камни? И при чем здесь сам Миллер? И вообще – кто такой Миллер? Может быть, кто-то видел его рядом с фонарем?

Разумеется, на звон стекла вскоре из ночной темноты появились охранники, выругавшиеся нехорошими словами, после чего вызвавшие фонарщика, который, чихая и морща нос от запаха газа, заменил фонарь, так, что в темноте опора номер семнадцать простояла от силы минут десять.

Этого хватило.

Не успели еще осколки упасть на землю, как к стальному узору, устремившемуся ввысь, метнулась бесшумная черная тень.

Руки в черных перчатках из плотной ткани, ухватились за прутья, бросили вверх тело – и Ксавье, перехватывая стальные полосы, взмыл вверх, лишь чуть касаясь ногами прутьев опоры.

Несколько минут – и вот на галерее распрямилась темная фигура в мешковатой одежде.

Говорят, где-то на востоке живут люди-тени. Ловкие обученные убийцы, они носят темные одежды, прячущие их в темноте, проникают незамеченными в любые, сколь угодно тщательно охраняемые дома и убивают того, кто чем-то им помешал… ну или того, за кого им заплатили. Если верить легендам, каждый такой убийца носит на себе целый арсенал, от нескольких мечей, до набора метательных ножей причудливой формы.

Как же они называются…

Размышлениями о забытом названии этих восточных убийц была занята какая-то самая отдаленная часть мозга Ксавье, большая же его часть следила за тем, чтобы владелец этого самого мозга продолжал приближаться к месту, где жил Двойник… А самая большая часть раздумывала над тем, какая холера заставила его подниматься по стальной решетке на руках, если можно было опираться и на ноги? А теперь мышцы рук гудели и ныли, руки слегка подрагивали и, если дело дойдет до схватки – могут подвести? Чем он думал и перед кем красовался?

Кляня себя, Ксавье добрался по галерее до того места, где она охватывала балконом здание, в котором жило руководство заводом. Одно из.

Хорошая новость – окно квартиры Двойника совсем рядом, всего-то футах в десяти.

Плохая новость – это десять футов вверх.

Прижавшись к стене, Ксавье аккуратно ощупал ее и ухмыльнулся. Между кирпичами – широкие щели. В горах Драккена он знал людей, которые поднялись бы по такой стене быстрее, чем иной человек – по лестнице с перилами. Сам Ксавье, к сожалению, такими способностями – и настолько сильными пальцами – не обладал, но для чего дан разум человеку, как не для того, чтобы находить выход там, где тебя обделила природа?

Предплечья и кисти рук Ксавье были переплетены кожаными ремешками, к которым он сейчас привязал когти, выкованные из стали за небольшую плату одним из рабочих – грюнвальдским иммигрантом. Посовещавшись со своими приятелями-морпехами, юноша пришел к выводу, что иммигранта из Грюнвальда навряд ли успели завербовать «музыканты», а, значит, вышеупомянутые не узнают о том, что их невольный сообщник, вместо того, чтобы готовиться отравить охранников оружейного склада, заказывает себе какие-то непонятные когти. Он что, котом себя возомнил?!

Вот и окно, по причине холодной погоды – плотно закрытое, освещенное изнутри. Цепляясь когтями, Ксавье пододвинулся чуть ближе и осторожно заглянул внутрь. Комната. Спальня. Кровать. На тумбочке горит керосиновая лампа.

Никого.

Достать узкий нож – и вправду, как те восточные убийцы… как там их звали… с целым арсеналом пришел – осторожно просунуть его в щель, поддеть задвижку… Хорошо, что мы не в Брумосе, где окна открываются не как у людей – в стороны, а поднимаются вверх… Плохо, что архитектор этого здания явно был из Брумоса! И окно открывается вверх!

Толкнув вверх раму, Ксавье отчаянным рывком бросил свое тело внутрь комнаты. Перекатился по полу, сзади громко стукнула упавшая рама…

Слишком громко!

Послышались шаги и в комнату влетел…

Он. Двойник.

Ксавье сразу его узнал.

Двойник узнал Ксавье. Узнал человека, которого он утопил в реке несколько недель назад.

Линьгуй они назывались, вдруг вспомнил Ксавье название восточных убийц. Лесные призраки.

Глава 60

5

Насколько помнил Ксавье, лесные призраки-линьгуи носили маски демонов. Чтобы дополнительно напугать своих жертв. Пусть те потратят несколько лишних секунд на то, чтобы прийти в себя, чем на то, чтобы подготовиться к отражению атаки. Но, скорее всего, это была все же легенда: опыт вервольфа говорил о том, что бродить ночью по лесу в маске, которая закрывает тебе половину обзора и норовит сползти при резком движении – не самая лучшая идея.

Кэтсхилл не слышал о линьгуях, но использовал тот же подход, предложив Ксавье разрисовать лицо под утопленника – юноша все же рассказал о том, что именно Младший был тем, кто пытался убить его, сбросив в реку – дословно сказав, что это позволит выиграть несколько секунд, пока жертва придет в себя. Возражения, что грима у них нет, Кэтсхилл не принял, за полчаса пройдя по комнатам рабочего общежития, порывшись в своих вещах и смешав добытое в нескольких крохотных мисочках, он получил несколько красок для лица, каковые с энтузиазмом принялся наносить на Ксавье. При посильном участии остальных членов своей команды, которые, разумеется, не согласились упустить такой аттракцион.

– Ну как? – Кэтсхилл протянул своей жертве овальное зеркальце.

Ксавье посмотрел на свой новый облик. Изжелта-белое лицо, темные круги вокруг глаз, ярко-красные губы, растянувшиеся в нарисованной зловещей ухмылке… Темные волосы юноши отливали зеленым. Будь времени чуть побольше – Кэтсхилл наверняка придумал бы, как нацепить на него водоросли и пиявок.

– Похож на утопленника?

– На шута я похож. Только колпака с бубенцами не хватает.

– Так… Колпак мы сейчас быстро сошьем, а вот бубенцы… У нас лишних нет.

– Стоп-стоп! Не надо колпака, я пошутил.

– Да? А может все же – с колпаком? Шут-утопленник – да твой Младшенький помрет от испуга раньше, чем успеет сказать «мяу».

– Мне как раз нужно, чтобы он не помер, пока не промяукает все, что мне нужно знать. Стирай красную помаду, рисуй черную.

6

Облик бледного утопленника с черными губами и черными пятнами вокруг глаз получился настолько убедительным, что Младший замер в дверях, как будто пронзенный ударом молнии. Оно и понятно: заходишь в свою спальню, в которой были закрыты окна и двери, да и находится он на четвертом этаже, а там медленно распрямляется, как будто вырастая из пола, черная фигура с белым лицом…

Лицом человека, которого ты собственноручно утопил.

Нет, через несколько секунд Младший пришел в себя и начал действовать, выхватывая из кармана револьвер. Но эти несколько секунд…

Ох уж, эти несколько секунд. Казалось бы – крошечный промежуток времени, а сколько всего успевает произойти за него. Например, Ксавье успел подскочить к своей жертве и резко ударить в лоб рукояткой ножа, так и зажатого в руке.

Глаза Младшего закатились, и он опустился на пол.

7

Очнулся фальшивый сотник Черной сотни быстро. И понял, что он влип в крупные неприятности.

Младший был привязан к собственной кровати, растянутый на ней, как лягушка, которую мучает жестокий ребенок. Рот завязан, так, что остается только мычать. А над ним нависает жуткое лицо мертвеца.

– Ну здравствуй, Ксавье.

– М? Ммм! Ммммм!!

– Что ты там говоришь? Ты не Ксавье?

Быстрые кивки.

– Правильно. Ксавье – это я.

– Мммм! Ммммм!

– Да, ты верно понимаешь, если я смогу доказать, что настоящий Ксавье – это я, то у тебя будут большие неприятности. Да, еще большие, чем сейчас. Хотя и сейчас, знаешь ли, тебя ждет мало приятного.

Ксавье поудобнее уселся на стул и закинул ногу на ногу, рассматривая свою жертву и поигрывая ножом. Рассказывать Двойнику о том, что, случись чудо и ворвись сюда охранники Штальштадта, то проблемы обрел бы он, Ксавье, а никак не его Двойник. Просто потому, что Двойника знают и для охранников он – свой. Можешь не успеть доказать, что ты настоящий…

– Видишь ли, я знаю, что вы собираетесь здесь устроить…

– Мммм!

– Да, знаю. Но, к сожалению, не во всех подробностях и не всех вовлеченных. Вот ты мне об этом и расскажешь.

– Мммм!

– Нет, «расскажешь», в данном случае – фигура речи. Я не обладаю научным складом ума и не хочу проводить эксперименты, чтобы узнать, будешь ли ты послушным мальчиком и станешь ли кричать и звать на помощь, стоит мне освободить твой рот. Вот твоя рука, которой я оставил некоторую свободу, вот карандаш, вот бумага, вот книжка какая-то… «Прелестная Гвендолин или томление плоти»? Серьезно?! Ладно, сейчас я положу рядом с тобой прелестную Гвендолин, положу сверху бумагу – и начну задавать вопросы. А ты будешь на них отвечать. Но перед этим, чтобы сэкономить нам обоим время, я расскажу тебе кое-что о себе. Видишь ли, я – из Драккена. Слыхал о таком? А о драккенских вервольфах? Вижу, что тоже слышал. Догадываешься, к чему я клоню? Все верно, я – один из вервольфов. А знаешь ли ты, что делают вервольфы Драккена с теми, кто не отвечает на их вопросы? Ничего страшного, я сейчас расскажу…

И Ксавье начал рассказывать.

Спокойным, несколько даже скучающим голосом он рассказывал вещи настолько ужасные, что кровь застыла в жилах даже и у более смелого человека, а от омерзения стошнило бы даже смотрителя анатомического театра. Упомянутый когда-то давным-давно в быстром допросе брандского извозчика «драккенский галстук» на фоне того, что сейчас выслушивал Младший, был вещью практически безобидно и где-то даже гуманной. И самым страшным в этом рассказе было то, что выражение лица Ксавье при этом без всяких угроз говорило о том, что он знает, как ЭТО сделать, делал ЭТО раньше, и, самое пугающее – готов сделать ЭТО со связанной жертвой в случае необходимости.

– …итак, выбор за тобой. Либо ты рассказываешь мне все, что я хочу узнать, либо ты испытываешь на себе вервольфовские придумки и все равно все рассказываешь. Только во втором варианте в этой комнате, залитой кровью и воняющей горелым мясом и содержимым кишечника, наутро останется твое мертвое тело.

Ксавье не стал рассказывать о том, что мертвое тело останется здесь и в первом варианте. В конце концов, гуманистов среди вервольфов не водилось никогда.

Г��ава 61

Беренд

Гнеден

3 число месяца Монаха 1855 года

Цайт

1

Голову прострелило болью. Цайт мысленно поморщился, чувствуя, что не может пошевелиться. Его что, связали? А, нет, он же сбежал от преследующих его фальшивых полицейских, пришел в дом к одной местной жительнице… Да, точно, она накрыла его тяжеленным одеялом, оно давит сверху, вот он и не может пошеве…

Стоп.

Он не сбежал. Его поймали.

Цайт вспомнил. Да, он сбежал, да, он дошел до деревни, да, его приютила милая женщина… Одеяло тоже было. А потом его как-то смогли найти. Он попытался вырваться, и его оглушили ударом по голове. Не зря она так болит… Так что, видимо, он все же связан…

Юноша осторожно попытался шевельнуться. Точно, связан, веревки врезаются в тело. Хотя связан он, надо признать, мастерски: путы не сдавливают конечности, не перекрывают ток крови, но и не позволяют сбросить веревки. Бессознательным связывали, когда мышцы расслаблены…

Так, а где он? И что за голоса слышны?

Он – на лодке, ну или на корабле… на судне, в общем, судя по покачиванию и еле слышному пыхтению паровой машины. А разговоры…

– …a tot khott sprosonja a tut zhe podkhwatil “Chshistaja prawda ja sam widal kak u nikh petun wolochshil polmesjatza kak krajushku”. Potomu ego ii prozvali Podlygalom…

Что-то на берендском, не понять…

Цайт мысленно поклялся обязательно выучить берендский, хотя бы немножко, чтобы не чувствовать себя глухим и немым. Хотя, как говорят, знал бы, когда угли упадут – от пожара бы застраховался. Служба в Черной сотне – вещь непредсказуемая, сегодня тебя в Беренд занесло, а завтра – в Лесс, будь он проклят, или в Перегрин… Не подготовишься. Не зря в школе на улице Серых крыс им давали знания буквально обо всем…

– Ты нет спать, – произнес голос с сильным берендским акцентом над головой Цайта, – Ресница дрожать. Открыть глаз.

Ну что поделать, притворяться бесчувственным уже глупо. Цайт открыл глаза.

Комната… или как там они называются у моряков? Каюта? Кубрик? Бублик? Комната, в общем, на корабле – узкое помещение, два яруса узких коек. На одной из них, на нижнем ярусе, лежит он, Цайт, напротив него сидят три человека. Один как раз и обращался к юноше.

На разбойников, на бандитов, вообще на преступников нисколько не похожи. Тяжелые, чем-то резко пахнущие сапоги… какой-то прогорклый жир, что ли? Черные штаны, темные рубахи, то ли вишневые, то ли бурые, в свете одинокой керосинки, покачивающейся под потолком, не разобрать. Жилетки, у одного – с блестящими металлическими пуговицами, у остальных двоих – то ли роговые, то ли деревянные. Бороды, расчесанные на обе стороны темно-русые волосы, светлые глаза. Крестьяне, похоже…

Это плохо.

Горожанин может пощадить пленника, если тот ему понравится, конечно, не отпустит подобру-поздорову, но, случись пленника убить – рука может дрогнуть, а то и вовсе не подняться. У крестьян не так. Они сызмала привыкли резать поросят, овец, рубить головы курам и уткам, так что, хоть сколько ты ему нравься – при необходимости он тебя так же спокойно зарежет, как режет борова, которому еще вчера чесал холку.

Цайт подумал, что не хочет, чтобы его резали как борова.

Как назло, на глаза ему попался здоровенный нож с рукоятью из оленьего рога, воткнутый в стол, рядом с половиной каравая хлеба. Цайт понял, что, скорее всего, именно этим ножом его и зарежут.

Если он будет плохо себя вести. Например, откажется рассказывать секрет серебряного штейна.

– Кушать, вайс? Пить? – по-доброму спросил один из бородачей.

Вайс? Что еще за вайс?

– Пить.

Что-то за краем поля зрения Цайт забулькало.

– Kak on pitt budet? Ruki zhe swjazany.

– Mitroshka skazal chshtoby ne razvjazyvali khitryj sbezhatt mozhet

– Muchshitt tozhe nekhorosho zhiwaja zhe dusha zhe zh…

Похитители о чем-то заспорили на своем непонятном языке, может, решали, стоит ли тратить на него глоток воды, а может прикидывали, зарезать его сейчас или подождать до темноты.

Кстати, а какое сейчас время дня?

– Сейчас день? – хрипло спросил он. Пить и вправду хотелось со страшной силой.

Бородачи прекратили осуждение, посмотрели на Цайта, затем переглянулись:

– Chshto on skazal?

– Ne po nashemy.

– Grozitsja wrode

– Net sposil chshtoto

– Tochshno grozitsja. Otpustite goworit a to khudo budet. Najdut was goworit gde khochsheshh ii gorlo pererezhut

– Erundu ne meli

Самый молодой из бородачей и самый говорливый получил подзатыльник от самого старшего – по крайней мере, борода у него была самой длинной – после чего старший наклонился к Цайту:

– Что вопрос?

Путем некоторого напряжения больной головы Цайт понял, что его спросили, о чем он спрашивал.

– День? – спросил он.

Бородачи опять заспорили:

– Chshto on sposil?

– Denn, goworit

– Chshto den-to?

– Mozhet khochet uznat kakoj sejchshas denn?

– Kak po wajskomu wtornik?

– Ne znaju

Старший повернулся к Цайту, который начал подозревать, что отвечать ему не собираются, а, видимо, издеваются:

– День, – сказал он, – Два.

Два дня прошло?!

– Два дня?!

Бородач почесал в затылке:

– Нет два день. Ночь день.

Цайт запутался и решил не перегружать ни свой мозг, ни мозг пленителей:

– Пить.

Прежде чем он успел испугаться, бородач выдернул нож из столешницы, и одним движением перерезал веревки на руках. После чего протянул глиняную кружку, расписанную сине-зелеными драконами, а, может, и лошадьми – опознать эти создания, вышедшие из-под кисти деревенского гончара, было сложновато.

– Пить, – ободряюще кивнул бородач, – Mors.

Цайт дернулся. Он вспомнил, что на древнеэстском слово «mors» означало «смерть».